Чёрное золото

      Тело сводит болью. Кажется, что оно растерзано в клочья, изломано до порошка, раскрошено на множество частиц. Не просто больно — это невозможно, нестерпимо, слишком сильно. А самое ужасное — осознавать это. Чувствовать. Испытывать с каждой минутой снова и снова. И… это ощущение — как будто тебя ломает. Нет, хватит… Слишком! Никто бы не выдержал. Никто бы не справился… Сделать вдох и то невозможно!       Становится страшно… Бросает в панику. Сердце, которое, наверное, и не билось до этого вовсе, содрогается в ударах, как в предсмертной агонии. Воздуха не хватает, а дышать больно. Грудь словно прижали прессом. А вокруг ничего. Хотя по ощущениям… лежит? Он лежит?.. Шаркает руками и понимает: даже пальцами нельзя пошевелить, чтобы не зашипеть.       Его рука находит что-то рядом и сжимает это настолько сильно, насколько хватает сил. Эрик пытается дышать, но это невозможно. Он задыхается. Больно. Страшно.       Мужчина не слышит, когда его зовут по имени, не чувствует, когда по шеи и лицу скользят пальцами, не ощущает, когда чья-то рука стискивает его ладонь в своей. Его подкидывает на кровати, бьёт… Хотя, нет! Колотит в приступе, а из-за каждого движение становится в стократ хуже.       — Эрик, успокойся, не двигайся!       Т’Чалла был всё это время рядом. Он почти не отходил от брата после своего возвращения. Его мир перевернулся в один миг, когда он увидел едва ли не бездыханное тело Н’Джадаки.       Но он всё понял ещё до того, как вернулся. Координаты чипа не двигались с места на протяжении двух недель. Брата не было ни в комнате, ни в городе, ни где-то ещё. Именно в этот момент его сердце тревожно дёрнулось в груди.       Эрика чуть не убили самой страшной смертью, какая только может быть на планете. Если бы Удаку опоздал хотя бы на час, от Н’Джадаки не осталось бы и следа. А самое отвратительное в этой ситуации — это знать… Знать, что твои родные и близкие чуть не убили человека, чуть не убили родного брата. Т’Чалла хочет злиться — и злится, но мужчина не может делать это вечно. Потому что любит сестру и мать, остается верен своим друзьям и в итоге, ему приходится лишь быть рядом с братом, чтобы искупить свою вину перед ним. Очередную.       Прошла неделя, а состояние того почти не изменилось.       Т’Чалла задирает голову наёмника вверх и засаживает шприц в районе левой ключицы. Прошла минута, и Н’Джадака пришёл в себя. Боль стихла, паника ушла. Он успокоился. Голова, конечно, его звенела, но это казалось цветочками по сравнению с тем, что было ранее. Да, подташнивало, болезненно ныло всё тело — но тем не менее — терпимо. В ушах стоял шум, а глаза видели всё размыто. Отвратительное чувство.       — Эрик, ты меня слышишь? — Сейчас мужчина был спокоен и мог различить мягкое поглаживание рядом с шеей, мог почувствовать тёплую руку в своей.       — Т’Чалла? — Мужчина слышал очень плохо, поэтому и не мог разобрать, кто именно с ним говорил. Хотя, если судить по мягким заботливым прикосновениям, очевидно, что это был он. Н’Джадака почувствовал, как солёный осадок сворачивается в тяжёлый ком и подпирает под горло. — Нет, я… почти не разбираю слов.       — Я не удивлён, — Киллмонгер лежал на кровати и крепко стискивал руку брата в своей. Так ему было спокойнее. Он не мог поверить, что выжил, что Т’Чалле удалось его спасти.       Воспоминания размытым пятном плыли перед глазами, вызывая дрожь и страх. Он не испытывал такого никогда. Дыхание стало прерывистым. Н’Джадака не боялся смерти, не боялся пыток, но теперь… Он готов пробить себе голову этими словами. То, что с ним случилось… Такое просто невозможно пережить. Он не понимал, как…       Невидящие глаза наполнились прозрачным блеском, неприступно застывшим в них.       — Н’Джадака? — Т’Чалла оговорился, назвав мужчину родным именем, но сейчас это было не важно.       — Почему тебя не было так долго?       — Я не знал. Мне говорили, что здесь всё в порядке. И я остался там дольше, чем планировал, а вернулся без предупреждения. В другом бы случае… — Удаку не договорил. Его язык просто не поворачивался сказать то, что с ним бы стало дальше, якобы, «по законам».       — Я бы умер…        Впервые, наверное, лет так за десять, из глаз мужчины побежала влага. И не из-за того, что было больно, не из-за того, что ему было страшно. Его накрыло такое состояние, при котором хотелось одновременно и выть, и изгибаться в агонии, и благодарить брата, за то, что избавил его от случившегося. Он вдруг почувствовал такое тепло, такое родное влечение, при котором хочется лишь вжаться в чужую кожу и понять, что сейчас всё хорошо. Что рядом есть тот, кто ему поможет, даже если он сам этого не захочет.       Мужчина снова ощутил себя тем маленьким мальчиком, который остался совершенно один. Ему нужен был дом, семья, любовь — ему нужен был его отец. Живой.       Но будучи ещё ребёнком, он понимал, что ничего нельзя изменить. Н’Джадака прекрасно осознавал, что остался один, и тогда он не мог больше плакать, но всё равно слёзы градом катились из глаз. Как и сейчас… Он проронил эти три скупые слезы, но теперь всё было по-другому. Сейчас мужчина не был сам по себе, рядом с ним был его брат.       Эрик считал, что не имеет права на слабость, но как не дать слабину, когда понимаешь, что ты не одинок, что это будет куда проще, чем держать всё в себе? Когда ты осознаешь, что за столько лет твоя заблудшая, истерзанная душа ощутила чувство покоя рядом с этим человеком. Наёмник теперь понимал, что всё это время с ним был Т’Чалла и останется с ним навсегда.       Ради него — всё что угодно. Это был единственный, кто делал невозможное возможным. Единственный, кто оказался достоин короны не только по крови, но и по поступкам. Он исправлял грехи своих предков и при этом старался не допустить своих. Он стал словно прозрением для мужчины. Его жизнью. Его светом среди этих тёмных душ.       — Эрик? Что случилось? Снова приступ? Тебе нужно ещё лекарство? — Т’Чалла замешкался, начал искать ещё один шприц, но его резко схватили за запястье. — Нет, всё нормально! — хрипло прикрикнул наёмник, но продолжил уже куда более тише. — Я не боялся тогда умереть. И до этого тоже. Но каждый раз… Я не знаю, что тобой движет, когда ты спасаешь мою жизнь, но сейчас… Я не хочу больше умирать. Т’Чалла…       Эрик мягко перехватил запястье, а затем снова сцепил их руки в замок, стараясь сжать, как можно крепче. Как ему становилось спокойно от этого! Какой приятной тяжестью билось сердце в груди, какое необъяснимое тепло оно разносило по телу!       Вакандец сел рядом на кровать, стирая второй рукой влажные следы на щеках, чуть поглаживая горячие скулы, наблюдая, как впервые Эрик улыбается при нём. Искренне, не с усмешкой или коварством. Он даже не представляет, что тот перенёс. Ведь сейчас брат позволяет ему подобное. Чему надо было случиться, чтобы Н’Джадака так поменялся…       — Спасибо тебе… — И снова, как необходимость, Эрик сжимал чужую руку. Всё сильнее и сильнее. Как будто бы это лечило его раны.       Т’Чалла же продолжил поглаживать шею, плечи, иногда даже живот мужчины. Горячая кожа кипела под руками, но, видимо, он лишь расслаблялся, проваливаясь снова в сон.       — Они сказали, что ты пытался бежать с какими-то документами. Я не поверил. Отследил твой датчик в тот день и убедился в их вранье. Не волнуйся, все, кто были причастны к этому, уже наказаны.       В этот момент мужчина наклонился к лицу Эрика, и мягко коснулся губами ледяного лба. Ни один, ни второй никак не отреагировали на этот странный жест. Эрик лишь сильнее прильнул к нему, потому что щемящее тепло внутри прямо-таки заскреблось в душе. Так непонятно и странно. Н’Джадака подумал, что если рядом с ним постоянно будет Т’Чалла, у него может появится желание жить, могут появиться новые цели, новые стремления… Ради него можно было попробовать подняться из грязи. В очередной раз. Ради него.*       — Теперь, отдыхай. Скоро снова будешь на ногах, — Вакандец хотел было встать, но его никто никуда не отпустил.       — Ты не останешься?       — Если только ты попросишь.       Т’Чалла искренне улыбнулся, а внутри у него содрогнулась душа, счастливым комком катаясь возле сердца. Как он был рад, что его брат жив, что наконец открылся. Жаль, конечно, что после такого, но теперь он был однозначно уверен, что всё будет в порядке, что теперь всё изменится в лучшую сторону.

«Пожалуйста, останься.»