Не только паспорт...

Встречались они довольно редко, но Есенину, чтобы начать перепалку, и этого хватало. Владимир был его соперником в поэзии, оба недолюбливали друг друга, они были словно два невероятно огромных массива этого окутанного рифмами мира. Сергей Александрович схватился за ворот пиджака Маяковского, стараясь приподнять брюнета. Бледный, едва долетавший в этот закоулок сцены свет слабо освещал их, но даже сейчас приподнятые уголки губ Владимира было видно отлично. Он физически превосходил Есенина, и наблюдение за его попытками забавляло мужчину, сравнить его можно было с Моськой, пристающей к Слону. –Ну и чего тебе надо,-абсолютно спокойно, даже, с некой усмешкой спросил Маяковский, оттолкнув Сергея,- мальчик с рожью вместо волос? -Как обычно, Веха Коломенская! - пылко ответил Есенин, вновь вцепившись в пиджак Маяковского. Он оттолкнул его в стену, не увидев двери, которая так некстати открылась, и оба поэта ввалились в комнату. К счастью, в комнатушке было чисто, иначе бы Маяковский тут же начал морщиться и поспешно удалился бы, бактериофобия, что делать. Сергей сделал пару шагов к стене, кое-как нашел выключатель. Щелчок сопровождался тем, что в комнате зажглась лампочка, свисающая с потолка на тонком проводе. Есенин захлопнул дверь, затем закрыл на имевшуюся щеколду. —Сколько ж я рож бил, а чтобы самому Владимиру Маяковскому-впервые! Но, перед тем как он успел замахнуться, Владимир схватил его за волосы и выразительно послал Сергея: —Вали обратно в деревню, пастух! Несильный удар кулаком по щеке Маяковского, и Сергей Александрович со злобной усмешкой парирует брюнету: -Самомнение в широкие штанины себе засунь! И ему почему-то показалось, что в глазах Маяковского зажегся странный огонек. Последний притянул блондина за волосы очень близко к себе, чуть наклонился, чтобы быть на одном уровне с Сергеем, и тихо проговорил: —Знаешь, я ведь из широких штанин могу достать не только паспорт… Есенин вздрогнул от такого заявления, и пару минут стоял в ступоре, а после, резко прильнул к губам Володи. Да, Владимир долго ждал этого, и не просто ждал, а страстно желал почувствовать его губы. Да, он знал, он знал, что когда-нибудь это случится, что Сережу не смогут не зацепить его оскорбления и скрытые подколы! Блондин уверенно потянулся к галстуку Володи, наспех развязал его и откинул в сторону, переключившись на рубашку, что, впрочем, уже закончил Владимир Владимирович. Его холодные руки скользнули по торсу Сережки, заставляя последнего вздрогнуть, и почувствовать, как по спине пробежали мурашки. —Этот ли человек так сильно не любил меня, но пару секунд назад страстно целовал мои губы?- Футурист медленно провел ладонью по груди Сергея и ухмыльнулся,- Есенин ли это Сергей? —Идите вы к черту, гражданин Советского Союза…-прорычал Сережа, наконец расправившись с рубашкой Володи. Лишняя одежда отправилась валяться на стол, стоявший у стены, и, возможно, некогда служивший реквизитом. Серж нерешительно обвил шею брюнета руками и вновь наклонил к себе, начиная целовать его шею. Почти сразу же поцелуи переросли в красно-фиолетовые засосы. Володя лишь обнимал Есенина за талию, крепко прижимая к себе, ощущая его тепло и редкие вздрагивания. Далее инициативу на себя взял Владимир. Перевернув блондина к себе спиной, он поцеловал его в плечо, а поцелуй перерос в легкий укус. Сергей прикрыл глаза и сдавленно выдохнул. Маяковский чувствовал, как при его поцелуях и прикосновениях сердце Есенина учащало биение, и дыхание становилось сбивчивым. —«Но всё ж ласкай и обнимай, в лукавой страсти поцелуя, Пусть сердцу вечно снится май и… тот, что навсегда люблю я...»- прошептал блондин, повернув голову на бок, стараясь взглянуть на любовника. В обнимку с Сергеем, он дошел до стола, на который и облокотился Сережа. А Владимир Владимирович тем временем рывком вытащил ремень из своих брюк и расстегнул их, что после сделал и с брюками Сережи, кое-как оттолкнув их от себя Маяковский прижал блондина к себе так сильно, на сколько это было возможно, а затем… Затем медленно вошел в него. Сергей вскрикнул от резко пронзившей его боли и вцепился руками в край стола, так сильно, что костяшки на его руках побелели. Он зажмурился, дыхание его все не приходило в норму, поэтому вздохи были отрывистыми и будто "рваными". Совсем скоро из его уст стали доноситься стоны, он то опускал голову, то запрокидывал ее назад. В эти минуты казалось, что между ними никогда не было того раздора, что они могли бы и вовсе быть лучшими друзьями, никогда не писали бы друг о друге неприятные слова, и любили бы друг друга сильно, встречались бы три раза в неделю, и каждый день тайно, но, увы, они оказались здесь случайно, совершенно случайно поцеловались, и дальше все будет точно также–случайно, а в недалеком будущем и вовсе-как обычно... Володя снова целовал его, стараясь хоть как-то компенсировать боль, целовал, закапывался носом в волосах Есенина, что-то шептал на ухо, только бы он не чувствовал ту боль… —А ведь знаешь, тогда, в секретариате «Нового Мира» я хвалил твои стихи… Хвалил тебя, мальчишку из Рязани, и строго всем наказал, чтобы они не сказали тебе ни слова!.. Да, ты действительно чертовски талантливый! Но Есенин ничего не ответил, только из его груди вырвалось протяжное „Володя“… Все кончено. Они оба уже надевают на себя рубашки, вглядываясь друг другу в глаза и обмениваясь всякими нежностями, которые присущи двум влюбленным людям. Выходя из комнаты, Сергей улыбнулся, обернулся к Владимиру и усмехнувшись проговорил: —До встречи, «Не поэт, а черти что»! —До встречи, «Балалаечник»!…