Radio Wave

Trøllabundin eri eg eri eg

Galdramaður festi meg festi meg

Trøllabundin inn í hjartarót í hjartarót

Eyga mítt festist har ið galdramaður stóð

Феликс смотрит на микрофон. Пальцы безотчётно отбивают ритм по столу - нервное, рваное стаккато. Напоминание о том, что он еще здесь. Он долго не включает эфир. Крутит в пальцах перо. Прислушивается к тиканью часов и тишине. Наконец, щёлкает тумблером. - Я знаю, что вы хотите не меня услышать, мальчики и девочки. Но с вами опять Феликс, один из Потеряшек. Один из подданных Короля без короны, без владений, без власти. Но с настоящим, живым сердцем. Дышит. Громко. На другом конце города старуха крестится, мальчишка в подвале прибавляет звук, а кто-то просто замолкает на кухне, слушает. - И его вчера. Прямо здесь. Чуть не... Пощечина, резкий вдох. - Я в порядке. В порядке. Он… Чёрт. Король. Мой Король вчера чуть не стал жертвой Темной. Или Дракона. Или Твари. И знаете, что он у меня сегодня попросил? После всего? Смеётся, всхлипывает. Ещё одна пощёчина. - Я… Он попросил, чтобы я закончил его сказку. Я её плохо знаю. Я знаю не о Мальчике. Я знаю Короля. Который пел, когда было страшно, когда мы плакали. Даже он возвращался от... Задыхается, сжимает горло рукой, будто боится потерять голос. Редкие слушатели могут услышать шорох одежды под пальцами. - Я в порядке, - глухо повторяет. - А ещё у Короля был Барабанщик. Он не пел. Не любил свой голос. Но он барабанил - по земле, по деревьям, по груди. Чтобы не было тихо. Чтобы не слышать криков Короля, когда... Дышит, словно пытаясь сдержать рыдание. Признается испуганно: - Король умер там. По-настоящему. Правда. Под Тенью. А потом вернулся. И сделал что-то. Барабанщик до сих пор не знает, что именно. Но все Потеряшки вернулись домой. А Барабанщику идти было некуда. Поэтому Король забрал его с собой. В бушующее море. Стекло звенит. Он бормочет под нос: - Вот же Король, всё выдул... Семейка, что ж вы творите, даже в эфире нет ни капли. Смеётся. Почти истерично, срывается на кашель. - А Пират выловил Короля и Барабанщика из моря. Король говорил, что Пират сам - Потеряшка. Что поэтому он не мог выбраться с Острова. Сто-двести лет? Больше? Не знаю. Барабанщику неведомо. Остров... исчез. И мы выбрались. На "Весёлом Роджере". Наверное. Барабанщик не знает. С Барабанщиком что-то случилось на Острове. Плохое. Ещё тише: - Я всегда был не тем, кого ждали. В Maison не ждали, на острове не ждали. Только Король... он будто узнал меня первым. Увидел во мне что-то. Он замолкает. В эфире пустота. Где-то щёлкает выключатель, а сам Феликс вдруг ловит себя на том, что снова стучит пальцами по столу - будто прогоняет собственный страх. - А ещё... Наверное, Король не расскажет. Я знаю другую сказку. Про Барабанщика. До того, как он стал Барабанщиком, он был просто мальчиком. Без родителей, без дома, без обуви. Жил в... работном доме. Дрался с другими зверёнышами. Тихий был. Наблюдал за другими детьми. Всегда знал, куда ударить, чтобы больно. Вертит в руках перо. Замедляется. Вспоминает. - А потом он проснулся на Острове. Никто не заметил, что он исчез. Король забрал его. Остальные просились, долго, отчаянно. А этого... Барабанщика Король забрал. Единственного. Барабанщик не помнит, что случилось в Доме. Стекло снова звенит. Под нос: - Ну хоть что-нибудь, а? Вот же выпивохи. Чертыхается. Уже в микрофон: - Барабанщик не помнит, - Феликс стучит пальцами по столу, тянет время. - Что с ним... было. Молчит. Одинокий слушатель эфира может услышать только тяжелое дыхание. Потеряшка продолжает не своим голосом - глухо, издалека: - Что с ним делали... там, в Hôpital Général. Чёртово место… - Феликс вдруг переходит на французский, сквозь зубы, - Putain d’enfer. Sainte Vierge… Захлебывается на середине слова. Продолжает, упрямо отбивая ритм: - Но Король обещал, что на Острове Барабанщику нечего бояться. Что он может петь. Танцевать вокруг костра. И что он больше никогда-никогда не будет голодать. Король выполнил все свои обещания. Вдруг тише, почти нежно: - Барабанщик любит Короля. Как друга. Как повелителя. Как единственного, что вытащил его из Ада. И показал, что можно жить без боли. Что можно... играть. Бегать с другими детьми. Барабанить. Он замирает. На другом конце города Эмма выключает радио. Трет красные, уставшие глаза. В этот момент звонок. - Вы в прямом эфире “Золотой Волны”. С вами говорит один из Потеряшек Пэна. Пауза. Треск. Затем голос. Неуверенный, женский. - Это… Руби. Феликс вдруг оживает. Говорит с улыбкой: - И что же нам хочет поведать Красная Шапочка в столь поздний час? - Я слышала, как он ломался вчера. Я хотела разбить радио об стену. Потому что это было слишком по-настоящему. - А он по другому не умеет. У него, у Короля, всё сразу в прямом эфире. On air. Пауза. Слышно, как она выдыхает. Голос становится мягче, вкрадчивей: - Слушай, ты так говоришь, что меня прямо тянет приехать и проверить, правда ли ты такой в реальности. Можно? Не хочу, чтобы ты там сидел один ночью. Вздыхает, как перед прыжком в воду: - У меня пирог есть - очень вкусный! Хотя, если честно, я бы и без повода приехала… А то знаю я, девушки очень уж падки тут на диджеев с радио. Не выходи, ладно? Вдруг кто-то тебя перехватит. Феликс впервые за долгое время по-настоящему смеётся. Хрипло, сквозь слёзы: - Это правда? Не шутишь? Я ведь плохо переношу ваши tartes américaines, но ради тебя съем. И... - совсем по-детски, несмело, - Можно еще чаю? Руби смеется, фыркает: - Конечно. Можно. Всё можно, если только не сбежишь. Я приеду сейчас, хорошо? Не выходи, ладно? Я сама тебя заберу. - Ладно. Звонок завершается. Феликс смеется в микрофон. - Мальчики и девочки... Это было приглашение на свидание? Что-то новенькое. На другом конце города кто-то выключает свет и улыбается в темноте.

***

Генри просыпается от смеха. Не здесь, где-то далеко. Переводит глаза на источник звука. Радио на тумбочке. Женский, заливистый смех. И вторящий ему - кашляющий, неловкий. Мальчишеский. - Правда что ли? - возмущенно спрашивает Феликс. - До сих пор не поделилась рецептом? - Ну вот такая у меня Бабуля, - отвечает незнакомка. - Привет, - тихо шепчет Голд. Сегодня Голд выглядит чуть лучше - если не считать болезненной бледности и синеющих следов на шее. Он сидит, опершись на подушки, сжимает в руках край одеяла - будто проверяет, действительно ли он здесь. В палату залетает Бэй - как будто за последние дни разучился просто входить в комнату. В руках два стакана кофе. Один стакан протягивает Голду, второй ставит на тумбочку. Суетится, поправляет одеяло на Принце, взбивает подушку. - Как спал? Принести что-нибудь? Может, воды? Или пирог? Папе Арчи принесёт с вишней, хочешь? Или яблочный? Реджина вроде хотела испечь, - торопливо спрашивает он. Генри качает головой, криво улыбается. Под глазами тени, волосы в беспорядке, бледен до серости. Но все равно фыркает под нос. - Папа-наседка. Бэй хихикает. - Прости. В комнате короткая пауза. Где-то за окном бьет колокол, по радио ещё доносится приглушённый голос Феликса - что-то про Злую Королеву, про город, где не спят. Голд прислушивается к Потеряшке, будто к последней ниточке, связывающей его с миром. Генри вдруг спрашивает, показывая на приёмник: - Кто это? На радио? - Это Феликс, - отвечает Бэй мягко. - Его Пэн с Острова вытащил. Помнишь его? Генри качает головой - слишком устал, чтобы вспоминать. - Можно воды? - просит он тихо. Бэй сразу хватает графин, наливает воду дрожащими руками, подаёт стакан. - Пап... ты чего? - осторожно спрашивает Генри, когда замечает, что Бэй смотрит на него слишком внимательно. - Ничего. Всё хорошо, - хрипло отвечает он. - Теперь всё хорошо. Вы оба здесь. Оба живы. Он аккуратно сажает Генри, подкладывает под спину подушку, как будто боится сделать больно. Бросает взгляд на Голда. Хмурится. - Тебе одеяло? Дрожишь. Схожу, попрошу. - Потом, - отвечает Голд. Генри закатывает глаза: - Знаю, да, протокол. Помню. Это не значит, что жаловаться не буду. - Протокол? - переспрашивает Бэй. - Ну, протокол, по которому следят за неудачниками. Моя агент очень хорошо следила, чтобы о моих... попытках в новостях сообщали как о передозах. Секс, наркотики, рок-н-ролл. Голд сжимает стакан, смотрит на Генри, будто впервые видит его взрослым: - А сколько их было? Попыток... Генри смотрит на него в растерянности. Долго. Переводит взгляд на окно. Произносит тихо: - Не знаю. Много. Перестал считать. Тишина становится почти ощутимой, вязкой. Бэй опускает глаза, сжимает руки. Голд обхватывает себя руками, будто от холода. Через несколько секунд Генри выдыхает, чуть резче: - И не думаю, что это была последняя. Бэй, словно только сейчас услышав смысл этих слов, замирает. Голд отворачивается, сжимает одеяло до побелевших костяшек. Генри добавляет чуть громче, зло: - Я вообще не понимаю, зачем вы держитесь за меня. Я не просил. Не просил, чтобы меня вытаскивали. Не просил, чтобы… Он осекается. Бэй медленно, почти неуверенно тянется, кладёт руку поверх его ладони. - Я не знаю, как правильно, - говорит он тихо, - но... я рад, что ты здесь. Голд, дрожащим голосом: - Прости... Генри смотрит на них обоих, злость сходит на нет. В голосе появляется усталость: - Только не надо делать вид, что всё закончилось, ладно? Я не хочу больше врать. В этот момент в комнате становится очень тихо. Из радиоприёмника доносится голос Феликса - о чём-то своём, далёком и одновременно близком. Бэй встаёт, выключает радио, и теперь слышно только дыхание и шум города за окном.