Солнышко

Юнги, поджав губы и тщетно пытаясь приготовить что-то при превеликом неумении и неспособности к готовке вообще, стоит около раковины, слегка пританцовывая, и отмывает сковороду. Кажется, испорчена окончательно… Ну ничего, он обязательно извинится и купит Гуки новую. Чонгук же, наоборот, мастер готовить. Каждый день он поражает парня своими волшебными кулинарными шедеврами и с теплотой в сердце наблюдает за упорными стараниями Юнги, которому хочется хотя бы разочек доставить Гуку подобное удовольствие вкусной, а, что главное, самостоятельно приготовленной едой. Чонгук должен вернуться через полчаса, а Мин только-только стал жарить мясо, что, кстати, ничем хорошим не обернулось. Юнги, стараясь поддерживать боевой настрой, не сдается. Его парень наверняка устал и очень голоден. У Чонгука тренировка с раннего утра, и он ни свет ни заря из дома вышел, а Юнги проснулся только в одиннадцать и сразу почувствовал себя немножечко виноватым, а рядом еще и стояла тарелка с почти остывшим, но с любовью приготовленным кофе и тостами. Такие маленькие проявления заботы и такая большая радость на весь день.

***

Мин уже даже смог отскрести от большого куска мяса тот, что поменьше, но кажется идеально прожаренный, не подгоревший, и поместить его на тарелку, после чего аккуратно украсить веточками петрушки, листьями салата и красным болгарским перцем. Он в фильмах видел, как в ресторанах мясо поливают вкусным соусом, и повторил все один в один за поваром с экрана. Довольно уставившись на свою работу, Юнги принялся мыть посуду и уже раскладывать посуду на столе, готовясь к обеду и с нетерпением ожидая прихода Чонгука, как вдруг зазвонил телефон.  — Гуки! — радостно воскликнул Юнги, хватаясь за лежащий около раковины и немного испачканный в соусе аппарат. — Алло!  — Здравствуйте, — голос чужой и незнакомый. — Это Мин Юнги?  — Да… А вы?  — Врач областной больницы, доктор Чхве Чжинен. Сегодня к нам был доставлен в результате автомобильной аварии человек по имени Чон Чонгук. В его телефоне вы на первом месте в списке контактов и…  — Скажите адрес и его состояние, — дрожащим и посерьезневшим голосом произнес Мин, уже хватаясь за висящую в коридоре куртку. Врач продиктовал адрес.  — Он… жив? — голос отчего-то сорвался на последнем слове.  — Мы не можем гарантировать, что он выживет. Вам лучше приехать. Поднялся ураган, где-то на горизонте появилось смертельное торнадо, но никто, кроме Юнги, его, конечно, не заметил. Никто не замечает терзания нашей души. Никто не слышит наш оглушительно громкий внутренний голос, ужасный, будоражащий сознание крик, повествующий о том, что, случись с одним-единственным человеком что-то серьезное, этот же самый голос станет настойчиво твердить своему же владельцу о самоубийстве.

***

Юнги ворвался в больницу подобно смерчу. Случись что с Чонгуком — он ведь не переживет, погибнет в одночасье, предварительно истерзав душу и превратив ее в кровавые ошметки. Мину хочется громить и рушить все, что под руку попадается, а еще хочется упасть на пол прямо там, где стоит, свернуться калачиком и заплакать. Хочется бежать и остановиться. Но прежде всего хочется, чтобы Чонгук выжил. Юнги ехал двадцать минут. Двадцать минут — огромный, просто огромный срок. Буквально двадцать лет, ну, конечно, для тех, кто оказывается в тяжелой жизненной ситуации. За двадцать минут можно спасти чью-то жизнь или выжить сам, а можно кого-то убить или умереть самому. Много чего можно, вот только уж кому-кому, а Чонгуку умирать нельзя. Законом запрещено практически, а законодатель Юнги, и нарушений своих священных правил не потерпит. Мин проносится по этажам и наконец отыскивает нужную палату. Около нее столпились какие-то врачи. Очевидно, среди них был и звонивший доктор, потому что один человек из всей этой кучи людей в белых халатах подошел к парню, уточняя:  — Мин Юнги? Тот закивал головой нетерпеливо, не желая тратить время на формальности. Дверь палаты вдруг открылась, и Юнги с медленно останавливающимся сердцем проследил за скрытым белой простыней человеком на каталке. Потом он резко отвернулся, не в силах на это смотреть, потому что рыдать в его планы не входило, но глаза уже наполнены слезами.  — Пожалуйста, скажите, он ведь жив..?  — Мы провели необходимую и очень сложную операцию…  — Меня это не волнует, пожалуйста, умоляю, скажите мне, он ведь жив, правда? — голос срывается на крик. — Скажите!  — Он жив, — Юнги едва ли не падает в обморок, судорожно вдыхая. — Но…  — Но… Но?  — Понимаете, он ехал в такси, произошла большая, очень крупная авария. И… Его тело частично парализовано, поврежден позвоночник.  — Что? — Юнги не верит собственным ушам.  — Велика вероятность того, что он больше никогда не сможет ходить.  — Нет, нет, нет. Вы же шутите! Шутите, правда? Нет, быть такого не может. Гуки… Я хочу… Мне надо его увидеть!  — Сейчас он в 307 палате, — врач помедлил, но после, увидев, что Юнги решительно собирается навестить парня, добавил. — Не пугайтесь того, что увидите… Машина, в которой он находился, загорелась… Мин, сглотнув и наградив врача полным невыносимой боли и отчаяния взглядом, открыл дверь нужной палаты и нашел глазами Чонгука. Мир перед глазами отчего-то поплыл и потемнел, а ноги держать ставшее фарфоровым тело мгновенно перестали. Юнги почувствовал боль в районе затылка прежде чем окончательно оказаться без сознания.

***

Зашторенное окно больничной палаты стало наконец приобретать более четкие очертания. Вместе с ними стало проясняться и сознание Юнги. Он обнаружил себя лежащим на кушетке рядом с кроватью Чонгука, скрытой за полупрозрачной ширмой. Мин тут же поднялся на ноги, окончательно расставаясь с ощущением легкого опьянения, вызванным обмороком, и обошел ширму. Вдруг предстала фигура Чонгука. Тот не спал, но смотрел в окно, чуть отвернувшись.  — Гуки… Парень резко повернул голову, услышав свое имя. Измученное лицо Юнги было обращено к нему. Мин приближается к кровати и встает около нее на колени, беря Чонгука за руку и целуя с какой-то особой нежностью, а после обхватывая его пальцы своими, перебирая и снова прижимая к губам. Неотрывно глядя в глаза, наполненные горем и слезами, боясь сказать и слово, а еще опасаясь убить своим молчанием.  — Прости, — первым молчание нарушил Чон. — Я больше не такой красивый…  — Ты прекрасен, — Юнги тихо шепчет, приближаясь, а после совсем нежно и трепетно целуя в губы, глупо улыбаясь, словно это кого-то успокоит, но отчего-то на лице Чонгука тоже появляется эта улыбка, та самая, предвещающая истерику и град слез, вот-вот прольющихся из желающих навечно закрыться глаз. Юнги снова отдаляется, глядя в глазаи все еще держа чонгукову руку.  — Тебе очень больно, солнышко? Чонгук опускает глаза вниз вместе с головой, словно желая как-то прикрыть обожженную, изуродованную огнем шею.  — Нет… Ты пришел, и стало лучше.  — Как ты? Что произошло? Расскажи мне.  — Я домой впервые после занятий на такси поехал… Хотел побыстрее, а там машина из-за угла вылетела. Я хотел выбраться, но двери заблокировало, да и машина перевернулась, была всмятку… А потом… Чонгуку неприятно, он не хочет вспоминать, и Юнги, прекрасно это понимая, снова целует.  — Я понял. Не говори. Не нужно. В палате повисает гробовая тишина. Каждый не хочет плакать на глазах у другого и потому молчит. Но Чон снова первым прерывает эту тишину, ощущая себя отчего-то виноватым.  — Я ведь ходить никогда не смогу, Юнги.  — Гуки, ты чего? Не говори так, — Мин возмущенно и удивленно смотрит на него, сильнее сжимая чонгукову рукув своих. — Врач сказал мне, что у тебя есть шанс.  — А если все же так произойдет? Если я все же никогда не встану с коляски?  — Если.., — голос Юнги дрогнул. — Если так случится, то… То мы сделаем все возможное, чтобы все было в порядке. Мы будем счастливыми, солнышко…  — Юнги, ты не понимаешь, — закачал головой Чонгук, чувствуя, как его одолевает ярость. — Я ни черта не чувствую! Совсем ничего, слышишь? Он схватил Мина за руку и положил ее на свое бедро, сжимая бледные пальцы со всей имеющейся силой.  — Я не ощущаю твою руку, совсем! Я ничего не чувствую… Юнги все понимает, прекрасно понимает. Чонгук сейчас беспомощен, и никто в данный момент не способен помочь ему унять эту адскую душевную боль, даже он сам, а Чон злится и плачет, ярость и гнев сменяются грустью и ненавистью к такому больному и ни на что не способному себе. Мин не может ему помочь, совсем никак, потому что он не вернет ему здоровые тело и душу. А это сейчас, кажется, все, что парню нужно. И ему тоже так больно, но Юнги уверен, что его боль никогда в жизни не сравнится с чонгуковой болью.  — Я не чувствую, не чувствую, совсем ничего не чувствую!  — Все, тс-с-с… Пожалуйста, успокойся, солнышко. Не расстраивайся сейчас, когда у тебя еще есть возможность встать на ноги, — Юнги не убирает свою руку с чонгукова бедра, хотя ему чисто морально больно касаться его.  — И что же я должен делать? — так же взвинченно спросил Чонгук.  — Много есть, пребывать в хорошем расположении духа и не отчаиваться, оставаться здоровым, чтобы вовремя смочь заняться лечением своих ног. Ты должен быть здоровым и сильным, я.., — Юнги снова прислонился к его руке губами, и его глаза по-новому заблестели в неярком свете. — Я очень сильно тебя люблю. Чонгук прикрыл глаза и вздохнул, переваривая слова парня. Наконец он произнес:  — Да… Извини меня. Я вспылил. Прости.  — Ничего, солнышко, — Юнги снова потянулся за поцелуем и получил его, неуверенный, но поцелуй, и мягкие губы, все те же, чонгуковы.