Этот прекрасный новый мир

...или день, где не сходятся ответы (Медаль всем, у кого хватит терпения:)) Хеппи Энд будет.) Существует поверье, что когда солнце поднимает румяный бок над туманным горизонтом, а розовые его лучи едва-едва осторожно ластятся к резным конькам остроскатных крыш, человек обязательно просыпается. На малую секунду он открыт любому миру, любому чуду. Когда он засыпает снова, краткий миг тут же забывается, сменившись новым ярким сновидением. Потом человек поднимается, отряхивает с себя ночных химер и пускается в круговерть действительно важных дел. Он не остановится и не вспомнит о рассветном даре. Но внутри каждого целый день, вплоть до следующего утра остается искра – золотой фиал с лучистой энергией. Те, кто научились находить, открывать, использовать свой клад, не знают устали, им неведомы поражения и неудачи, они солнечны в основе своей. Но таких, и вправду, мало. Если кто поднимается до свету – он не лишен своего подарка, у каждого свой час. В действительности же, в суете повседневности и им некогда прислушаться к зову белой звездочки: в толпе не различить единственного тихого голоса, особенно, если он идет изнутри. Что за подарок приготовлен рассветом? Для каждого он свой, ибо нет двух одинаковых душ, даже близнецовое пламя, будь то человек, или свет, в изначалье равные, искажаются призмой бытия. Для одного сосуд содержит сверкающие крылья вдохновения для личной музы, кому-то он открывает давно искомую дорогу, кому-то дарует глоток любви, самой жаркой и сладостной, о которой только мог мечтать просящий; внутри у всякого кроются признание и сила, мудрость и осознанность - сокровенные желания у каждого свои. Для нее был приготовлен особый дар – изо всех чудес даже единственному получить такое – редкость. Хотя ныне каждому он доступен, никто не задумывается о его ценности – слишком уж будничное чудо, слишком обыкновенное; но именно его желала пуще прочих, о нем молилась, столько времени впустую сотрясая небесные сферы, не она – другая женщина, статная и высокая, прячущая седину под дешевой краской, со скорбной складкой у наспех накрашенных губ… Девчонка открыла свой лучезарный сосуд. Сегодня – впервые. И тепло заструилось по венам невидимыми животворящими соками, и серый безразличный взгляд прояснился. Ее даром стало пробуждение. *** По шершавому, видавшему не один десяток слоев грошовой побелки, посеревшему от времени потолку ржавыми неопрятными пятнами расползлись по трещинам потеки – последствия очередного давнего потопа. Широким неряшливым шрамом по нему струилась песчаная штраба с тоненькими жилками незакрепленных проводов. Этакая «вена» питала пыльное продолговатое чудище из пары казенных «люминисценток». Сейчас они не горели, видимо, на дворе стоял день. Зато по своду тихо качались едва различимые зыбкие тени, водили своими узкими бесплотными пальцами, будто бы желали сгладить темные отметины на потрескавшейся штукатурке. Женщина вздыхала, который раз печально оглядывая комнатенку – условия, мягко сказать, не курорт. Иного они теперь не могли себе позволить. Она едва уловимым жестом подправила шпильку, что все норовила выскользнуть из плотно заплетенной толстой косы, колечком свернутой на затылке. Темно-бордовая краска не взяла всех прядей, и светлые ниточки явственно пробивались из туго уложенной копны. Колченогий металлический стул шатался под женщиной, оттого она почти не шевелилась, лишь комкала в руках старенький, когда-то модный плащ. Она что-то бормотала, рассказывала, не заботясь о том, слышит ли ее кто-нибудь, понимает ли. - …у нее все теперь хорошо, - шептала женщина, а в голосе ее медными струнами звенела тоска, - она просила тебе привет передать, да раньше я и не смогла выбраться. Сюда ведь прямого автобуса нет, сначала на электричке час, а потом еще одна пересадка – так просто и не доберешься. Так бы я через неделю только должна была приехать, но у тебя ведь день рождения. Я тебе бананов принесла, их тебе можно, - она встала, раскладывая на тумбочке содержимое шуршащего пакета-маечки, - я бы тортик испекла, как ты любишь, бисквитный с персиками, только тебе все равно его не дадут – все нянечки съедят. Да и не ешь ты почти ничего, только капельница тебя и держит. Ты очнись, ладно? – умоляюще попросила женщина и взяла в свои ладони прохладную недвижимую руку. – Я к Матроне ездила, я так загадала, что если солнце выглянет на твой день рождения, ты очнешься, только вчера гроза была… И подвал затопило, да дерево у нас во дворе повалило, где вы с Маринкой раньше лазали, - она вновь сдавленно вздохнула, возвращаясь на место, - я ее тут видела в администрации, когда за пособием ходила. Все про тебя спрашивала, а что ей ответить? - за стеной раздался резкий грохот, топот, кто-то истошно заверещал. Женщина отвлеклась, но не испугалась, только махнула рукой, продолжая: - Меня тут к бабке в Окушанку сосед возил, дядя Коля, полный такой, ты его знаешь, так вот: ее хвалят. Так она мне сказала, что ты вернешься, аж на сердце потеплело, - она мечтательно задумалась. - Ты очнись, Алла ведь к себе звала, она уже и устроилась, даже денег прислала… - она все говорила и говорила, а невесомые тени на грязном потолке сделались отчетливее, погрозили своими мягкими ладошками и вновь тихо закачались от неведомого, наверняка еще холодного порыва. Сумрачный безликий день прояснился, и сквозь рваные прорехи в облаках заплескалась иолитовая синь. Золотое солнце заструило свое тепло сквозь никогда не мытое, заляпанное стекло. Женщина тоскливо улыбнулась: - Вот и солнышко. Ты когда маленькая была, мне стишок рассказывала про солнышко, я до сих пор помню, ставили тебя на стульчик: стишок про солнышко и про флажок… Агнесса безучастно смотрела на женщину, да и при желании не разглядела бы ее без очков. Единственное, что она чувствовала сейчас – как не ляг, ей нещадно кололо ухо острым перышком, выбившимся из слежавшейся в кирпич подушки. Она заерзала на постели, пытаясь освободить обвитую прозрачной змейкой трубочки руку. - Тише-тише, - женщина поправила капельницу, - ты не трогай иголку, ее тебе уже с трудом поставили, вены-то спрятались все, «бабочку» ты выдернула вчера, мне так сказали, а доктор тебе ее не раньше понедельника теперь установит. Сейчас сестру позову… - она тяжело поднялась, сложила с коленей бежевую хламиду плаща (крупные пластиковые пуговицы звонко стукнули о металлическую спинку стула) и вышла. Агнесса заозиралась по сторонам, диким взглядом окинув палату, изножье казенной койки, медленно булькающую колбу капельницы на длинном шесте и, ничего не понимая, вскочила с постели. Она вырвала из вены досаждающую иглу и почесала, наконец, злосчастное ухо. И обнаружила себя на холодном шатком синем кафеле, босиком, в одной широкой ночной рубашке. Она будто очнулась от долгого сна, недоуменно разглядывала свои исколотые руки, до синяков истертые у запястий, мятое постельное белье в мелкий серенький цветочек, странную кровать с металлической рамой, крашеные голубой масляной краской стены. Вбежала та самая женщина, запричитала. За ней следом ввалилась санитарка в зеленом халате, забранилась, уложила девицу назад, схватила с тумбочки какой-то пузырек, быстро-быстро затрясла его и вставила в резиновую пробку острую соломинку иглы: - Да что сегодня за день такой? Все как один бесятся! - Что происходит? – возмутилась Агнесса, пробуя подняться на локтях, - где я? Женщина прежде, чем ее успела перехватить сестра, надела на нос девчонке пластиковую оправу, будто давно держала ее наготове. - Вы чего делаете? – недовольно вскрикнула санитарка, срывая с нее очки, - разобьет же, порежется. Она-то ладно – вы чем думаете? - Она какая-то не такая, - недоуменно протянула женщина. - Все они не такие, а ваша уже год как такая - не такая! – все еще продолжала ругаться та. - Приходят тут! Скажите спасибо, не буйная уже! Агнесса слушала и не понимала: какого черта здесь происходит? Через очки, которые подарили ей зрение всего на несколько секунд, она увидела до невозможности родное лицо. Но вредная санитарка деспотично дернула ее за руку, правую, больную – у, зараза! – и воткнула жало тонкого шприца. Текли бесконечные секунды. Усталость неприятной свинцовой тяжестью разливалась по телу, но девчонка все-таки поднялась, посмотрела затуманенным уже взором и изумленно воскликнула: - Мама! – незряче таращилась она по сторонам и выдала прежде, чем провалиться в туманную вату: - А где орки?! *** Ее выпустили только через полтора месяца. Все это время она пыталась доказать миру, а главное, врачам, что она не верблюд. Впрочем, оппоненты старались всеми силами убедить ее в обратном, потому ставили опыты хлеще, чем Павлов на своей собаке. Она прошла десятки тестилок для дошкольников-имбецилов, кровь на анализы брали едва ли не стаканами. Вампиров из соседней палаты они поили что ли? Зато она успела пообщаться и с Альбертом Эйнштейном, и с похищенным инопланетянами чудаком, у которого, по его уверению, вместо мозга – аппарат с лампочками, по уверению все тех же вездесущих врачей, у него вместо мозга те же самые инопланетяне воссоздали первоклассный вакуум. Да-да, в ее обиталище было пруд пруди знаменитых личностей, ярких шизофреников и просто жизнерадостных придурков, не то и вправду чуть больных, не то умело прикидывающихся, дабы откосить от армии или, того почище - от срока в местах не столь отдаленных. Воодушевленная мама приезжала отныне часто. Она заметно повеселела и даже чуть посвежела, но от глаз Агнессы не укрылись ни гусиные лапки морщин, глубоко залегших у печальных темных глаз, ни по-старчески обвисший дряблый подбородок, ни истончившаяся кожа на руках – мама заметно постарела. Как выяснилось после ее бурного эмоционального рассказа, после моря слез и уверений, что теперь все наладится, год назад Агнессу дернуло током, откачала «скорая». Дальше – больше: месяц без движения, она прикусила язык, а после и вовсе красота - девчонка носилась по дому и кричала, что она не проститутка. Тогда впервые и задумались, насколько в себе девица. А та и не собиралась униматься, рвалась куда-то сбежать, лезла в драки, которые сама и затевала… Сначала ее признали недееспособной, потом и вовсе направили в лечебницу. Врачи говорили, мол, последствия электроудара непредсказуемы, но сумасшествия в их практике еще не встречалось. Девчонка то буянила, кидалась на стены и людей, то надолго успокаивалась, месяцами ничего не ела, никого не узнавала. Агнессу поначалу мучил жгучий стыд, она просто не могла поверить, что вся эта чушь и правда с ней происходила. В ее памяти расцветали совсем иные картины. Она еще долго вскакивала по ночам: ей снились белые стены и блистательные недостижимые шпили, пенный закипающий поток, устремляющийся в воронку на месте многовековой кладки, зазубренный ятаган черной твари, метящий в безумную голову, улыбка воина, золотистые искры в стальных глазах… Она верила в иную реальность, в иную историю, но об этом она молчала – от греха подальше. Оказалось, что Алла улетела из страны по какому-то нежданно-негаданно подвернувшемуся небывало-выгодному контракту. Несмотря на запреты врачей, мама втихаря позволила пару минут поговорить со старшей еще в палате. Алла обрадовалась сестренке, обещала приехать через полгода. Агнесса очень просила у матери разрешения позвонить Сергею, но женщина, смутившись, отвела взгляд: - Не нужно, Бараш, потом. И это «потом» отложилось вначале на завтра, а дальше и вовсе перенеслось на неопределенный срок. Агнесса вернулась домой. И жизнь ее, как ей показалось, окончательно замерзла: ничего не происходило, дни тянулись, как один - бесконечно закольцованный, никчемный. Постепенно, очень постепенно мир возвращался в знакомое замыленное серое русло. Агнесса часами бродила по опустевшей их квартире, проводя пальцами по задранным когтями Елисея обоям, стряхивая пыль с когда-то незаменимого ноутбука, зарядка которого сплошь оказалась перемотанной синей изолентой, к которому она так и не решила прикоснуться – пусть лежит, есть и персоналка. Зазеленев новыми глянцевыми листочками, распушился загнувшийся когда-то фикус – только его стремление жить и вдохновляло девчонку. В остальном все шло ровно. Никак. Поначалу она плакала от одиночества, от бесцельности, от нехватки тепла… Ее действительность поблекла, как осенний лист, оброненный на влажный асфальт и истершийся под ногами еще до того, как набрал свои яркие краски. Она каждый день силой заставляла себя подниматься с такой уютной чистой постели, делать обязательные звонки, назначать встречи, готовить, старательно напяливать доброжелательно-заинтересованное лицо. Ничто не трогало ее теперь. Она все чаще уверяла себя, что ее жизнь – вот она, белая страница без полей и рамок. И понимала: за границы формата не выйдешь, хоть убейся. Можно рисовать на столе и стенах, но, по большому счету, ты все равно останешься в оправе все того же листа. И как ее бешеное сознание преодолело тогда все возможные пределы? И усмехалась себе: «Никак…» Пару раз ленивыми звонками одолевал скайп – Алла желала видеть горемычную младшую. Теперь она улыбалась и была, к удивлению, накрашена. - Что, прошел «эльфоз» головного мозга? – как обычно, ей в слово перцу подкладывать не требовалось. - Ты только не падай! – загадочно предостерегала сестрица, поправляя завитые длинные волосы, и выдала: – Я замуж выхожу… Агнесса вытаращила глаза: - Чудны дела твои, Господи. Никак, влюбилась? - Как тебе сказать, - задумалась старшая, поправляя камеру, - наверно, да. Не лучше и не хуже прочих… Агнесса не смогла спрятать улыбки: неожиданный и светлый поворот. - Добрая весть, крапива ты наша, теперь будет тебе кого кусать. - Кто из нас двоих крапива, - засмеялась Алла и тут же стала серьезной: мне сны снились жуткие, все будто с тобой что-то происходило: то кинозал, то каменные стены, то пепелища… Каждое воспоминание остро отзывалось уколом тоски и горечи, и Агнесса перебила ее поспешно, даже чересчур грубо: - Бывает. Мне тоже много дребедени снилось, а потом меня запихнули в психушку, - изображение пошло цветными квадратами, затрещало, запищало и отрубилось. Девушка не стала перезванивать. Нет, она радовалась Алле, она всегда ей радовалась, даже когда черными кошками меж ними проскакивали неприятные ссоры. Теперь… теперь та была далеко. И дело вовсе не в расстоянии. Сестра виделась ей счастливой и энергичной, но даже всей ее жизнерадостности не хватило бы, чтобы заполнить тот самый провал, что Агнесса задергивала занавесью безразличия. Да и с чего бы той пристало его заполнять? У старшей отныне своя жизнь, новая и увлекательная. Агнесса путалась в реальности. Она все чаще ощущала себя реквизитором, готовящим сцену под спектакль, которому не дано произойти: пустые шаги, пустые слова, пустая душа, пустая жизнь. Ей все больше казалось, что лучшего удела, чем бутафория, она и не заслужила: горсть жемчуга – горькие шарики таблеток крошатся на пальцах, прядь волос остается в руках – не из парика, и кому интересно, что она вовсе белая; дома нарисованы за стеклом туманным маслом по серому холсту, картонные саженцы, бумажный снег. Только свет и остался осязаем, только он – ориентир среди груды хлама. Она противилась растворяться в новом мире, здесь, где не было места чуду, здесь, где был ее дом, когда-то видевшийся таким желанным и родным. Тогда, когда он еще был полон. Теперь здесь не было покоя – была пропасть. Мир раздвоился, и Агнесса потерялась. Она пробовала примерять одну личину за другой: то жертву, то добродушную покорность, то нигилизм - все чужое. Она кивала, потому, что от нее этого ждали. Она улыбалась, потому, что от нее этого требовали. Она поддакивала, она слушала, она повторяла чужие слова… она скучала. По тому, настоящему миру, - миру, в котором никогда не была. Миру, на поверку обернувшемуся жарким бредом, безумием, сном, но отчего же та жизнь, сумасшедшая и тяжелая, кажется теперь реальнее, чем все ее прежние будничные мытарства? Для чего ей было дано это испытание? Чтобы враз всего лишиться? Бывшие товарки, сталкиваясь с ней на улице, зачастую презрительно ухмылялись, перекидывались едкими взглядами, здоровались сквозь зубы, а за спиной бросались непечатными фразами. Некоторые отныне старались ее и вовсе не замечать, но Агнессу не печалила чужая реакция, ведь были и те, кто и вправду говорил с ней сочувственно, давал какие-то советы, но ни один не смотрел на не, как на равную, будто она не человек, а второй сорт, неполноценная. Так смотрят на инвалида - с безразличной жалостью. Бессмысленные встречи с прочими подружками не спасали: чужие беды казались серыми и надуманными, свои – не важнее пыльной паутины. Агнессе так хотелось разорвать эти безобразные сети! В призрачной надежде она все-таки однажды решилась позвонить Сергею. Трубка долго равнодушно считала одинаковые гудки, девушка уже почти отчаялась, когда телефон ответил голосом Сергея: - Алё, - просто и буднично. Он наверняка узнал ее номер, нажал на кнопку приема. Возможно, это что-то да значило… Она помедлила, успокаивая нервную дрожь перед тем, как ответить: - Привет, - все-таки запнулся ее голос. - Привет, - отозвался он немного торопливо. Дальше трубка выдала невнятный треск, Сергея перебил другой мужчина, втягивая в иной суматошный разговор, на повышенных тонах требуя отчет за квартал и чего-то там еще. - Ты на работе, - догадалась Агнесса. Трубка выразила раздражение голосом Сергея: - Да. Агнесса, у тебя что-то срочное? – в экстренных ситуациях он не отказывал даже не очень близким друзьям, а сбрасывать связь без объяснения причин для него было, как говорится, не по статусу. - Нет, - растерялась она. - Тогда давай созвонимся позже, мне некогда, - коротко рубанул он четкие слова. - Хорошо… - прошептала девчонка телефону, который уже вовсю тоскливо пищал коротким пунктиром. Как выяснилось потом, Сергей тоже поначалу переживал, возил ее по больницам и лекарям, да все разводили руками. На работе над ним подтрунивали, мол, негоже начальнику иметь дурную подружку, да и матушка его методично въедалась: "Подумай, мол, не жена ведь, только и жили. Что судьбу свою понапрасну губить? Вон сколько девиц здоровых…" И он задумался. Пару раз он даже появлялся в лечебнице, но вскоре перестал даже справляться о здоровье. Тогда Сергей так и не перезвонил. Она еще долго сидела над старенькой безмолвной «нокией», разглядывая полустершиеся кнопки. Следует сказать, однажды они все-таки встретились безымянным пасмурным днем. Она увидела его (а когда-то и ее) машину, небрежно припаркованную у парадного. Как всегда, на привычном месте. Легкий взгляд, скользнувший за занесенное снегом окошко, зацепился за знакомый силуэт. Она поначалу даже и не шелохнулась, только смотрела на безликий типовой двор, на темно-зеленый вечно грязный «опель», все-таки битый, пусть Сергей и не сознавался. И в ее душе изумрудной искоркой разгоралась надежда. Пусть случится чудо! Пусть изменится хоть что-нибудь! Она вскочила из-за стола, быстро обулась, набросила на себя первое попавшееся и пулей вылетела из квартиры, даже не заперев дверь. Она боялась, что Сергей уже уедет, пока она считает лестничные пролеты. Запыхавшись, она подбежала к машине, сиротливо стоявшей под давно облетевшим вязом. Сразу бросилась в глаза новая ссадина на правом крыле, свежая, еще не заполированная. Девушка провела по свезенной краске на холодном боку «опеля», долго осматривала черные отпечатки на своих пальцах. Прошла пара минут, Сергея все не было, а девчонка впопыхах набросила на себя лишь легкий осенний плащик даже без «рыбьего меха». Ждать пришлось долго. Ей и в голову не пришло, что спуститься следовало бы позже - машину все равно прогревать. Она замерзла. Она мерила шагами пустой двор, вытаптывая снежные дорожки. Каждую минуту она уже было решалась вернуться домой и убеждала себя остаться еще на чуть-чуть. Пальцы окоченели, ветер пробирал сквозь нелепую сейчас тонюсенькую накидку, но она упрямо продолжала приплясывать у запертого седана. Ей уже начало казаться, что Сергей приехал к другой женщине и раньше следующего утра никуда уезжать и не собирается. Он пришел. Минул, верно, час, а может быть, и больше – она уже не чувствовала замерзших ног, вокруг «опеля» давно было вытоптано плотное кольцо из сотен цепочек неровных шагов. Он подошел неожиданно, со спины, окликнул. - Привет, - быстро выпалила она, пряча глаза – почему-то она стыдилась открытого взгляда: - А я в магазин вышла, смотрю – машина знакомая, дай, думаю, подожду… Он кивнул. Он увидел ее ложь тут же, ибо только слепец не разглядел бы здесь истины: легкая одежда, слишком легкая для зимы, нет ни сумки, ни кошелька, лишь огромная – как всегда, огромная – связка ключей в посиневших негнущихся пальцах. Она давно его ждет, вон и шоссе протоптала вокруг машины. Зачем? Хотя догадаться - не труд. - Я выздоровела, - произнесла она дрожащими губами после долгой паузы и, наконец, посмотрела в такое знакомое лицо. Все осталось прежним: непроницаемый холодный взгляд, гладко выбритый подбородок чуть надменно вздернут и… ни капли интереса, только… досада? Ну да, а чего она еще ожидала? - Я знаю, - он отчего-то дернул кадыком и заоглядывался по сторонам – не видит ли кто. Ему не нужна была эта встреча, настолько не нужна, что даже вредна теперь, когда все только-только наладилось. – Ступай домой, ты замерзла, - отметил он и не протянул рук как раньше, дабы согреть ее ладони. - Нет, что ты, - она попыталась как можно более беззаботно улыбнуться, вышло натянуто и фальшиво. Ей сначала хотелось кинуться ему на шею, рассказать обо всем, что случилось, но остатки ее душевного тепла не находили отклика в скованных металлом обязательств и правилами относительной морали глазах. Они замолчали. Она не выдержала и обхватила окоченевшие плечи. Мысленно девушка перебирала сотни фраз, но слова мерзлыми комьями так и застывали в горле, и с каждым мигом росла уверенность в том, что он не захочет понять, не захочет услышать, пропустит ее речь сквозь призму грамотных логических суждений, вяло прикрывающих суровое обвинение. - Лучше тебе подняться в квартиру, сляжешь ведь, - попытался он прервать безмолвную неразбериху. Уж он-то понимал, что подобные разговоры всегда оканчиваются тупиком, в какую степь не пытайся сунуться. - Поднимись со мной, я сделаю чаю, - надежда в ее голосе уже выстукивала зубами дробь. - Слушай, мне сейчас некогда… - начал он, будто бы оправдываясь. Он уже тысячу раз пожалел, что оставил машину именно здесь. - Я нормальная! – перебила она его, отчаянно вскрикнув. - Я вижу, - ответил он глухо и в этот раз посмотрел в упор. Она прочитала сама то, что он не решался произнести вслух, то, что он держал в себе все те годы, что они были вместе. Слова красовались отчетливо, точные слова, ей следовало бы догадаться раньше: Ты никогда не была нормальной. Никогда. Ты всегда была сумасшедшей. Такой ты и остаешься. Она попятилась, оскальзываясь на накатанном снегу, сером в ранних вечерних сумерках. Она поняла. Она уходила от незнакомого человека, никогда не бывшего и на йоту ближе, чем теперь. Он не закроет собой ее тоски. Он картонный и плоский, как ее декорации. Как она раньше… Он чужой. И всегда был чужим. - Я поеду, - дверь машины захлопнулась. Она еще долго смотрела на опустевший унылый двор, на рыжие огни первых фонарей, еще бесполезных, не дающих ни тепла, ни уюта. Старый вяз тоскливо скреб тонкими черными ветвями по жестяной крыше полуразвалившегося сарая… Она не помнила, как поднялась к себе, как, не разуваясь, прошла к столу, как негнущимися пальцами подняла крышку ноутбука, захлопнула, смела с пыльного глянца полировки новую беспроводную мышь – никто так и не смог понять, куда исчезла старая. Она не помнила, как половину ночи не могла согреться, кутаясь в огромный темно-синий плед, обжигая пальцы слишком горячим фаянсом - в ее памяти осталось лишь то, что не было ни слез, обычных для таких моментов, ни самосожаления, а сознание выдавало не те теплые радостные дни, что проведены были вместе с бывшим близким, но каменные стены великой крепости расступались перед внутренним взором, и сияла изумрудом никогда некошеная трава, сочная, недостижимо-далекая, недостижимо… Может быть, она бы резала чернокровные жилы по трафарету, утыкалась распухшим носом в соленую уже подушку, рассыпала в мелкие клочки ни в чем не повинные разнообразные картинки, вперемешку набитые в фотоальбом, пила бы до беспамятства, или, напротив, записалась бы на курсы бухгалтерии, увлеклась бы цветоводством, бисероплетением, или чем обычно развлекаются в таком случае девицы? Она ничего не делала, совсем ничего, только то, что подразумевал на день четкий график. Возможно, в иной момент ей стало бы плохо, больно, если бы притворное сожаление легким флером разочарования не прикрывало той бесконечной пропасти, что однажды уже распахнулась в ее душе: утраченная цель – вновь обретенная – потерянная навсегда. Она напрасно пыталась подобрать отмычки к прошлому - те двери навсегда захлопнулись перед ней, не оставив ни выбора, ни якоря спасения. Она уже и сама не смогла бы ответить, какую минувшую историю теперь она желала бы обрести. Ее задавленная фантазия все еще высекала светлые образы из искаженной действительности, но все они таяли в безбрежной ее тоске. И, может, она была бы даже благодарна. Наверняка она была бы благодарна… если бы не та самая пустота. Не так страшна она была снаружи, пусть и мир, и дом были звонкими, – самая жуткая чернь расползлась внутри. Она отобрала воздух, ослепила, лишила сил. И нужно ее принять, переступить, идти дальше с диким пониманием, что это был всего лишь сон, долгий и жестокий, но все-таки сон. И она проснулась. Теперь проснулась навсегда. Так бывает, когда ты падаешь с высоты, неизбежна боль и смерть… удар. И ты открываешь глаза, переводя дух. Это все приснилось. Можно было падать хоть с Эвереста, можно было бросаться в самый разгар клокочущей битвы. И ничего. Остатки морока развеются, и снова над головой будет светить ясное солнце твоего мира. И все бы хорошо. И песня дальше на много лет – пой что хочешь, но как петь, если нельзя даже дышать? Как идти вперед, если ноги увязли в трясине памяти? Этот сон забудется. Он отпустит не сегодня, так завтра, через месяц, или через год... «Никогда», - ехидно подсказывает сознание. Оно знает. Оно смотрит в будущее. Тот мир осядет страшным грузом. О нем она будет вспоминать с отвращением и страхом. И все же сожаление встанет в ее памяти плечом к плечу с осознанием: тот момент просветления был истиной, это на Земле она спала всю жизнь. Она прошла по своему безумию. Сама. Как умела. Это бред. Это вновь индульгирование. Она постарается забыть, она приложит все свои силы. Чтобы новый день с чистого листа. Только сердце ее навсегда останется в ее сумасшествии, там, где она никогда не была. Как она ненавидела тот самый каменный склеп! Она улыбалась себе: дань уважения сценаристке-судьбе причиталась с лихвой. Агнесса долго размышляла о том, что окажись она в зеленом теплом раю, таком, как Шир, или Имладрис, пошевелила бы она хоть пальцем, чтобы измениться навстречу опасностям и лишениям? Нет, она зарылась бы глубже в спасительную нору с верным стражем у входа и не высовывала бы носа из укрытия до тех пор, пока история не завершилась бы без ее участия. Нет, не мир вокруг нее оказался чересчур жесток – ее зашоренная оскорбленная гордыня и откровенная трусость помешали ей разглядеть то настоящее, что скрывалось за тяжелой портьерой темной изнанки. Только сейчас она осознала значимость такой Крепости, таких личностей, таких событий. Возможно, внешне изменилось немного – все та же тощая девчонка с отросшими русыми кудрями и пыльно-серыми глазами, но внутренняя ось окрепла: лень уступила отрешенной сосредоточенности, позорная боязливость – отчаянному азарту, негласные принципы полетели ко всем чертям. Она почти сломалась, но себя не предала. Хотя, дай ей волю, она бы крушила тот мир налево и направо: лишь оригинал имеет право на существование. Без кого-то бы то ни было. И уж точно без нее. Об одном она не жалела – янтарные звезды в стальных глазах… живы. *** Никто не ответит вам, сколько времени прошло, никто не опишет ее жизнь – в общем и целом бесполезную, но где-то, всего на миг, яркую вспышку. Она заблудилась не во сне, - она заблудилась там, где снов не видели. Она, раскрывшая свой дар - не сама, честно сказать, распорядились иные силы, мимовольно услужившие ей, – возможно, рассеяла свое счастье по ветру, так ни о чем и не догадавшись, теша свою ничтожную неуместность, или, напротив, собрала все крохи, что не успела упустить сквозь пальцы в темные моменты забытья и тоски. Может быть, она добилась всего в своей линейности - некому было выставлять препятствия на слишком широкой ее дороге, может, она заполнила свою пропасть – уже одно это стало бы для нее великой наградой. Как утверждали, вернулся ее бывший возлюбленный, все-таки когда-то она была ему нужна… Все может быть. Поговаривали иное: великовозрастные подружки, уже вырастившие новое стандартное поколение олухов и неслухов, встречали изредка блаженную чудачку, которую, к их необъяснимому удивлению, и, что скрывать, небывалой досаде, по неизвестным причинам обходило стороной время. Его тяжелая ладонь не оставила и черты на сияющем просветлевшем лице. Конечно, находились умники, утверждавшие, что девица – одна из дочерей сумасшедшей пропавшей матери, возможно, так оно и было; кто-то рассыпался и более нелицеприятными домыслами, и все-таки судачили мало: девчонку видели редко. Она то исчезала, и никто не знал, куда она уходит, то появлялась вновь через день, месяц, год. Цветущая и веселая. Ей было то ли пятнадцать, то ли сорок пять, то ли больше – не поймешь. Она смотрела сквозь лица, никого не чуралась, никогда не пятилась, но всегда улыбалась – неприятная личность. Она не интересовалась ни сплетнями, ни новостями, ни политикой, и, что совсем возмутительно – она не жаловалась. Скорее всего, она обитала за границей, вместе с Сергеем и своей семьей... И в самой малости все они были правы. За границей. *** Она прожила один крошечный эпизод. К чему притворяться? Она - всего лишь маленький человек, которому не под силу осознать всю полноту мира, не говоря уже о том, чтобы попытаться изменить его. Но все-таки что-то было? Из каких закоулков трусливого духа взялась отчаянная отвага рвануть в черную бездну? Была же решимость вырваться из клейкого плена, казалось бы, уютного, но чуждого быта. Все это было, и теперь она не вправе упиваться своей никчемностью. Мир - белый лист? Что ж, она вправе сложить из него любую фигуру. Кто сказал, что не хватит мужества разорвать тесные клочки ее сущности теперь, когда ее жизнь - прореха в ткани бытия? Может, и к лучшему, если ни за что нельзя зацепиться? Темнота под ногами не означает, что под ногами - пустота. Тысячи миров смотрят на нее из разорванного настоящего, тысячи иных миров, среди которых существует и ее собственный. Это сон. Это болезнь. Это помешательство. Дикость. Тысячи граней… граней, но не границ. Сила не у тех, кто рвет сталь, как папиросную бумагу, не у тех, кто закалял волю, сколько помнил себя, но тот обретет истинное мужество, кто способен увидеть свет в любой из впадин, сколь бы глубоко она ни разверзлась; и встать, и ступить вперед: пусть снова снежная хлябь опрокинет на колени, пусть боль срежет обнаженные нервы, пусть обожгут алыми порезами руки острые камни - им не сломить порывистой и непокорной души, души пробужденной однажды - всего однажды, и этого хватит до конца! - открывшей свой дар не провидца и не воина, не волшебника и не ангела - человека. И уже не падшего, но настоящего, пусть где-то и безрассудного, всего лишь человека, поверившего в себя. Человека, преодолевшего границы своего разума. На улице давно стемнело. Разбушевавшаяся некстати метель билась влажными белыми комьями в стекло, заламывала черные ветви-руки несчастным яблоням-дичкам, едва различимым в беспросветной серой кутерьме. Где-то там, в снежном месиве тающих увалов вязнут люди. Они давно закопались в собственные проблемы и неудачи. Рассекая водянистую пересоленную кашу, едва ползут машины и, судя по звукам, вновь бастуют - отключился светофор - местный маленький апокалипсис. Но там, где-то там – сквозь пургу - взгляд не уловит в перекрестье сумерек то, что услышит сердце: кто-то несет свое собственное солнце домой, любимым, детям, редакции, Сети или этой самой вьюге… Она бездумно теребила пестрый лист воскресшего фикуса. Она смотрела на темную белую стену - для кого-то непреодолимую преграду, для нее - дверь. Она улыбалась непогоде. Она отнесет ей свой дар, свое пронзительно-яркое светило. Не завтра, не через пять минут. Слишком долго она откладывала жизнь на потом, хватаясь за крохи утешения. Время пришло давно. Она чуть не упустила единственную нить. Сейчас. Один шаг. Она не попрощалась, вот досада. Хотя… будет еще возможность, и не одна. Это не навсегда. Теперь пути открыты, она умеет возвращаться. Она распахнула дверь. Ледяная волна впилась в кожу мелкими острыми каплями, ветер выбил дыхание, но не остудил пыла. Девица поежилась и вновь улыбнулась. Холод задувал в мягкие складки легкой ткани. Сегодня она надела свое лучшее платье, белое, с открытой спиной. Пришлось подпоясать шарфом – одеяние уже не в размер. Удачное платье, с рукавами. Она машинально поправила манжету – та полностью скрыла запястье, на котором непостижимой страшной меткой навсегда осталась зарубцевавшаяся печать – свернувшаяся в спираль змея. Сегодня наряд без повода. И пусть. Повод будет. Обязательно будет. Шаг вперед. Белые стены, белый потолок, белая метель за балконной дверью – здесь. Шаг. Белый свет – основа всего, белый - начало. Новый день, новая жизнь. Ворвавшаяся вьюга треплет белый шелк. Вот она – свобода. Бешеный порыв уносит звон разбитого стекла. Шаг – нет рамок. Их не может быть. Яркий свет. Реальность расслаивается, расходится, как масло и вода, как туман – белые. Они сойдутся тогда, когда она попросит, когда она сольет их в единое целое. Теперь она может, знает как, она дышит этим. Шаг. Белое. Она чувствует муть, она видит ее так, как сроду бы не восприняли закаленные реальностью глаза - реальности нет. Только белый шелк. Она и все прочее здесь, на поверхности, на тонких складках пространства. Она улыбается и не замечает своей улыбки – здесь не нужны зеркала. Ее сердце открыто. Навсегда. Шаг - веет чуждым. Вот ее боль - алый блик на белом. Так просто! Пальцы сминают кристальную грань. Жидкий карминовый воск струится по ладоням, прозрачные и расцвеченные багрянцем крошки сыплются на белую ткань – проходят мимо, вскользь; они уже не могут ранить, они уже взяли свою жертву. Все уже произошло когда-то. Ветер стирает следы. Нити стягиваются, отсвет меркнет, растворяется, оставляя идеальную суть. Белую. Положи на свет любую картинку, образ, воспоминание, слово и – вот оно, живое. Здесь. Сейчас. Рисуй, создавай! Белым по белому: будущее, настоящее, прошлое. Шаг. Нет зимы. Шаг. Нет пустоты в доме. Шаг. Нет пропасти под ногами. Шаг. Нет раны в сердце. Гулкий бесконечный звон. Тысячи алых осколков летят в никуда. Яд боли, яд страха линяет и рассыпается белым холодным песком. Шаг. Край. Шаг. В ее душе среди тысяч иных – главный – белым сиянием продолжает жить невозможный и удивительный этот прекрасный новый мир. --- Для желающих - музыка: Белая гвардия - Белая гвардия, белый снег.