Пиши обо мне

По сути, Филипп и Даниил сами создали и подписали свои смертные приговоры. Филипп сгубил себя своим дневником. Его убили мысли о том, что из-за его дневника арестовали почти всех его друзей и вскоре могли арестовать Даниила. А Даниил существенно облегчил работу следователей, в течение своей жизни создав несколько своих автобиографий. Как он и предсказывал, они были «пришиты» к его последнему делу. Делу 1938 года. Он был арестован в ночь после похорон. Буквально через пару часов после того, как написал письмо Филиппу. Он не успел сходить ни на кладбище, ни к Катерине. Он больше никогда не видел Катерину, Марию Павловну, Петра Итальянского, вообще никого из своих друзей и знакомых. Сначала его определили в общую камеру, потом почему-то кинули в одиночную. Теперь его единственным «другом и знакомым» был Михаил Романович — так звали человека, который вёл дело Даниила, допрашивал его. И избивал. Насколько Даниил понял, основанием для его ареста стали чьи-то ложные показания, выбитые такими же пытками. Кто-то заявил, что Даниил участвовал в некой террористической антисоветской организации. Но и о дневниках ему тоже припомнили. Даниила не могли не спросить, где находятся все остальные дневники Лестера: ведь полиция располагала только двумя, за тридцать седьмой год и за начало тридцать восьмого. Даниил бескомпромиссно заявил, что все свои дневники Лестер сжёг незадолго до смерти. Этот ответ, очевидно лживый, никого не устраивал. Если подогнать к задворкам тюрьмы несколько грузовиков, то за шумом заведённых моторов крики человека, которому ломают кости, действительно почти не слышны. Допросы и пытки продолжались с разной частотой несколько месяцев. Отпускать Даниила не собирались, но летом хотя бы перестали пытать. Переломанные пальцы больше не могли функционировать, а вот раны на лице почти зажили к середине июня — как подарок Даниилу на сороковой день рождения. Даниил хотел найти способ себя убить, но что-то его держало. Одиночество страшной камеры отупляло. Даниил вечно думал не о том, о чём следовало. Он не думал о спасении — не сомневался, что оно не придёт. Некоторое время его мучило желание написать что-нибудь. Мыслей в голове стало слишком много. Это были какие-то дикие стихи-молитвы. О чём? Всё об одном и том же, о любимом Филиппе. Даниил выпросил у следователя бумагу и ручку. Обрубками пальцев он карябал свою последнюю историю. Конечно, исписанный листок у него потом отняли, посмеялись над вычурными словами, и Даниил удостоился лишних ленивых тычков под рёбра — за бессмысленную трату бумаги. Визит к покойнику на кладбище, так и не осуществлённый, до последних дней Даниила был его мечтой. В снах он иногда видел надгробную плиту, гроб или самого себя, лежащего у могилы. И мысли о Катерине, конечно. Когда Даниил разговаривал «с самим собой», он бессознательно обращался к ней. Он даже не знал, жива ли она. А жива ли Маша. Живы ли Пётр с женой. Однажды из своей камеры Даниил услышал, как по коридору ведут человека. И он узнал его голос. Это был Лев. Соседский «мальчик», двадцатитрёхлетний парень плачущим голосом что-то говорил, спотыкаясь. «Родной…» — только и смог подумать Даниил. По обрывкам чьих-то слов Даниил понял, что Льва отпускают. В августе пытки возобновились. Появились какие-то новые подробности дела, чьи-то новые показания. Сначала били палками. Потом, зная об «особенности» Даниила, додумались сделать с ним то, что обычно делали с женщинами — связали и бросили в камеру с уголовниками. Хуже уже быть не могло, и нет смысла говорить о том, что после нескольких часов издевательств и изнасилований в нём не осталось ничего живого. Это было просто развлечение. Всего лишь дать кучке зверей изодрать человека в клочья. Всего лишь сделать это от скуки или злобы. «Я наверное скоро умру. Меня добьют», — думал Даниил под конец лета, лёжа на нарах в своей камере. На животе гноились две неглубокие царапины — один из насильников однажды пырнул Даниила какой-то железкой. Он чувствовал, что умирал. Он стал равнодушным к своей же боли — а она была во всём теле, в каждой конечности, подрубленной ножом или прижжённой сигаретами. Сердце долбило грудную клетку камнем. Филипп больше не приходил в снах, и Даниил тосковал по чему-то, чего не осознавал, ждал чего-то непонятного, обращал свои мысли чёрт знает к кому. «Посмотри, что они со мной сделали», — Даниил шептал это никому, в никуда, вытягивая к потолку руки, которые никогда не были настолько серыми и худыми. И никто не приходил, не жалел, не шептал в ответ: «My boy… my poor boy». Даниил умирал, но слишком много думал. Постоянно думал о многочисленных «если бы», и эти мысли только сильнее отстраняли его от самого себя — ты как будто думаешь о ком-то другом. Вот он, этот семилетний мальчик, Дэниел Хауэлл, сидит в поезде, едет в Москву, напуганный. Если бы его жизнь в какой-то момент пошла по совсем другому пути. Если бы его мама не решила уехать с ним в Москву. Всё сложилось бы иначе. Если бы не те проклятые яблоки, из-за которых умудрились поссориться родители. Оставшись дома, в Англии, Дэниел Хауэлл, сын далеко не бедного торговца, сидел бы сейчас в своём магазине в небольшом английском городке, а по вечерам возвращался бы домой, может, к жене и детям. Но всё это было не то. Чужое. Даниил, может быть, тоже немного поэт, потому что, оглядываясь на всю свою жизнь, понял: это было счастье. Он с нетерпением дожидался приговора и надеялся, что он будет смертным. Да, в лагеря его вряд ли отправят. Его пустили на мясо. Сил в нём больше нет, работать он не сможет. В сентябре тридцать восьмого года в Левашове, близ Ленинграда, была расстреляна группа людей, осуждённых по так называемому «ленинградскому писательскому делу». Даниил был среди этих писателей. Никто из них не делал того, в чём их обвиняли. Все они захоронены на Левашовском кладбище. Это всё, конечно, закончится. Эти расстрелы станут всего лишь «историей». Спустя десятилетия станут вспоминать тех, кого пулями из этой истории стёрли. Многих репрессированных реабилитируют, и Даниила в том числе. От Даниила почти ничего не останется. Навсегда сгинут в архивах НКВД и его последнее письмо, и та древняя записка, найденная им в кошельке. Кольцо останется в земле вместе с ним. Место, где закапывали расстрелянных, превратится в мемориальное кладбище. Тело Даниила уже никогда не найдут, не отличат его кости от чьих-то чужих.

***

Проснувшись, Катерина поняла, что совсем больна. Болью охватила голову простуда, которую она подхватила, отдраивая холодные коридоры больницы. Морозный конец сентября добивал Катерину. Этой ночью в её сне мелькнул Даниил. Катерина чувствовала, что больше никогда его не увидит, по крайней мере, наяву. Прошло полгода со дня его ареста. Ждать дальше было бесполезно. Он не придёт. Она пыталась добиться его освобождения. Всё было бесполезно. Катерина могла бы, как Ахматова или Чуковская (с которыми она, конечно, была знакома), стоять в тюремных очередях Большого дома с передачами, ждать, умолять, причитать. В этом не было смысла. Катерине дали понять, что Даниила никто никогда уже не увидит, как особо опасного, как какого-то зверя. Никакие знакомства Катерины не прошли проверку этой катастрофой, не помогли. Она возненавидела путь от своего дома к тюрьме. Возненавидела Литейный, Шпалерную, мост над дымящейся рекой, Большой дом с его коридорами, переполненными людьми настолько, что невозможно дышать. Прокурора и следователя, тёзку её отца. Ей больше не хотелось выходить из комнаты. Душу воротило от всех этих улиц. И от безмолвного ветшающего собора с синими куполами. Его закрыли весной, вскоре после ареста Даниила. Вот и славно. А то Катерина уж думала, может, в религии искать спасения. Не выйдет уже. Катерина сходила с ума, и то, что она принимала за симптомы простуды, было предзнаменованием гораздо более тяжёлой болезни. Не помня себя, Катерина встала с кровати. Голова кружилась. Взяла сигарету, закурила — именно с этого теперь частенько начинался день. В комнате было холодно, Катерину пробил озноб. Дикими глазами она обвела комнату, подошла к кровати племянницы, машинально заправила покрывало. Посмотрела на шкаф, где томились никем ещё не найденные бумаги — не разграбленные сокровища, всё, что осталось от Филиппа и Даниила: дневники, черновики, письма, а также фотографии. Катерина успела спасти фотографии, столько лет висевшие на рыжих стенах. Она пришла к Даниилу в день после ареста. Увидела, что всё разгромлено. Изодраны какие-то бумаги, разбиты горшки цветов. Катерина поняла, что произошло. Она сорвала со стены пару фотографий и больше не возвращалась в ту квартиру. Добравшись до двери, она глянула на свои руки. Опухшие. Вечная неряшливость: на ладонях остались серые пятна от карандаша. Катерина больше не художница, потому что её бесчисленные серые рисунки со страшными глазами уже точно никому не нужны. Ад. Эта комната с наивно-детскими картинками на стенах и серыми набросками на столе стала казаться Катерине адом. Покойный Лестер в своих стихах назвал эту квартиру «Екатерининским дворцом». Вот Катерина и царствовала в своём кошмаре. Тут и делать больше нечего, нечего больше ждать. Только кури и вой как собака, потерявшая в зимний мороз щенков. И, конечно, береги осколки чужой жизни в своём шкафу. Катерина заучила наизусть уже все стихи из той самой тетради. На всякий случай. По ночам доставала её и учила. И Машу заставляла учить. В квартиру в любой момент могли прийти с обыском, найти тайник в шкафу. А из памяти ничего не заберёшь. На кухне Катерина увидела Марию Павловну. Девочка ворочала на плите сковородки. Катерине стало тошно, она вдруг подумала о том, что эта девочка пройдёт через те же кошмары, что и сама Катерина, что в жизни её будет столько же трудностей и горя, а может, и больше. На своё горе Катерине было уже точно плевать. Она знала, что все страдания её незаслуженные, на ней, как на Катерине Ивановне у Достоевского, «нет грехов», и нечего думать об этом и себя жалеть. Сердце болело только за Машу. Катерина вскрыла бы себе жилы и напоила Машу кровью, если бы это был последний способ сохранить ей жизнь, и они обе понимали это. Но необходимости в таком подвиге никогда не возникнет. Всё будет куда прозаичнее. Не жилы нужно будет вскрывать, а продолжать мыть полы и гоняться за случайными подработками. Услышав шаги тётки, Маша обернулась. Катерина долго вглядывалась в лицо племянницы. Пришло последнее видение Катерины, последнее её «предсказание». Она видела, что будет война. Будет блокада. Видела в глазах Марии саму себя, умирающую. Она устанет ждать Даниила, не зная, жив он или уже убит — ей никогда об этом не расскажут. Во время блокады Катерина, изведённая душевной болезнью, не сможет есть даже те крохи, которые им будут выдавать, и умрёт от голода. Но Мария выживет. Ей поможет молодой врач, с которым она познакомится накануне войны. Будущий муж. Потом будут тяжёлые послевоенные годы. Переезд в Москву. Учёба. Работа. Мария станет педиатром. Будет счастливый брак. Мария будет всю жизнь хранить дневники Лестера и черновики Даниила, чудом сбережённые Катериной. Они станут делом всей её жизни. По ночам Мария Павловна будет сидеть и перепечатывать на своей машинке эти дневники и черновики, потому что чернила будут выцветать от времени, а листы бумаги рассыпаться. Она сбережёт все фотографии. Фотографии, с которых будут глядеть одни и те же мёртвые лица. Екатерина. Даниил. Филипп. «Расскажи обо мне. Напиши обо мне», — всё, о чём будут просить эти одинаковые чёрно-белые глаза. И будут писать. Напишут многие поэты и писатели. А самую большую роль сыграют мемуары Петра Георгиевича Итальянского. Его не арестуют, как Даниила, и он сможет написать книгу о себе и своих друзьях. Мемуары будут опубликованы стараниями Марии Павловны в восемьдесят седьмом году, спустя двадцать лет после смерти автора. И когда-нибудь, уже в девяностых, Мария Павловна будет сидеть в своей гостиной и за чашкой чая рассказывать молодой журналистке о своей жизни, Катерине, Данииле и Филиппе. Статья будет опубликована в одном из самиздатовских столичных журналов, и люди узнают об одной из самых крепких пар своего века. И на основе этого будет написано ещё множество статей и даже научных работ… Полуавтобиографический роман, который пытался написать Даниил в последние годы жизни и который изъяли при обыске, никогда не найдут. Но чудом спасённая тетрадь с последними стихами Лестера когда-нибудь будет признана классикой. А Мария Павловна всю жизнь будет скучать по своему детству. Оно было страшным из-за смертей близких людей. Но оно было прекрасным из-за того, что в нём были Катерина, Филипп Николаевич и Даниил. Мария Павловна никогда не забудет их уроки. Она никогда не упрекнёт свою внучку, узнав о том, что та встречается с девушкой. Всё это пронеслось перед глазами Катерины за минуту. Лишь малую часть этого она поняла. Может, и вовсе это было не предсказанием, а больным бредом. Катерина порывисто обняла Машу, сжав зубы, и стала готовить завтрак.