Не таинственная история не Билли Миллигана

«Таинственная история», «таинственная история»… Нашли, блядь, тайну! Чувачка в детстве нехороший мамкин ебырь за жопу хватал и пизды давал периодически (Слава этаких «историй» с ходу штук пять вспомнит, стоит только подъезд родимый, хтонически-хабаровский представить). А чувачок вырасти — да и начни пургу гнать. Да не «две души в моей груди», а двадцать две, нахуй! Правильно — чё мелочиться-то? Если вокруг тебя сразу врачи скакать начнут и писатели всякие… И от тюрячки отмажут — плохо разве? Множественная личность, множественная хуичность. Можно подумать, это трудно. Славе вот личностей этих нахуячить с миллион — раз плюнуть. Он и начинал — бойко, весело. Увлекался. Ну, вы знаете-помните. Так вот — в пизду это. Слава сначала им (личностям) обрадовался: решение всех проблем же, готовое. Хочешь — дурочкой городской по жизни рассекай, хочешь — смейся, пока смех комком рвотным к горлу не подкатит (да и после — блюй и смейся, одновременно, это можно — практики и настойчивости вопрос). А главное — с тебя спросу ноль. Я не я, и хата не моя, а Сонечки. Или Гнойного притон, или… Одна беда — как-то быстро он понял, что смысла в них во всех немного. Пользы (настоящей, нужной) — мало. Помощи от них кот наплакал (не плачь, не плачь, котя, умными блестящими глазками, ты хороший, это хозяин у тебя — долбаёб). Беда в том, что Слава всегда одинаковый. Один и тот же. Под личностями-хуичностями… масками пластмассовыми Гнойного и Сонечки, Валентина Дядьки и утырка, сына, брата, товарища и друга, соседа и обсоска — всегда он. Слава ими не избавился от себя, он ловит «себя» надоевшее (обсессивно-компульсивная ловля блох по всей черепушке — новый вид спорта, спешите видеть) во всём. Туповатом, но честном-пречестном восторге Сони (мокрощелка классическая, да, Слав?). В усмешечке Гнойного. В подзатянувшемся во времени и пространстве трипе. Повсюду — он. Просто он Слава, и это пиздец как не-таинственно. В жопу иди, Билли. Быть таким (быть тобой) просто. И скучно. Просто дохуя скучно, ничего личного. Есть на свете и поинтереснее психи, знаешь ли. По-настоящему. Слава знает. Теперь знает, а мог бы и не вляпываться-не въёбываться в это дерьмо. Мог бы, только поздно. Когда Слава узнаёт, что Фёдоровых Миронов Яновичей, исполнителей ртом которых, многовато как-то — уже поздно. Его любимая кружка (Слава её выбирал долго, выбирал тщательно — в руке взвешивая, к ебальцу холодным керамическим боком прилаживая) уже стоит на чужой кухне. «Че, я, может, тоже брезгливый? Из чужой посуды не пью!» — «Есть зато не стесняешься». Его обувь уже стоит рядом с кроссовками фирмы «хуибок» как деревенские родственники на общем семейном фото — стеснительно-нахраписто «рядом». Его дурацкие внутренности стоят кверху дном — уже давно, не стоит и говорить, но… Но эти люди в одном теле — и в одной пиздато-лысой голове, и за ресницами «феечки-блядь-Винкс-убьют-себя-от-зависти», и между слегка оттопыренных, на просвет нежно-прозрачных ушей, они… Но их много и они, сука, все настолько разные, что уже не смешно. Оксимирон загоняет пафосную хуйню, даже когда сидит на толчке. Хотя почему «даже»? Для него нет «мимо-Имперских» мест и занятий. Оксимирона Слава (и Гнойный, и Соня, и вся честная компания) стебут нещадно и ему (им) почти не стыдно. Не-а, вообще вот не стыдно. Нихуяшеньки. Оксимирон торгует ебалом и кроссовками хуибок. Но это ещё не самое страшное. Весь зашквар в том, что Оксимирон ебется, как будто участвует в богослужении. На алтаре ебаться Слава как-то не привык. Никто не привык — ни Соня, ни Дядька (зачем вы нужны тогда, олухи?), поэтому «секс с Оксимироном» безжалостно вычеркивается из розового блокнотика «Мечтай» с навесным замочком. Окси — профессионал. Он пашет на концертах. Пашет в офисе. Окси Слава старается не заебывать. Соня боготворит почему-то (пизда она без нормальной профессии), Гнойный почти не неуважает. Окси — охуенный. Слава, когда его видит, забывает, что решил не мешать. Не заебывать сильно. Но доёбывается всё равно, потом вспоминает, пиздит себя нещадно, опять обещает… Может, у Славы слегка привстаёт от того, как Окси ебашит. Может и не слегка, но работа — это всё, на что у этого, профессионального, стояк. Окси работой только и горит. Окси можно, максимум, поцеловать в блестящую лысину на ходу — он и не заметит, ну и похуй, главное — не выпиздит, проходку не отберет (а значит — живём, други). Фёдоров школьно-институтское. У «Фёдорова» много вариаций: «Фёдоров-прекрати», «Фёдоров-давай», «где-блядь-Фёдоров». И Славино нежно любимое «Федоров-еб-твою-мааать». Этот чувак для команды (лизоблюды живут недолго, их даже Оксимирон разрешает нахуй послать). Для Жени — часто. Слава видел Женю в реале один раз и очень издалека, но превентивно обосраться успел. Фёдоров ссытся мамочки-Жени ещё хлеще, но Слава никому не расскажет. Федорова Слава сочувственно поддерживает — по-братски почти. Соня хочет спрятать, хочет накрыть влажными ладошками чужую башку, хочет защитить и уберечь (женщина! И дура, чё с неё взять…) Гнойный стебет до тех пор, пока не позвонит рассерженный («очередной, Слав, хуйнёй») Андрей. Тогда Гнойный матерится затейливо и тащит в чужую хату свое, родное (от сердца отрывая) «покурить». А Фёдоров ебется слишком старательно, аккуратно. В миссионерской позе, без света и почти что под одеялом. Сопит смешно и пыхтит. Славе даже жалко его иногда. Жалко — по-хорошему так, по-доброму. Над Славой так трудиться — аж лысина вспотеет — никто больше не собирается. МиронЯныч косит под пожившего деда. У МиронаЯныча есть прошлое. Жена. Бывшая, но всё же. У Славы вот никакой нет — и он думает иногда, что упускает важный аспект человеческого существования. Бэкграунд, короче, у этого хрена солидный. Плен там, фашистский. МиронЯныч обидно старше — не годами даже, а этой мутноватой полоской вокруг радужки. Опытом. МиронаЯныча Слава не любит, потому что глупо просит всё время — не умирать раньше. Не оставлять, не уходить. Соня уважает (потерянный и обретённый отец, ага, не надо фрейдизма, остынь, дурочка, начиталась в интернете). Гнойный ненавидит — вечным слабоумным протестом подростка. МиронаЯныча на секс надо уламывать. («Ну, Слав, ну отстань, хули тебе всё неймется, а? Бля, давай тогда сам…»). И Слава даёт сам. Слава насаживается, кончая — беспомощно скулит от мамки оторванным щенком — всё о том же. Не оставляй меня. Не уходи — раньше, и вообще — не уходи, будь, пожалуйста, всегда будь… Мироныч, блядь. Хуев Рома Локимин! Жена у Ромки вот мировая, конечно, но Славе похуй. И ещё Славе — тревожно. Славе не нравится этот томский хрен. И «Мироныч», блядь, тоже не… Мироныча Слава дерет в гримерке жестко, быстро, насухую почти. Его — ревнует по-бабски визгливо Сонечка-сука. Гнойный просто не понимает, Слава — кусает. Собачьим долгим хватом метит — нечего тут по чужим стаям ошиваться. Мироныч на такое поддается. Охотно даже, даже ржет потом в голос, разглядывая «засосы-нихуя-пиздец-закусы». Этот Мироныч вообще смешливый. Лёгкий. Не улетит, Слава не пустит. Ещё есть Миро. «Миро» — это редко. Хорошо, что редко, и пиздец хорошо, что Слава позволяет себе самоуправство…. Нихуя он себе не «позволяет» — просто берет и делает. Прячет ёбаную бумажку подальше в чужой шкаф. Никаких «случайно» чтоб. Нехуй тут — пусть мертвецы хоронят своих мертвецов. Миро — это, конечно, не вслух. Это салфетка десятилетней давности с мелкими буквами на трёх (вроде) языках. Миро — это Германия. Миро Слава сначала избегает (сбегает) — трусит он Миро в самый первый раз, потому что: ну его нахуй, чужие (светлые и давние) чувства, Слава не нанимался это говно разгребать. Но кружка любимая уже («Слав, разбил что ли?» — «Не, Вань, не разбил») не дома стоит, стоит рядом обувь, поэтому… Поэтому потом Славе от себя тошно, Сонечка ревет и топает ножкой (хочу беги отвоевывай разгребай), Гнойный шутит про немецкое хоум-видео (нихуя не смешно шутит, заебал). Поэтому Слава позволяет себе… Миро — хрустальный. Нет хотя — хрусталь Слава видел, в стенке коричнево-тяжкой, у бабушки. Хрусталь — фигня. Миро — оловянный солдатик. Или стеклянный. В жопу ассоциации. Миро нельзя ебать — просто потому что нельзя. Когда «Миро», в Славе так много всего непонятного. Когда Миро — можно гладить, можно губами — всюду, но. Но. Миро не любит целоваться, предпочитает отвернуться. Не любит, когда лицом к лицу. Но Слава — всё равно — не сбегает больше. Потому что… Есть ещё Мирон. Так зовет Ва… дрыщавый хрен с татуировками. Мама (Слава не подслушивает, вы чего, ёбу дали? А Сонька… С неё спроса нет). Иногда — Женя. Мирон ни на кого не похож. Не то чтобы на соседей по туловищу-лысине-мозгам — ни на каких других семь-миллиардных людей, соседей по планете, не похож. Мирон носит очки в дурацкой тяжелой оправе. Курит и, пока курит, мерзнет. Даже летом. Бросает курить и, пока бросает, срывается на всех (всём) подряд. Читает бумажные книги. Громко жуёт. Когда Слава одним прекрасным утром встречает у Окси на хате — Мирона (в святилище Оксимирона — Мирона) — он не сразу верит своим похмельным глазам. Мирон — это Мирон. Мирон понимает. Сидит рядом, курит, мерзнет и молчит, перекладывая очки с дурацкой оправой на другую страницу («Таинственная история Билли Миллигана» — ты читал, ну как оно, Слав?). Как-как… А вот как-то так. Ради Мирона Слава согласен терпеть Оксимироновский выёбистый пафос, успокаивать Фёдорова, не заёбывать Окси. Держать Мироныча за жилистую шею, выносить МиронЯныча и его «опыт», не прятаться от Миро (и всё же — чур меня, чур). А ещё все не-таинственные личности, которые Мирона кроме, знают про Славу. Они все узнают Славу — всегда, без напряга — под маской Гнойного, истерикой Сонечки. Они все — знают и любят Славу. Оксимирон вот даже не всегда обижается, наверное, а Федоров прикрывает пьяному Славе жопу, когда звонит Андрей. Мироныч не лайкает Ромины твиты (хотя бы не все подряд!). Миро не уходит, держится, хотя съебаться на раз-два к дебилу этому берлинскому может (и краешком сознания хочет, Миро (не Мирон) — точно хочет, Слава иллюзий не питает, иллюзий нет — надежда есть, хули, и билет, аэропорт, и мир, блядь, без границ есть…). МиронЯныч милосердно никак не комментирует Славино спросонья вырвавшееся «только попробуй откинуться, я тебя сам убью, червь, пидор». Вот такие помидоры. Ну и чё таинственного в твоей истории, дурацкий Билли Миллиган? Книжку про него написали, как же. Сказал бы вам Слава, про кого писать надо, да… Да хуй вам! Не заслужили.