Пиши обо мне

Москва, 1915 год Это был удивительно светлый октябрь. Нет, было по-осеннему прохладно, ветрено, но солнце светило щедро. Поэт и писатель Филипп Лестер был в Москве, можно сказать, проездом. Он возвращался с похорон своего близкого друга. Он умер после ранения, полученного на войне с Германией. Война тем временем продолжалась. Эта война, казавшаяся всеобщим безумием, сводила с ума и Лестера. Ко всему прочему, любимый человек оставил его. На душе у Лестера было темно. Из Владимира Лестер должен был вернуться обратно в Петроград, где он жил и творил. Однако перед этим он решил несколько недель пожить в Москве у своего друга, театрального режиссёра. Лестер намеревался ходить на спектакли и выставки, чтобы попытаться приманить вдохновение, которое его покинуло. Именно в октябре Лестер встретил Дэниела. Так совпало, что совершенно случайно, в тяжёлый момент своей жизни, он встретил человека, с которым нашёл счастье на всю жизнь. За это Дэниел и Филипп навсегда полюбили октябрь. Для Дэниела, семнадцатилетнего мальчика-полуангличанина, это было похоже на сказку. Ещё недавно он был просто малоизвестным актёром, играющим незначительные роли в театре. Он встречался со своей возлюбленной художницей Катенькой и читал ей стихи разных поэтов. Теперь же он чуть ли не каждый день виделся с Филиппом Лестером — своим самым любимым поэтом, божеством, идолом. Гулял с ним по московским улицам. Имел возможность разговаривать с ним, слушать его голос, а не просто вчитываться в его слова на бумаге. Их встреча была случайностью, и всё же она не могла не произойти. Лестер, придя на один из спектаклей в театр своего друга, сразу заметил мальчика, игравшего роль молчаливого принца. Он был одет в бордовую блузу, державшуюся на чёрных шёлковых лентах. У него были длинные вьющиеся волосы. Тёмные глаза были подведены, губы чуть тронуты красной краской. Он походил на девушку. Сцена, в которой принц играл на скрипке и при этом напевал что-то с английским акцентом, очаровала Лестера. Красота этого молодого человека подействовала на поэта даже лучше, чем свет и тепло оживлённых московских улиц. Он был заворожён. Спектакль закончился, люди расходились. Смыв грим и собираясь уйти домой, Дэниел у дверей столкнулся с режиссёром и Лестером. В тот момент они как раз говорили о Дэниеле. Режиссёр представил их друг другу. Дэниел онемел. Он видел портрет Лестера в одном журнале, но сейчас не узнал его. Мужчина с чёрными волосами, одетый в белоснежную рубашку, клетчатый жилет и чёрный плащ, приветливо смотрел на Дэниела. Юноша не знал, что сказать. Он промямлил что-то, ужасно стесняясь своего акцента, от которого не мог до конца избавиться уже десять лет. Он не помнил, что говорил. Но запомнил, как Лестер засмеялся и предложил прогуляться. Режиссёр тактично покинул их. Лестер проводил Дэниела до дома. Мальчику было страшно что-то говорить, он боялся показаться глупым, ляпнуть что-то не то. Лестер — знаменитый мастер слова, и Дэниелу казалось, что на каждую его речевую ошибку поэт будет морщиться от отвращения. И всё же Дэниел не выдержал и проболтался о том, что обожает стихи Лестера и зачитывается его произведениями уже год. Несколько раз он даже слал любимому поэту письма, в которых выражал горячую любовь к его творениям, а однажды решился прислать своё стихотворение. Лестер был приятно удивлён. Он не отвечал на те письма, думал, что все эти послания от таинственного Д. Ф. были сарказмом или шуткой. Теперь же из-за этих писем Лестеру показалось, что он уже давно знаком с мальчиком, которого встретил только сегодня. На следующий день они снова встретились. И на следующий тоже. Дэниел потерял голову и сам стал приходить домой к режиссёру, где жил поэт, и напрашиваться на прогулки с ним. Лестер начал эти отношения от скуки. Ему просто понравился этот мальчик, просто захотелось узнать о нём чуть больше, чем его псевдоним — Дэн Флеммен. Лестер не знал, что красота этого юноши — не только в тёмных кудрях и женственном лице. Лестер не предполагал, что во время их прогулок Дэниел поразит его своей образованностью, знаниями средневековой литературы и современной поэзии. Он не собирался упустить такое сокровище. В последние месяцы Лестер чувствовал себя страшно одиноким, а Дэниел действовал на его сердце, как обезболивающее. В это время Дэниел мучился. Он был ужасно влюблён. Это мешало спать по ночам, это даже нагоняло слёзы. С Катериной всё было не так — он любил её легко, честно и открыто, и она его — так же. А теперь Дэниел узнал, как сильно любовь может истязать. Ведь Филипп — человек совсем другого мира. Дэниел был уверен, что Лестер никогда не будет его любить в ответ — за что его, бедного актёра, живущего на содержании у далёкой родственницы, может полюбить знаменитый поэт? Дэниел совсем забыл, что в стихах Лестера, которые он так обожал, как раз содержался ответ на этот вопрос. Дэниел не мог больше скрывать своего обожания. Он не мог без восхищения смотреть на Филиппа. На его чёрные волосы, на его красивейший профиль, скулы, губы. На его отглаженные рубашки, галстуки, жилетки. Дэниел погибал, замечая, что взгляд Лестера никогда не бывает рассеянным, его глаза всегда сосредоточенно впиваются в собеседника, будто запоминая, будто изучая, будто в мыслях поэта уже сами собой составляются строчки. И Дэниел задыхался от голоса Филиппа. Иногда юноша забывался и начинал бормотать что-то на английском, и Лестер тут же подхватывал, поддерживая беседу на английском языке, которым свободно владел. Это окончательно уничтожало Дэниела. Его родной язык в устах Филиппа звучал как песня, как речь умершей матери, как шум Северного моря. Так прошло около двух безумных недель. Встречи Дэниела и Филиппа по уговору происходили каждый день в аллее недалеко от театра. От бесед об искусстве они перешли к более личным темам. Дэниел рассказал Филиппу всю свою жизнь, не скрывая. Филипп в ответ поделился самыми общими сведениями из своей биографии, но Дэниел и этому был несказанно рад. Наконец-то завеса загадочности, которой намеренно окружал себя поэт, приоткрывалась. Они шагали по улицам и аллеям, роняющим листья, открывались друг другу слово за словом, а в уме Дэниела всё билась одна и та же мысль: «Когда он уже заметит, как я люблю его? Когда он заговорит об этом? Пусть оттолкнёт меня, пусть скажет хоть что-нибудь». На самом деле Лестер прекрасно всё видел. Более того, он сам осознавал, что влюбился в Дэниела. Время текло, и больше откладывать эту тему на потом было нельзя. — Мне скоро нужно будет уехать, — начал Лестер, когда они вновь шли по пустынной аллее, облитой последними лучами солнца. — А я всё ещё не знаю вашего настоящего имени. Я привык звать вас Дэном. Вас так везде называют — и в театре, и дома? Это мило. Но как вас на самом деле зовут? — Дэниел Хауэлл, — он произнёс своё имя, как чужое. — Псевдоним «Дэн Флеммен» мне придумала Катя. Все зовут меня Дэном, это коротко и просто. — Вам нужно что-то другое. Вам бы подошло имя Данил или Даниил. Думаю, скорее второе. — Лестер усмехнулся. — Ах да, я говорил об отъезде… я хотел предложить вам уехать со мной в Петербург. Дэниел остановился. — В-вы не шутите? — Ничуть, — снова улыбнулся Лестер. Он пристально глядел в глаза Дэниела, а в них плескались ужас и недоверие. — Я не обманываю вас и не шучу. Вы стали мне дороги, я не могу этого скрывать. Знаете, я вовсе не люблю Москву. Когда я приехал сюда, я рассчитывал просто ходить по театрам и выставкам, думал, что здесь будет скучно. Но с вами… мне не нужны никакие театры. Вы чудо, Даниил, и сами этого не понимаете. Я не хочу расставаться с вами. По крайней мере, сейчас. Последнее слово почти ранило Дэниела. Сейчас?.. Но что будет потом? Он не строил иллюзий и понимал, что рано или поздно очарование закончится, Лестер потеряет интерес, бросит его. — Я знаю, что у вас здесь своя жизнь, — продолжал Филипп, — у вас есть любимая девушка и работа. Поэтому я не настаиваю. Просто, если вы хотите поехать со мной, мы поедем вместе. Вы сможете жить со мной, квартира у меня просторная. Подумайте об этом. У вас есть ещё три дня. Подумать? Дэниел не мог думать, не мог сомневаться. «С Катей придётся расстаться, и пусть, — рассудил он, — она поймёт меня. Она найдёт кого-то ещё. Я бросаю, бросаю всё». — Темнеет… скажите что-нибудь, — попросил Лестер, уже как-то неуверенно. Ему показалось, что он напугал мальчика своим предложением. — Я вас ничем не оскорбил? Не поймите меня неправильно… — Я не знаю, — растерянно проговорил Дэниел. — Я не знаю, как правильно или неправильно. — О, это страшное чувство, когда не находится нужных слов… — Подойдите… обнимите меня. Лестер заключил его в объятия, и Дэниел вспомнил, что ещё ни разу не прикасался к нему, а теперь — эта близость, разбившая все страхи и смущение. Дэниел не видел лица Лестера, и потому решил признаться: — Я люблю вас. Я люблю вас как поэта уже год. С тех пор как прочитал одну из ваших книг. Но теперь это что-то большее, понимаете? Понимаете? Мне нужны вы, ваши объятия, поцелуи. Я хочу быть с вами. Я буду любить вас всю жизнь. Люблю, люблю, люблю… Я хочу, чтобы вы… Нет, я даже не требую ответной любви. Это слишком много… Он лепетал какой-то любовный бред, боясь, что всё закончится, как только он замолчит, что Филипп просто рассмеётся и исчезнет. Но тот лишь крепче прижал Дэниела к себе. В аллее был кто-то ещё, и, возможно, какие-то прохожие стали молчаливыми свидетелями того, как они целовались, как покраснело под поцелуями лицо Дэниела и как побелели руки Филиппа, когда он прижимал к себе своё сокровище. — Сейчас чертовски рано темнеет, — шепнул Лестер в пылающие губы. — Тебе нужно домой, иначе твоя семья будет волноваться. — У меня нет семьи, я же говорил, — замотал головой Дэниел. В сумерках серое лицо напротив как будто растворялось, исчезало, и Дэниела охватило отчаяние. — Прошу, не надо, не покидайте меня. Ещё хоть несколько минут… — Ты можешь остаться со мной до утра, — улыбнулся Лестер. — Наш друг уехал за город, дом сегодня в нашем распоряжении. Если ты хочешь. И если твоя тётушка не боится отпускать тебя на ночь к посторонним. Но тётушка давно привыкла, что Дэниел часто проводит ночи не дома, а у своей подруги Катеньки, так что предупреждать её не было необходимости. Они, кажется, за мгновение пересекли несколько кварталов, за секунду поднялись в комнату, отведённую Лестеру в доме режиссёра. Волнение охватило обоих. На шёпот Лестера «Я не хочу, чтобы ты думал, будто это тебя к чему-то обязывает», ответ Дэниела мог быть только один: «Я хочу, чтобы ты привязал меня к себе». Ночь не успела начаться, когда поцелуй увлёк Дэниела в постель. Он сгорал от смущения и блаженства, пока чужие руки снимали с него одежду. Лестер осознавал, что влюбился как последний мальчишка. Дэниел далеко, далеко не первая его любовь, почему же кажется, что она должна быть последней? Лестер устал от одиночества, как бы банально это ни было, и ему нужен был кто-то, кто сможет всегда быть рядом. Кто-то, кто в грядущих потерях и бедах поддержит, станет опорой. И была эта безумная, глупая надежда, что таким человеком станет этот юноша с разметавшимися по подушке кудрями, смущённо прячущий глаза и стискивающий пальцами простыни. Утром у Дэниела была репетиция в театре. Он не хотел будить Лестера. Сейчас он просто не смог бы смотреть ему в глаза. Но и уходить просто так, молча, было бы неправильно. Дэниел накарябал на листке записку и оставил на столе у кровати, зная наверняка, что совершил пару грамматических ошибок. Жизнь Дэниела перевернулась с ног на голову, а театр, на удивление, остался всё тот же. Та же сцена, те же коллеги, с которыми у Дэниела были обыкновенные, не сильно тёплые отношения. Обыкновенная репетиция спектакля. И никуда театр не пропадёт, если лишится одного из своих актёров. Дэниел просто уедет, попробует добиться успеха в столице, и он будет любим, неважно, сколько это продлится. В тот день Дэниел сыграл свою последнюю роль. Через два дня начиналась совершенно новая жизнь. Нужно было порвать со старой. Объяснение и расставание с Катериной оказалось более болезненным, чем Дэниел предполагал. Катерина так обрадовалась его приходу, расцеловала, вручила ему портрет, над которым долго работала. Какой красивой она была в своей пышной шляпке с пером и броском зелёном платье — под стать её бешеным ведьминым глазам, которых Дэниел даже побаивался. Ему было страшно рассказывать ей о том, что он уезжает, что полюбил другого человека. Катерина не могла ничего сказать. Она лишь смотрела на него широко распахнутыми глазами и не могла поверить. Слёзы вскипели в её глазах — Дэниел никогда бы не подумал, что Катя будет плакать… «Ты бросаешь меня ради какого-то мужчины, — наконец, проговорила Катя. — Так?». «Так», — подтвердил Дэниел. В самом деле, было бы глупо, если бы он бросал её ради другой женщины, потому что не существовало такой женщины или девушки, которая бы подходила ему лучше, чем Катя. Она больше ничего не сказала и ушла, отказываясь слушать его дальше. Это была смертельная обида. Дэниел ещё не знал, что уже через неделю эта обида пройдёт, Катя не выдержит и поедет вслед за ним в Петроград. Прощание с тётушкой-опекуншей прошло гораздо легче. Она благосклонно относилась к дальнему родственнику, но всё же тихо радовалась его отъезду — семь лет она была вынуждена его содержать и уже устала от этого. Легко прошло прощание и с театром, в котором Дэниел играл несколько лет. Вот и всё. Вот и чемоданы собраны. Приехали к вокзалу. Поезд отбывал в полдень. Дэниел и Филипп разместились в своём купе. Во всех вагонах было холодно и полутемно: день выдался пасмурный. Дэниел с нетерпением смотрел в окно на платформу — ждал, когда же она поплывёт под колёсами поезда. Неосознанно он искал в толпе людей знакомую шляпку с пышным пером. Лестер отвлёк его, положа руку ему на плечо: — Знаете, Даниил, — теперь Филипп всегда звал его именно так, — мне безудержно хочется писать стихи, когда вы рядом. Они договорились всегда обращаться на «вы» и прибегать к более неформальному «ты» только в исключительных случаях. — Правда? — улыбнулся Дэниел. — Я вдохновляю вас? Я теперь ваш… муз? Это хорошо, потому что имя, которое вы мне дали, рифмуется со множеством глаголов. Это удобно. Даниил… «разлюбил»… «закурил»… «отдалил»… Лестер рассмеялся: — Я совсем не преследовал эту цель, давая вам это имя. Оно просто действительно идёт вам. Они смотрели друг на друга, и на этот раз в строгих глазах Дэниел видел тепло, которого раньше не было. Он задумался и проговорил: — А я ведь совсем вас не знаю. Вы скрытный. Мало о себе говорите. — Неужели? Это моё упущение. Вы узнаете меня лучше чем кто бы то ни было, Даня, если так хотите. Дэниел кивнул и несмело добавил: — А ещё я не знаю, что нас с вами ждёт. — Ничего плохого, уверяю, — ответил Филипп, хоть и не совсем понимая, что он имеет в виду. — Я не дам вашим талантам пропасть, во всяком случае. О вас узнают многие. И о нас, конечно. — Я мало что умею хорошо делать — разве только играть на скрипке, — Дэниел пожал плечами. — Я немного смыслю в актёрском искусстве и в литературе. Как думаете, я мог бы стать писателем? Ах, это не важно. Не важно, что со мной будет. Я всегда буду любить вас. Только вас одного. — Не надо, — мягко улыбнулся Лестер. — Я, к сожалению, знаю цену таким обещаниям. Дэниел не обиделся. — Думайте, как хотите. Не верьте, если хотите. Засеките от сегодняшнего дня десять, двадцать, сорок или сто лет — я даже тогда буду вас любить. Вам сейчас кажется, что это бред и наивность. Но когда-нибудь вы увидите… Его речь прервал свист и шум колёс. Поезд двинулся. Почему-то купе так и оставалось полупустым: ещё два пассажира куда-то пропали. Дэниел прижался к Филиппу, напросился, как кот, на ласковый поцелуй в щёку. Лишь бы не шугнули, позволили подольше сидеть вот так, греться объятиями. Ведь впереди была неизвестность. Дорога в новый мир, в который Дэниел бросился с отчаянной смелостью. И откуда она взялась? Обнимая Лестера, Дэниел заворожённо смотрел в косой уголок неба в окне и думал, что рано или поздно обязательно напишет книгу — о себе и о любимом Филиппе. — Как вы думаете, о вас будут помнить через сто лет? — спрашивал Дэниел, снизу вверх глядя в смеющиеся глаза, пока поезд медленно набирал скорость. — Да. — А обо мне? — Конечно. Милый мой Даня, если не мы сами, то кто-нибудь другой напишет о нас целый роман, научный трактат, ворох статей и исследовательских работ. Это я вам обещаю! — Лестер теперь и сам был готов давать какие угодно обещания, лишь бы обнадёжить Дэниела. Пусть и не верил тому, что говорил. — Хорошо. Вы только подольше терпите меня и любите. — Обязательно, — со всей серьёзностью ответил Лестер и крепко поцеловал его щёку. Дэниел покраснел, но закончил свою мысль: — Чем дольше будете любить, тем больше будет этих трактатов про нас, ведь верно? — Вер-р-рно!.. В купе вошли две запыхавшиеся женщины, видимо, чуть ли не опоздавшие на свой поезд, но Лестер и Дэниел не спешили разрывать объятия. Поезд наконец-то разогнался и помчался вперёд.