Колесо Сансары 24

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Tokyo Ghoul

Пэйринг и персонажи:
Кен Канеки/Аято Киришима
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, AU, Мифические существа, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
Нецензурная лексика, Нехронологическое повествование
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Это не имело смысла с самого начала.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Так, идея склеить гуля и скандинавскую мифологию у меня была давноооо, кажется, даже раньше, чем в самом каноне появилась отсылка к этому миру.

Собственно, мне нравится эта параллель, и эта работа планировалась как многоглавный макси, но как-то срезалось. Мб к лучшему.

Думаю, я еще вернусь к этой теме, слишком уж она вау, да и сама эта работа не исчерпала всей идеи, которая была в изначальном варианте.
12 марта 2018, 22:39
      Темно-свинцовое небо над головой дышит ветром и сквозь два слоя одежды до костей холодом. Оно тяжелое, трется боками о стекло высоток и провисает все ниже, ложась на выпотрошенные улицы, на смятые деревья, прокручивает детские качели по круговой и душит озоном. Оно раздувает диафрагму, и сквозь угольно-серое фиолетовыми венами просачиваются сетки молний.

      Дождь врезается копьями в лобовые стекла, выбивая дыры в песочницах размером с кулак, и никто не знает, когда это закончится.

      Город трещит и почти захлебывается водой. Асфальт под слоем сантиметров в десять, с крупными пузырями на поверхности, а сточные ямы не справляются.

      Они затонут как чертова Атлантида через неделю такими темпами. Если повезет – еще раньше.

      Дом – тремя этажами над землей, с черным провалом-подъездом, без домофона, без двери, с выбитыми окнами на третьем и втором. Рядом еще пара таких же полумертвых, облупившихся, обглоданных эрозией.

      Канеки не думает, когда делает шаг под козырек, не думает, зачем он здесь и когда это закончится. Дождь перестает простреливать дыры у него в голове, потому что зонт вывернуло хлипкими спицами наружу еще минут десять назад, а одежда тяжелая, липнет второй кожей и впитывает сквозняк.

      — Кто это тут у нас? — уксусно-едкое из полудохлого дома.

      Канеки даже бровью не ведет, когда в прямоугольнике подъезда угольно-чёрным вырезает длинные руки с голыми предплечьями и взбухшими узлами вен на сгибах локтей с дырами темно-фиолетового, как сыпь. Как болезнь, от которой умирают.

      Все и умирают. Только не они.

      Канеки смотрит на руки и думает, что в прошлый раз фиолетового было меньше.

      — Тебе хорошо видно? Может, ближе подойти? — из провала вылезает худое лицо и переломанная линия губ. У Аято усталость и злость нескольких жизней, у него крупным «ты меня заебал», и «я хочу, чтобы ты сдох» на лице. И Канеки почти не против, он почти уверен, что заслужил.

      На самом деле тут никто не виноват, просто Аято нужна мишень извне, нужна причина, иначе он сожрет себя изнутри. А Канеки несложно. Никогда не было сложно, сколько он себя помнил.

      — Ну, — зло, нетерпеливо, напряженно всматриваясь в чужое лицо. Его глаза блестят, а вены на предплечьях выгибаются, когда он сжимает и разжимает кулаки.

      Канеки протягивает рассыпчатое в квадрате полиэтилена весом в сто грамм. Они ничем не защищены, поэтому с улицы оглушает грохотом воды, и ослепительно белое заползает под козырек, течет по стенам, и Аято напротив слишком яркий, с огромными раздутыми до самых краев зрачками на сине-сером лице и совсем тонким кольцом аконитовой радужки, делает шаг вперед и сразу же проваливается обратно в темноту подъезда под запоздалый бас грома. Его пальцы случайно мажут холодом по ладони, вырывая пакет.

      Он не говорит спасибо, а Канеки пытается вспомнить, в какой именно момент они все так изменились.

      Реинкарнации медленно, не спеша, разъедали золото с их лат, разъедали сущность, величие. С каждым новым именем, с каждым новым телом оставалось все меньше от тех, кто когда-то правил Асгардом. Тонкошкурые, слабые, с прозрачными запястьями и гусеницами позвонков они пришиты к работе с графиком пять на два, с восьми до шести плюс соц. пакет, ездят по артериям метро в блоках-вагонах и затыкают уши музыкой, чтобы не видеть/не слышать/не реагировать. Они практически ничем не отличаются. Разве что разочарованием в несколько вечностей.

      Рагнарек затянулся, и Канеки не понимает, какой во всем этом смысл.

      Он должен быть, потому что, когда в ДНК вкручен какой-то ебаный код, который программирует их раз за разом встречаться лобовыми на запрещенных скоростях, в разных концах света, переплетая случайными неслучайностями где-то в провале между фонарями, сталкиваться у витрин магазинов, в вышлифованных офисах под высокими потолками и полупустых вагонах метро – где угодно, в этом должна быть конечная цель. Финиш. Хоть что-то с перспективой на логику.

      У них жизнь примерно до двадцати, а после – новое-старое имя и никакого выбора.

      Аято пятном темно-бордовой рубашки на старом диване. От света здесь только молнии, от квартиры – гармошки сползших желтых обоев и диван, которому, наверное, почти столько же, сколько и им.

      У Аято под веки глаза и передавленная жгутом рука выше локтя. Впадины скул и острые ключицы из-под рубашки заливает тенями, когда за окном опять светло-фиолетовым треском и ослепительными молниями. Он выглядит почти спокойным, почти счастливым. Возможно, это не так. Канеки не с чем сравнить.

***



      Кен улыбался, вбивая в поисковик «боги скандинавской мифологии», перескакивая с сайта на сайт, выхватывая разные формулировки, но прослеживая суть. Улыбался, читая больше и больше о самом себе. И о нем столько писали, с ума сойти. Это так забавно. Так забавно, что сводило скулы.

      Они писали, что Один – мудрый всеотец, одноглазый, многоликий, с верной супругой Фригг, у которой были кольца золотистых волос и умные рассудительные глаза.

      Он не ощущал себя мудрым всеотцом, к нему не клеилась ни одна из вычитанных характеристик. Никому из них. Может, когда-то так и было, но слишком давно. Канеки даже не помнил, когда в последний раз была женская реинкарнация Фригг, не помнил, были ли у нее золотистые волосы хоть когда-то, потому что теперь у Фригг все навылет и на износ, теперь он резкими углами слов и проколотыми венами локтей.

      В этот раз Фригг младше. Его зовут Аято, и у него минус год. А у Канеки – плюс четыре.

      Аято ненавидел свое настоящее имя и отзывался на те, двадцатилетние, это как однодневные, только двадцатилетние. А какая разница? На отрезке в вечность двадцать лет – даже меньше дня.

***



      Когда Канеки встретил его впервые, у него была спортивная сумка через плечо и огромные джибиэль ободом на голове. Кен сидел за стеклом в кафе и отсчитывал, насколько опаздывал Хидэ, который сам его сюда же и позвал впервые за все время их общения.

       От латте остались лохмотья пенки на дне и не растворенный до конца сахар. Когда Аято проходил мимо, что-то тыкая в своем телефоне, Канеки размазало по столу навалившимися воспоминаниями раньше, чем он понял, в чем дело. Раньше, чем он его увидел.

      За стеклом врос в асфальт парень, который таращился на него, не замечая выроненного телефона, не замечая людей, которые толкали его углами локтей, отодвигая. Ничего.

      «Пиздец» было вбито на чужом лице выгнутыми уголками губ в разочарование. Канеки готов был с ним согласиться. Парень разворотом на сто восемьдесят и широкими шагами от него, от кафе, игнорируя красные светофоры и оглушающие скрипы тормозов.

      Одину почти жаль, потому что он как никто другой знал, насколько Фригг хотел не вспоминать их никогда. Либо вообще не перерождаться.

      Один не помнит, в какой именно момент свобода для Фригг стала значить так много. Он думает, что они оборачивают в это слово совсем разные вещи.

      Когда в кафе зашел Хиде, Канеки в очередной раз подумал, что в этом должен быть хоть какой-то смысл, потому что Хиде старой-новой улыбкой и полушепотом «мне нравится это тело». На вопрос, где же их Фригг, потому что цикл всегда начинался с него, Канеки молчал, а Бальдр понимающе хмыкал. Он тоже уже не помнил, когда Фригг реагировал по-другому.

      Именно он запускал это колесо Сансары, которое в первую очередь дробило его собственный хребет, потом память возвращалась ко всем остальным.

***



      — Тебе не надоело? — Канеки устало садится на край дивана.

      Вопрос рассасывается в тишине, и Кен думает, что Аято еще не отпустило, что он просто не услышал.

      — Надоело, вот только я не знаю, как это остановить.

      Канеки не уверен, что они говорят об одном и том же.

      У Аято ширины зрачка хватило бы еще на одно лицо. Он смеется так, словно у него в горле кислота, а глаза все еще раскрыты и в потолок, будто там расслаивается штукатурка, и под ней что-то еще есть. Что-то, на что можно так возбужденно смотреть.

      Канеки не представляет даже примерно. Они вообще слишком разные. И он не помнит, было ли по-другому.

      – Почему ты не можешь это принять? – заученно, устало. Он перестает подбирать вариации формулировок.

      Канеки говорил это и в прошлой жизни, и в позапрошлой. Он говорил это больше, чем может вспомнить.

      – Потому что я хочу жить.

      Аято отвечает каждый раз одинаково, и каждый раз это звучит бессмысленно.

      Канеки больше ничего не спрашивает, просто смотрит, как выцветает темно-бордовое во время вспышек и как вновь тонет в темноте спустя пару секунд.

      – Мы жалкие, – Аято перекидывает руку через потертую обивку спинки с обнаженными досками каркаса, и поднимается. – Посмотри, что от нас осталось, – у него все еще слишком широкие зрачки и матовый взгляд. – Посмотри! – он поднимает локти, придвигаясь ближе, и молнии за окном подсвечивают бледно-синюю кожу, делая фиолетовые пятна ярче, уродливее.

      Канеки смотрит на воспаленные руки, на худые коленки, обтянутые джинсой, переводит взгляд на высушенные до белых чешуек губы и думает, что в этом должен быть хоть какой-то смысл, потому что он парадоксально не может отвести взгляд.

      Канеки тянет изуродованные руки на себя, подтягивая к лицу тонкие запястья, и влажно мажет губами по коже. Аято дергается, шипит и пытается вырваться, но перестает, замирая.

      Это как аксиома, парадигма. Это вшивается в ДНК вместе с тем кодом, который заставляет их раз за разом вспоминать. И Аято не может этому сопротивляться так же, как и памяти, как и всему остальному.

      Они были такими всесильными, но стерлись почти в пыль, почти до уровня смертных. Может, через пару реинкарнаций, от асов в них действительно ничего не останется. Но сейчас, пока вселенная схлопывается до размеров этой комнаты, нет смысла сопротивляться. Они не могут ничего сделать. Только Канеки это понимает, а Аято – нет.

      Глаза наверх, врезаясь в темно-синие, воспаленные, а языком по острым ребрам костяшек пальцев, и Аято почти трясет, когда он тянет рубашку Канеки на себя, вгрызаясь в чужие губы почти до меди во рту, будто бы назло кому-то, будто в этой комнате остался еще кто-то, кому нужно что-то доказать.

      Канеки думает, что Аято – красивое имя. Одно из самых красивых, что он помнит. И ему бы не хотелось забывать.

      – Это унизительно, одноглазый, – дышит тяжело, влажно, и шепчет полузадушено. – Мне с самого начала суждено было терпеть тебя, понимаешь? – облизывает сухие губы языком. – Каждую чертову жизнь! Ты хоть представляешь, как это много, придурок? Представляешь?! – он сжимает руки на его рубашке сильнее и опять тянет на себя.

      Канеки знает, что тот пытался сопротивляться. Ни одну жизнь. И даже не десять. Он и сейчас пытается. И с каждой реинкарнацией в нем больше от саморазрушения, чем от всего остального. И Канеки не помнит, чтобы его самого хоть когда-то так тянуло на все это остро-ядовитое, вывернутое изнанкой и переломанное где-то в центре. Тянуло по диагонали вниз, не зажмуриваясь и не жалея. Зная, чем может закончиться.

      Возможно, он сам меняется сильнее, чем думает.

      – В этом не было смысла с самого начала, – Аято шумно дышит, открывая губы, отстраняясь, а угольно-черное заползает в овал рта, под крылья носа и вплетается тенями под растрепанные волосы. – Ни в чем не было смысла. Нас просто зациклило по какой-то ебанной вселенской ошибке, понимаешь?

      Канеки знает, что Аято нахрен не нужна эта память, знает, что ебал он эту бесконечность и все эти гребаные колеса Сансары. Все и сразу. Знает.

      И ему все равно.

      Он говорит это вслух прежде, чем опять вспороть собственные губы о чужие, вспухшие и искусанные. Тянет тонкие руки за запястья, закидывая себе на плечи, и шумно выдыхает носом, когда волосы на затылке стягивают в кулак, выламывая шею. Аято перекидывает ногу через его колени и впечатывает свои бедра в его.

      Город так же тонет под дождями, захлебываются сточные ямы, а небо по-прежнему трескается ярко-фиолетовыми молниями за окном.

      Канеки думает, что ошибся. Если однажды они действительно ничего не вспомнят, их все равно расшибет друг о друга с разгона даже нескольких материков разнонамагниченными полюсами.

      Аято, скорее всего, тоже это понимает, поэтому так бесится.

      Это было в них раньше, чем имена, раньше, чем код в их ДНК на реинкарнацию.

      Намного раньше.