Пиши обо мне

Последний раз Даниил был у Катерины дома пару недель назад, когда хоронили Михаила Романовича. Ничего в её комнате не изменилось. Мебели было мало. Стол. Тумбочка. Кровать. Главной гордостью был большущий шкаф с двойным дном — туда были упрятаны дневники Лестера и прочие ценные бумаги. На стенах висели работы Катерины в разных стадиях готовности — от законченных полотен до маленьких набросков, приколотых ненадолго. Катерина не стеснялась своих работ, но и не любила их, вешала их на стены только для того, чтобы стены не были голыми. В основном это были портреты знакомых и друзей. Некоторые портреты были довольно старыми, некоторых людей, которые для них позировали, уже не было в живых. Даниил нашёл и портрет Лестера, а рядом — себя. Они были размытыми силуэтами, как и все люди на портретах у Катерины, но у Даниила были особенно тщательно проработаны вьющиеся локоны, а у Филиппа Николаевича, изображённого в профиль, подчёркнут нос и скулы. В комнате было совсем не заметно присутствие ещё одного человека — Маши. Только приглядевшись, можно было заметить у стены её кровать со сваленными на ней учебниками. Эта деталь всегда особенно ранила Даниила, когда он приходил к Катерине. И теперь воспоминание о детстве, где у Даниила была своя отдельная комната, свой уютный уголок, причинило лишнюю боль. — Чай? — спросила Катерина, хотя выбора и не было. Они сели за рабочий стол Катерины, согревая обмороженные лица над кружками чая. Даниилу показалось, что Катерина всё же добавила туда что-то алкогольное. Во всей квартире было на удивление тихо, за окном темно, и Катерина могла отчётливо слышать, как тяжело дышит Даниил. — Расскажи мне, — сказала Катерина неопределённо, имея в виду, быть может, тетрадь, лежавшую на коленях Даниила. Даниил отстранился от неё. — Что тут рассказывать… — Ты очень много говорил с ним. И никто не знает, о чём, даже я. Пожалуйста, расскажи, я же вижу, как тебя это ест. — Это будет тяжело… — прошептал Даниил, но тут же оборвал себя: — Он… ему было так страшно за меня. Он старался это скрыть, но я же видел. Он рассказал мне так много. Пока он умирал, мы говорили о такой чепухе, и мне казалось, что это всё не о том… но на самом деле… в эту чепуху он примешивал очень важные вещи. Ты знаешь, как он делал в своих рассказах… Чай стыл, пока Даниил вспоминал их разговоры, чтобы как можно лучше всё объяснить. — Ему больно было говорить, и он говорил мало и кратко. Поэтому, наверное, я каждое слово запомнил. У него была двоюродная сестра. Ты знала? Лидия. Он очень мало говорил мне о ней ещё в начале нашего знакомства, но она — во всех его ранних стихах. Он никогда её не забывал. Она была его подругой. Всего на пару лет младше него, очень умная девушка… Он говорил, что я на неё похож, а я, идиот, никогда о ней не спрашивал, стеснялся. Оказывается, она рано умерла. В девятьсот пятом её убили, перепутав с кем-то другим. Непонятная и тёмная история. Ему было очень тяжело, эта утрата… она окрасила в чёрный все его ранние стихи. Конечно, его стихи были «мрачные», не могло быть иначе! Он любил её, и все стихи посвящал ей. Потом познакомился с Итальянским. Тот ему очень помог, вытянул из ямы, познакомил с правильными людьми, помог напечатать первую книгу… А потом появился тот… «кавалер». — Даниил не потрудился порыться в памяти, вспомнить его имя. — Роман Филиппа с ним длился несколько лет. Он бросил Филиппа, когда началась война. Потом, после революции, уехал, обосновался в Париже… это мы все и так знали. Но… уже в больнице Филипп рассказал мне, что «кавалер» неоднократно звал его с собой. И из Парижа слал ему письма с предложениями… нет, даже с мольбами сбежать из России и приехать к нему. «Филипп, я не могу жить, зная, что ты гибнешь там…» «Филипп, приезжай сюда и всё будет так, как раньше…» У него было единственное условие: чтобы Филипп оставил меня здесь и навсегда забыл. Филипп никогда не согласился бы на такое. Он сжигал эти письма. И он с таким стыдом говорил мне об этом… Почему, почему он никогда раньше мне про это не рассказывал?.. лучше бы он уехал… Даниил понимал, что лучше было бы остановить эти размышления, не говорить Катерине лишнего. Но она сидела неподвижно, глядела застывшими глазами и слушала внимательно, и Даниил махнул рукой: — Все знают, что до меня у Филиппа было много мужчин. Я всегда немного ревновал к прошлому. И в то же время думал: лучше бы он был с кем-то из них. Может, с кем-то ему было бы лучше. Прямо сейчас он мог бы жить где-то во Франции или Англии с каким-нибудь эмигрантским художником, и его сердце было бы здоровым. Насколько сильно он измучился, только подумай: как он измучился, если, будучи действительно ещё далеко не стариком, умер из-за своих страхов… Это так странно… почему он остановился на мне? Ещё тогда, в Москве. Я был обычным семнадцатилетним мальчиком. Почему Филипп полюбил его? Зачем связал с ним всю жизнь? Я был обычным… — Чушь, — фыркнула Катерина. — «Почему полюбил», «почему полюбил»… а у меня ты не хочешь спросить, почему я тебя любила? Ты был умнейшим из всех семнадцатилетних мальчиков Москвы. Этим и меня очаровал, а потом и его. Ну и роскошными кудрями, наверное, тоже… Даниил дёрнулся, усмехаясь. — Да… Я знаю, что он любил меня и даже был счастлив со мной. Но ты знаешь, он был самым настоящим «поэтом». В том смысле, что он мог во всём находить счастье. Я так не умею. Потому я и не поэт. Как-то раз в больнице, заходясь кашлем, он сказал, что счастлив. И ещё сказал, что был счастлив даже тогда, когда ждал моего возвращения из тюрьмы. Даниил никогда не считал, что заслужил эту любовь. Он и не знал, сколько раз за свою жизнь подумал: «Я не заслужил Филиппа». — Все свои последние силы он истратил на разговоры со мной и на эти стихи. — Даниил постучал пальцем по тетради. — Те, которые я записывал под его диктовку, прекрасны. Он не писал так красиво и ясно много лет. А те, которые он писал сам, я даже не могу прочитать. Я знаю, что мне будет слишком больно. Я ношусь с этой тетрадкой, но никогда её не открываю. Даниил вдруг схватил Катеринино запястье и прошептал: — Пожалуйста, прочтём их вместе. Я весь как разорванный, кажется, что вот-вот сдохну. Я не хочу умереть, так и не узнав, что там. Немного напуганная, Катерина всё же засмеялась. — Ещё один взялся предсказатель своей смерти. Успокойся… Она бережно забрала у него тетрадь и открыла первую страницу. — Очень неразборчиво… — Это он сам писал, без меня, — закивал Даниил. По буквам разбирая слова, Катерина прочитала стихотворение вслух. Даниил шумно выдохнул. — Читай их все. И Катерина читала. Продираться сквозь несовершенства почерка двух мужчин было мучительно, особенно под конец, когда строчки, написанные Даниилом очень мелко ради экономии бумаги, сливались в сплошной кудрявый узор. Иногда Катерине приходилось интуитивно догадываться, что за слово там написано. Ей казалось, что некоторые строчки она уже где-то слышала, они звучали как фразы, которые когда-то произносила и она сама. Она читала, и ей казалось, что конца этой боли не будет, что тоска по умершему не утихнет, что жалость к Даниилу так и будет травить. А стихи говорили об обратном. «Всё пройдёт, ты сама это знаешь», — многократно повторяли распутанные карандашные завитки. Кто-кто, а Катерина точно знала. Дочитывая последние стихи, она уже не вдумывалась в слова. Она думала о том, что последует за всем этим трауром. Он всё же закончится. Продолжится жизнь. Даниил ещё пару дней назад говорил, что Николаевы разъезжаются, их комнату могли бы занять Катерина и Маша. Хотя, конечно, было бы проще Даниилу переехать к ним. Только бы Даниила не арестовали. Если не арестуют в ближайшие месяцы, значит, всё будет хорошо. Можно съехаться, можно жениться, можно и не менять ничего. Только жить. Ради кого? Теперь, получается, им обоим остаётся жить только ради Маши. — «…И дал ему имя, что рифмуется со словом “любил”». — Катерина опустила тетрадь на колени. — Это всё. Даниил кивнул. Открыв глаза, он увидел, что Катерина плакала. Он сам не знал, почему не заплакал. Он обнял Катерину и поцеловал в мокрую щёку. — Спасибо. — Теперь тебе не страшно будет разрываться и умирать? — спросила Катерина, всхлипнув. — Не страшно. Катерина тихо смеялась. — Это же всё о нас, — произнесла она то ли вопросительно, то ли с уверенностью. — Все эти стихи. В них про тебя, про меня, про Машу. Они такие… дурацкие, господи. Он как будто написал их нам в утешение. Даниил ещё раз кивнул. Даже этот простой жест давался им обоим тяжело. Они сидели полуобнявшись, близко друг к другу, и смотрели в открытую тетрадь на Катерининых коленях, опустив тяжёлые головы. — «Греть из-за ворота жаром»… «Медовая краска… на рукавах»… — проговорила Катерина. — Это про меня. Катерина всегда была очень горячей. Даже сейчас Даниил чувствовал жар её груди и шеи под шерстяным воротником. Он вспомнил, что когда-то, уже очень давно, он называл Катерину своей возлюбленной и больше всего на свете любил засыпать, положа голову на её огненное плечо, пока её чёрные волосы смешивались с его каштановыми. Медовые оттенки были у Катерины любимыми. Она использовала их редко: когда рисовала глаза Даниила и платьица Маши. Даниил помолчал и проговорил: — Филипп тебя очень любил. И твои рисунки, и твоё отношение к нам, и то, как ты говоришь. И твои руки. Всё в тебе. — Да знаю я. — Катерина со злостью смахнула с щёк новые слёзы. — Хорошенькое дело — в стихах мои грязные рукава увековечивать. А вот это… про поезд и обещания… о тебе, да? О тебе. — Да. Обо мне. — Даниил попытался засмеяться. — Как это в духе Филиппа! «Я умру, но оставлю друзьям милую книжечку стихов о них, чтобы им было чем занять себя скучными зимними вечерами». Катерина засмеялась, отчего Даниила всего затрясло. Смех Катерины разбил мёртвую тишину комнаты, и, пока эта женщина была рядом, Даниил почти не чувствовал боли. Они долго сидели, не убирая спасительных рук с плеч друг друга, перечитывая отдельные строчки и раздумывая, о чём и о ком то или иное стихотворение. Это было как в старые добрые времена, когда они втроём сидели и читали Булгакова, Чехова, Куприна, Шекспира, новомодные романы и редкие заграничные журналы… и ничего, что теперь их осталось двое. — И всё же, я бы не сказала, что эти стихи такие уж «милые», — заметила Катерина. — Тот, который про обрубленные пальцы и ломание костей, не очень милый. — Филипп без этого не мог. — Даниил улыбнулся и покачал головой. — Катя, как ему было страшно в последние дни… постоянно страшно за меня. Он казался спокойным, он был спокоен почти всегда, но иногда у него были припадки бреда. Он начинал тараторить, что со мной что-то случится ужасное. Что меня арестуют, замучают. «Заставят тебя пить чернила…» — много раз это повторял. Он брал мои руки в свои… — Даниил посмотрел на свои восковые ладони. — Брал и смотрел на эти лапы, как на драгоценность. Катя, прочитай ещё раз про пальцы и кости… И она читала. И Даниила уносило этими рифмованными строками всё дальше, дальше. — Я такой дурак, — прошептал он. — До последнего не хотел верить ему. Он пытался попрощаться со мной, а я твердил своё, «ты не умрёшь», «тебя тут вылечат»… я такой идиот, Катя. Он ведь так и не сказал ничего, что нужно было. Что обычно говорят при прощании. Слишком боялся признать, что Филипп действительно умирает. А получилось так, что он попрощался и помахал рукой, а Даниил ничего не ответил и прошёл мимо. Даниил в конце концов заметил, что уже поздно, и забеспокоился: Машу ведь давно нужно было забрать из гостей. Но оказалось, что Катерина оставила Машу у её подруги до завтра. Даниил мрачно кивнул. — Что? — нахмурилась Катерина. — Ничего. Просто ты… кажется, что мало внимания ей уделяешь. Но я понимаю, время… Он снова задумался о том, что действительно мог бы жениться на Катерине. Хотя бы ради Маши. Представилось, как они втроём живут — неважно, у него или у неё — как обычная, на первый взгляд, семья. Отец и муж, конечно, из него не лучший: дважды был арестован, работу найти не может. Но и с таким можно жить. — Да. — Катерина не хотела обсуждать то, какая она плохая тётка, она и так это знала. — Так что? Ты домой? Или останешься? — Нет, — он покачал головой. — Пойду домой. А завтра… завтра обязательно схожу на кладбище. А вечером снова к тебе, хорошо? — Он посмотрел на шкаф. — Я хотел бы прочитать все его дневники. И все эти стихи перечитать ещё раз. Знаешь, я оставлю эту тетрадь у тебя, ладно? Положи её тоже в шкаф. Я очень за неё боюсь. — А за меня ты не боишься? — фыркнула Катерина, и они вышли в прихожую. — Придут ко мне с обыском, найдут все эти дневники, и тоже арестуют… — Вряд ли найдут. Даниил надел пальто и подошёл к двери, но тут же обернулся, подошёл к Катерине и снова обнял её. Он опять вспомнил пятнадцатый год, когда он встретил Филиппа и ради него бросил свою чудесную Катеньку. Как она смотрела на него своими злыми зелёными глазами, когда он говорил ей, что им нужно расстаться. Как она даже не смогла ничего сказать от обиды. И каким опустошённым чувствовал себя Даниил, когда уже в Петербурге, живя с Филиппом, получил от Катерины письмо: «Я еду к тебе. Не могу без тебя жить и творить, так уж вышло. Мне нужно тебя увидеть». Катерина надеялась вернуть его. Она любила его. Даниил тогда думал, что объяснит ей всё, что она уедет обратно в Москву и найдёт счастье с кем-то другим. Он никогда бы не подумал, что она останется в Петербурге. Что она простит его с поразительной лёгкостью. Станет подругой ему и Филиппу. Самой лучшей подругой. Он только теперь видел, как постарела Катерина. Траурная шерстяная кофта была чернее её волос, кажется, уже седеющих. Не было уже девичей бойкости, лёгкости, злости, да и быть не могло. Тело отяжелело, располнело. Молодая зеленоглазая красота превратилась в красоту томную, землисто-блёклую, усталую. Жизнь Катеринина растрачена, сердце каменеет от утрат. Её рукам, рукам прирождённой художницы, нанесли жуткую обиду, вручив вместо кистей швабру и тряпки. Её всю жизнь только и делали что обижали. А она и сама не согнулась, и столько лет не давала пропасть своим драгоценным Даниилу и Филиппу. — Спасибо тебе за всё, — Даниил прошептал в воротник. — Да хватит уже. — Катерина поспешно отодвинула его за плечи. — Ну. Прощай. Даниил ушёл, и Катерина весь оставшийся вечер рисовала.

***

Выйдя с Лермонтовского проспекта на проспект, который по привычке называли Троицким, Даниил понял, что не помнит, куда идти. Стало страшно и жутко, от мороза затрещала голова. Проспект был пуст, и Даниил беспомощно оглядывался по сторонам. Он видел только грязно-жёлтое ночное небо, тёмные дома и синие купола Троицкого собора с блестящими звёздами на них. Пришлось опереться на стену одного из домов на минуту: показалось, что земля уходит из-под ног. Даниил тяжело дышал и смотрел на этот собор, стоящий через дорогу. Белые колонны, синие купола, серебрящиеся звёзды. Он вспомнил, что однажды они с Филиппом заходили в этот собор из любопытства. Там было красиво, по крайней мере, двадцать лет назад. Проспект был пуст. Даниил был один. Он подумал, что, наверняка, точно так же себя чувствовала Катерина, когда видела этот собор. Ведь столько лет именно по этому проспекту она возвращалась домой после визитов к Даниилу и Филиппу. Одна. В лучшем случае — с Машей. Конечно, конечно. Вот почему и в своих последних стихах Филипп несколько раз упоминал это место. Хотелось вернуться к Кате. Стараясь больше не смотреть по сторонам, Даниил добирался домой целых полтора часа какими-то кружными путями. Его трясло от мороза, но он этого не замечал, только, открывая двери, удивился, что совершенно не гнутся пальцы. Тихо, чтобы никого не разбудить, Даниил прошёл в ванную отогреть руки в тёплой воде. Трудно было согреть ледяное кольцо, а снять с распухшего пальца уже не получалось. Пошёл в свою комнату, сел за стол, сидел так очень долго. Было два часа ночи, и Даниилу всё равно не хотелось спать. Он не мог даже попытаться встать со стула, раздеться и лечь. Он просто сидел, думал и ждал, когда уже придёт усталость и сонливость, чтобы этот день мог закончиться. Может, действительно стоило остаться у Катерины. Может, зайти к Лёвушке? Даниил видел свет, бьющийся из-под двери его комнаты, значит, он тоже ещё не спал. Отчего? Может, тоже тосковал. По сестре, которая недавно уехала. Некоторые близнецы крайне болезненно переживают разлуку друг с другом, Даниил слышал об этом. Каким страшным был этот день. Даниил всегда надеялся, что они с Филиппом умрут примерно в одно время. Не обязательно в один день, как в сказках, но всё же. Как назло, у Даниила было слишком хорошее здоровье. Он вспоминал похороны. Свои слова у могилы. Вспомнил, что в одной из поэм Лестера слово «любил» рифмовалось с «хоронил». Так просто — любил, а потом бросил комок грязи в крышку гроба. Так сильно его любил столько лет, а на похоронах городил какую-то чушь. Не мог сказать ничего стоящего на прощание. Всё не то. Ведь Даниил знал, знал Филиппа, за эти годы всё понял и во всём разобрался, как бы ни было сложно понять поэта, который привык просвечивать чужие души своим «профессиональным» взором, а свою душу ото всех скрывать. И эти последние стихи — после них не осталось ни одного вопроса. Почему любил, за что, зачем, почему прожил жизнь именно с ним, любимым Даней, а не с кем-то другим. Да, Даниил теперь знал Филиппа, как себя, но рассказать никому не мог. Даниил слишком много об этом думал. Хотелось уже подумать о чём-то другом. Хотелось, чтобы завтра с утра пораньше Ольга пристала к нему с требованиями погасить долг по электричеству, чтобы он мог подумать об этом, а не о своей потере. «Потере»? Даниилу не верилось, что эта потеря — навсегда. Даже своё кольцо чуть ли не оставил на пальце покойника, чтобы по пустой ладони было ясно: нет больше Филиппа. Так странно. Всё это время Филипп был рядом. Жил в этой самой комнате. Спал на этой кровати. Они никогда не разлучались надолго. А когда их разлучали силой, мучились друг без друга. И каким чудом им удалось перенести две войны и две революции, живя в одной и той же квартире столько лет? Да и семьи Владычиных и Николаевых продержались тут долго. Будто высшая сила до поры до времени берегла эту квартиру. Филипп был рядом, и Даниил упустил столько возможностей сказать ему, что ценит это. В последний год он обращался с Филиппом так, будто и вовсе не любил его. Поднявшись, Даниил схватил с тумбочки карандаш, открыл выдвижной ящик комода, отыскал чистый листок. Он попытался представить, что Лестер просто уехал. Предположим, в Москву. Погостить у того самого режиссёра, как будто тот ещё жив. Даниил зажмурился, пытаясь представить, что похорон не было, не было потери и боли, а есть только лёгкая тоска. Да, Лестер ненадолго уехал. А Даниилу не больно, он просто скучает. «Филипп, я думаю о вас каждую минуту, — написал Даниил. — Вы и сами это знаете. Считаю дни до вашего возвращения.» Подумав, Даниил зачеркнул последнюю фразу и написал вместо неё: «Надеюсь, вы проводите время так, как вам и хотелось — наслаждаетесь выставками и театром. Не печальтесь обо мне, поверьте, я справлюсь с тоской и найду, чем занять себя. Мы с Катей будем ещё чаще видеться теперь (хотя куда чаще?). Я очень счастлив, что она есть у меня. Не представляете, как я благодарен ей за всё, что она для нас сделала. Она лучший мой друг, так же, как и ваш, и она тоже шлёт вам приветы. Очень хотелось бы быть с вами сейчас, но если вы решили отправиться в путешествие в одиночку, значит, так нужно. Надеюсь не свести вас с ума своими надоедливыми письмами. Жду вас. Жду, когда смогу снова с вами увидеться, прижать к груди обе ваши руки и поцеловать вас. Прощаюсь и обнимаю и целую вас крепко.» Глаза жгло. Нет, на этом закончить не получится. «Ты представить себе не можешь, как мне плохо.» «О такой боли даже в твоих стихах не написано.» «Я очень хочу приехать к тебе. Нет сил больше ждать.» «Мне нужно сказать тебе многое. Про мою болтливость ты всё понимаешь. За столько лет я не наговорился с тобой.» Зажав рот рукой, Даниил закончил письмо: «Если бы я мог, я бы сказал тебе сейчас всё то, что говорил много лет назад, когда мы гуляли по московским улицам, и когда сидели в поезде, когда мне было семнадцать и всего меня пронзила любовь к тебе. Я повторил бы каждое своё слово. Всё было правдой. Да, я клянусь тебе. Всё, что тот наивный мальчик говорил тебе о своей вечной любви, оказалось правдой.» Последняя точка превратилась в длинную чёрную полосу: карандаш выпал из руки. Вот и всё. А некому это посылать. Некому обо всей этой любви рассказывать. Всё это теперь оставляй при себе и храни. Пусть некуда уже деть воспоминания. Как в пятнадцатом году ехал с ним в пустом купе на поезде в Петроград и краснел от поцелуев. Как незадолго до «свадьбы» поехал с ним в Царское село и ходил по оснеженному парку. Как в восемнадцатом заходил с ним в собор из чистого любопытства и озорства, а в итоге прослезился от воспоминаний о детстве и походах в церковь с отцом. Как в двадцатых ездили в Финляндию, и там были написаны лучшие их совместные работы. Как несколько недель назад стоял на коленях у кровати его, уговаривал не волноваться и прижимался щекой к жёсткому плечу. Кому всё это будешь рассказывать — Катерине, и без того изведённой своими и чужими бедами, или, может, следователю, который будет тебя потрошить? А будет ли следователь? Будет ли очередной арест? Даниил много об этом думал. Не успели ещё похоронить Лестера, а Даниил уже стал думать о том, как устраивать свою жизнь без него. Ведь как-то придётся. Наверное, нужно просто подождать. Если его не арестуют в ближайшие месяцы, то, в самом деле, нужно сделать всё, как полагается. Жениться на Катерине ради Марии Павловны. Жить с ними, работать там, где позволят работать, ждать, когда уляжется боль, и ждать, когда получится написать тот чёртов роман, и ждать, когда времена изменятся и роман можно даже будет опубликовать. А можно и без романа обойтись и не писать его вовсе. Даниилу ничего уже не было нужно. Жили же они с Филиппом без целей, без стремлений, без всяких надежд на возвращение в мир литературы. Значит, точно так же можно жить и дальше. Вот и слёзы наконец полились. Даниил оплакивал каждую строку своего письма. Оплакивал каждый предмет этой комнаты. Как будто знал, что пришла пора прощаться и с ней.