еnstarstories

Нацуме щурится и смотрит поверх книги. Многолюдно. На удивление многолюдно здесь, в библиотеке. Монотонное гудение неразборчивых разговоров, сухой шелест страниц; он ёрзает на стуле, закидывает ногу на ногу, ставит локти на стол. Текст плывёт перед глазами, Нацуме цепким взглядом хватается за скользкую нить смысла, но жмурится: не выходит. Трёт переносицу и выдыхает через стиснутые зубы. Первокурсники за соседним столом хихикают, склонившись друг к другу. Нацуме из-под ресниц наблюдает за цветущей улыбкой Цумуги за стойкой. А потом грудь раздирает кашлем, и он съёживается, прикрывает рот ладонью. — Нацуме-кун, ты в порядке? Не заболел? Голос звенит над самым ухом. Нацуме смаргивает слёзы после колючего свербежа в груди, живот скручивает жгутом. На лоб ложится прохладная узкая ладонь. — …вроде бы нет. Если тебе плохо, я могу проводить до кабинета врача. — Всё со мной в порядке, — тихо шипит Нацуме и вертит головой. Теперь-то лоб правда начинает гореть. Цумуги выпрямляется за его спиной, улыбается и подавляет тяжкий вздох. — Хорошо. Но, пожалуйста, скажи, если правда станет дурно. И уходит! Нацуме впивается взглядом ему между лопаток, и Цумуги спотыкается на ровном месте. Тихо смеётся, поправляет очки, неловко краснеет кончиками ушей. Так же тихо извиняется перед теми, чьё внимание привлёк. А потом: — О, привет, Эйчи-кун. Нацуме сжимает книгу до скрипа. Аж костяшки пальцев белеют. Трепет и раболепная тишина библиотеки осадком царапает носоглотку с каждым вдохом. Чёртов «им-пе-ра-тор». А Цумуги улыбается ему так светло и открыто, что дышать вовсе хочется перестать. Приходится напрячь слух. — …конечно, Эйчи-кун, что пожелаешь… Нет, извини, так не выйдет… Ох, я поищу… Нет, вовсе не сложно… Мне занести это в студсовет? Челюсть сводит от злости. Стул скрипит въедливо, звук этот мажет по ушам. Оборачиваются оба, и ещё несколько студентов. Цумуги цветёт ярче, Эйчи щурится и тянет уголки губ. Нацуме чеканит каждый шаг, прижимает к груди книгу, а на стойку перед Цумуги роняет её с грохотом. — Эта не подходит, найди другую, СЕНПАЙ. Удивляется Цумуги искренне. Даже молчит некоторое время, в задумчивости поджимает губы, видимо, прикидывает, что можно сделать. Делай хоть что-то уже, идиот. — Как интересно. Нечасто можно увидеть тебя здесь, Нац— — Заткнись. — Нацуме-кун, это невежливо! — Книгу, СЕНПАЙ. Эйчи улыбается так, что Нацуме удивляется, отчего с подбородка ещё не крапает яд. Лишь фыркает высокомерно и уходит вслед за Цумуги, чтоб затеряться между книжных стеллажей. — Нацуме-кун, я даже не знаю, что можно тебе предложить. Простые учебники вряд ли подойдут. Разве в архиве что найдётся. Цумуги сосредоточенно хмурится, постукивает пальцем по губам, второй рукой ведёт вдоль книжных корешков. Раздел с историей западного средневековья. — Не смей. Цумуги оборачивается в замешательстве: — Прости?.. — Любезничать с ним. Не смей, ПОНЯЛ? Хлопает своими сияющими глазами за толстыми стёклами очков, взгляд бегает из стороны в сторону — он ещё и раздумывает! Нацуме хочется ударить его наотмашь. Оставить на светлом лучезарном лице отпечаток. Хочется, чтоб сенпай морщился, закрывал саднящую щёку ладонью, глядел на него испуганно и обиженно морщил лоб. Боль бы была тогда колючей, синяк сходил долго. Нацуме делает шаг, встаёт совсем вплотную, и Цумуги испуганно прянет назад. Острыми лопатками упирается в стройный книжный ряд. — Н-Нацуме-кун?.. Пальцы впиваются в его румяные щёки, и Нацуме сжимает их, заставляет повернуть голову, открыть шею. Он недоволен, ведь старые следы отцвели, и теперь на коже лишь тёмные полукольца кудрей. Сдувает их в сторону, гладит напряжённую жилу и внимательно смотрит, как дрожит глотка, кадык, пока Цумуги пытается дышать. — Нацуме-кун, — шепчет, — что ты… Ты собираешься что-то сделать? Тут столько народу, Нацуме-кун, мы не можем… ты не можешь… Лопочет и лопочет, перебирает пальцами по краю книжной полки. А Нацуме приходится привстать на носки, лишь потом впиться губами, зубами в шею. Цумуги вздрагивает и затихает. Он весь, целиком, кажется Нацуме куда горячее, чем собственный язык. И ещё, о, он знает, сенпай чувствительный, кожа у него нежная, и всякий след сходит долго. Особенно кровоподтёки и щипки, когда сжимаешь лишь кончиками пальцев и выкручиваешь. Потому Нацуме старается особенно. Стискивает зубами дрожащую в напряжении жилу, а затем вылизывает до самого изгиба нижней челюсти. Держит Цумуги за тонкое запястье, тянет за рукав, заставляя отцепиться от полки. Берёт за руку и перебирает по ладони, подлезает под манжету рубашки. — На-Нацуме-кун, пожалуйста, перестань… Нацуме глядит на него исподлобья, губами сминает мочку уха. Шепчет: — Не смей, ПОНЯЛ? Цумуги кивает, и Нацуме чувствует, как тот переплетает их пальцы. — Книгу я сам НАЙДУ. Он отступает, ощущает странное сожаление, тоскливое такое, когда приходится убрать руку. Дыхание от одного взгляда на сенпая перехватывает. Растерянный и покрасневший, тот стоял на полусогнутых, торопливо, испуганно пытался натянуть воротник повыше, держался за книжные корешки. А ещё дышал хрипло и глубоко, и очки съехали набок. Теперь Нацуме готов был поверить в то, что у него всё-таки поднялась температура. Чувствовал ведь, как горело лицо, и низ живота приятно тянуло, и это чувство голода (или назойливое желание) заставляло ощущать ревностную жадность. Ох. Этого мало. Как же этого мало! — Цумуги? — Показавшийся из-за угла Эйчи застал одного лишь Нацуме за перелистываем учебника, а тот и взглядом его не удостоил, бросил лишь: — Сенпай ушёл по твоей просьбе. И̵̴͢͢͠м̧̢п͏͘͢͜ѐ̴͟͢͞р̵͢а͘т̛͢͠о̷́͢͢͠р̴͏͏͏.͏̧ — Как любезно с его стороны. — Улыбается. — Передай, пожалуйста, чтоб занёс всё в студсовет. У меня, к сожалению, нет времени ждать, пока он… Эйчи смолкает, видимо, замечая что-то на удивление занятное в образе волшебника, и тихо посмеивается. Уходит, не говоря ни слова, а Нацуме знает, что ничего передавать не будет. Обойдётся.