Дуэль 117

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Гоголь

Пэйринг и персонажи:
Яков Петрович Гуро/Николай Васильевич Гоголь, ОЖП, ОМП, Яким
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Мистика, Детектив, Психология, Повседневность, ER (Established Relationship), Дружба
Размер:
Миди, 24 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
О новом деле известно немного. С виду обычная студенческая дуэль. Убит молодой Алексей Николаевич А…ский. Товарищ его сознался. Если дело обстоит именно так, то почему же князь Николай Николаевич – его батюшка – хочет установить, истинна ли причина дуэли?

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
написано до выхода "Гоголь. Вий".
WTF Gogol: series 2018
беты: Teapot with treasures, ~Fleur du mal~
20 марта 2018, 18:50
– Ну-с, есть с чем поздравить, Николай Васильевич! У нас новое дело.
Гоголь поднялся из-за стола навстречу Якову Петровичу. Несмотря на то, что в Третьем Отделении Николай служил не первую весну, он все еще немного робел и из-за повышения, и пред непосредственным начальством.
– Надо выезжать?
– Я, пожалуй, вас сегодня на месте оставлю. Пришлю депешу о том, как пойдет. Вроде бы студенческая дуэль в лицее. Убит молодой Алексей Николаевич А…ский. Товарищ его сознался. Если дело обстоит именно так, то, полагаю, князь Николай Николаевич – его батюшка – хочет установить, истинна ли причина дуэли и, знаете, что-то мне подсказывает, что основания сомневаться у него есть.
– Какие?
– Граф О…лов снова появился в свете после того как овдовел. Говорят, не прошло и полугода, как он снял траур.
– А при чем здесь О…лов?
– Они рассорились с А…ским в пух и прах. Вроде бы писали друг на друга доносы, но все это не возымело…
– А какова причина?
– Сплетники сказывают, что О…лов обмолвился о новой пассии. О нем известно, положим, разное. Но после второго неудачного брака он какое-то время вел затворнический образ жизни. Его третья супруга весьма походила на вторую, а когда скончалась и она, граф сильно сдал, но траур, как ни странно, продлился недолго.
– Он не в своем уме? – почему-то шепотом спросил Гоголь.
– Не исключено. Сам я с О…ловым здоровался лишь дважды. Этот человек произвел на меня нехорошее впечатление. И мне не захотелось бы беседовать с ним наедине.
– Я слышал об О…лове лишь то, что он являлся какое-то время покровителем Царскосельского лицея, выделял щедрые стипендии и старался укреплять государственные кадры тамошними лучшими выпускниками.
– Все это, Николай Васильевич, можно разделить на два. Впрочем, возможно, это имеет отношение к делу. Как вы смотрите на то, чтобы отвлечься на кофе?
– Не думаю, что сумею вам отказать.

В кафе «Ф…же» народу почти не было. От Канцелярии заведение располагалось недалеко, так что Гуро и Гоголь не успели вымокнуть под усилившимся дождем.

– Скверная погода, – посетовал Николай. – Надеюсь, что к концу недели развиднеется. Кажется, Петербург не видел солнца целую вечность.
– Вы почти правы, всего три солнечных дня, – кивнул Гуро. – Предлагаю с началом зимы сменить климат хотя бы ненадолго, если высокое начальство соблаговолит.
Гоголь почувствовал, как к скулам приливает кровь. Он ведь был уверен, что привык к Якову Петровичу! Черт! Да он же переехал в его особняк уж год как, но все равно, стоило Гуро перейти на личные темы, как Гоголь становился неуклюжим и стеснительным. Не всегда, но все еще слишком часто.
– С-согласен, – торопливо кивнул он.
Яков придержал перед Николаем дверь, чем окончательно смутил коллегу.
– Николай, вы меня сегодня удивляете. Вроде бы я не делал вам ни комплиментов, ни подарков, а вы…
– Як-ков Петрович, – шепотом обратился Гоголь, – люди смотрят, давайте потом поговорим.
– Простите. Не смог удержаться.
– Так вы нарочно?!
– Конечно, нарочно! Вы бы себя видели! Но предложения своего не снимаю. Лазурный берег или Бад Эмс*?
– Мне бы хотелось побывать на Лазурном берегу, – Николай развернул меню, но строчек в нем не видел, поэтому согласился с выбором Якова, когда официант принял заказ.
– Прекрасно. Так и поступим.

За кофе и разговорами о служебных делах Гоголь расслабился. Вместе с Гуро он даже умудрился накидать устный план протокола, а после Яков сказал, что вряд ли будет к ужину, и скорее поэтому решил развеяться посреди рабочего дня.

– Вы, кстати, давно мне не показывали повесть. Как она продвигается?
– Так на прошлой неделе мы обсуждали…
– Да, это я запомнил.
– Но так и не высказали замечаний.
– А что тут высказывать? Я хорошо понимаю в сыске, но не в литературе. Я вам говорил, что для широкого читателя предложения у вас слишком нагроможденные, но где вы видели в Петербурге, чтобы был широкий круг? Ведь вам же Жуковский и Плетнев** высказали свое одобрение, чего же боле?
– Но… мне важно в-ваше…
– А мое уже есть. Вы придержите до зимы, ей-богу, придержите! Еще Александр Сергеевич руку пожмет, вот увидите.
– Окститесь, Яков Петрович, отзываться и руки пожимать – вещи различные. Стыдно, право дело.
– Нечего стыдиться. Гарные у вас там дивчины, и парубки не отстают. А мне, если уж откровенно говорить, более всего интересно заключение.
– Отчего же?
– Ловко вы давешнего знакомца – Вакулу – вплели. Мне очень понравилось сочетание правды и вымысла. И, несмотря ни на что, знаете, такое ощущение, будто о вас прочитал. О том, как вы, Николай Васильевич, жили прежде, о чувствах ваших, например, как вы относитесь к маменьке, к сестрам своим и прочим. Право, отрадно!
– Вы… – Гоголь отвел глаза, – верно, душу черту продали! Нельзя же так человека насквозь видеть и по самому сокровенному проходиться, должно быть, это я снова во сне разговариваю, верно?
– Ну что вы, Николай Васильевич! Я ведь радуюсь.
– Простите…
– Так. Давайте отложим самобичевание, вспомним о том, что ничего хорошего такие меры не сулят. Вы талантливы, а стало быть, ничем не хуже оных. А что одни имена сегодня громче звучат, так то сегодня. Уяснили?
– Уяснил, – покорно согласился Гоголь.
– Не будете расстраиваться?
– Не буду.
– Смотрите мне! А то обижусь, ежели узнаю, что кто-то раньше меня новые главы читать изволит.
– Боже упаси!

В остальном день для Николая завершился, как и всегда, за написанием подробного отчета о прошлых делах и подачей прошения о дополнительном снабжении Второй Экспедиции. Яков Петрович говорил, что надеяться особо не на что, но законные средства испробовать надо.

Когда дело было окончено, Гоголь отправился в особняк. Распоряжаться прислугой Гуро он до сих пор толком не умел. Замбер, ходивший в мажордомах, не воспринимал молодого господина серьезно и лишь изредка снисходил до выполнения мелких просьб. Вот и теперь позаботился лишь о том, чтобы Николай не остался голодным, но вода для омовений была плохо нагрета, как и ванная комната. Впрочем, жаловаться Гоголь не стал. Он не раз говорил, что Яков Петрович слишком о нем заботится и стыдно принимать все как должное. А уж где случалось потерпеть лишение, так напротив, Николай засчитывал себе лишний успех, поскольку весь его предыдущий жизненный опыт свидетельствовал о том, что за счастье приходится платить несчастьем. Так лучше в мелочах, чем опасаться истинного горя.

Однако не прошло и пары часов – Николай решился на новый разговор с мажордомом. Якима вызывать не имело смысла, он все равно не смог бы заменить привычных к особняку Гуро слуг.

– Замбер, нельзя ли прогреть комнаты получше?
– Так натоплено, господин Гоголь.
– В зале зябко, да и в покоях на втором этаже. Мне хотелось бы почитать перед сном, принесите свечей, по крайней мере.
– Где вы изволите быть?
– Будьте добры, в спальню, пожалуйста, и затопите Христа ради!
– Уверяю вас, господин, будет сделано все необходимое!
– Благодарю.

Николай был почти уверен, что Замбер лукавит, но хотел дождаться Гуро, предпочитая чтение глупому стремлению всякий раз подымать глаза к стрелкам часов.

***
– Истопника велю высечь, – устало произнес Яков, избавившись, наконец, от форменных брюк.
– Полно вам, Яков Петрович, гневаться, – ответил ему Гоголь.
Его голос звучал глухо, но достаточно отчетливо.
– Нет, Николай Васильевич, я не за то жалование плачу, чтобы работа исполнялась кое-как. Даже мне прохладно, что уж о вас говорить?
– Вы простите, я проявил своеволие…
– Вижу. И как прикажете до вас теперь добраться?
– Не могу знать-с, но ваш талант в сыскном деле будет очень кстати.

Гуро усмехнулся. Брезгливое настроение и усталость практически сошли на нет, когда он увидел в постели кокон из нескольких одеял. Подле в рассветных сумерках красовался подсвечник с оплывшими свечами и разрезанные книги, которые, видимо, чуть не до последнего часа читал Гоголь, дожидаясь его со службы.

– Вы так и не научились держать Замбера в строгости. Он видит, что вы приказывать не станете, вот и дает своим послабления. В результате печь плохо топлена. Ладно, после о том поговорим.

Яков вторую половину дня провел в Царскосельском лицее. С утра они с Николаем успели обсудить сам факт убийства, но Гуро всерьёз не рассчитывал, что расследование затянется надолго, ведь в преступлении сознался приятель покойного, сославшись на притязания на руку и сердце Сонечки – дочери княгини Я…ской. Но Якову это показалось странным. Балы, куда обыкновенно приглашают выпускниц пансионов, закончились с месяц назад, а вот наличие пистолей у столь юных отроков выглядело подозрительно, как и путаные показания секундантов: дескать, то была дуэль, то не было; то один на один, то в присутствии посторонних лиц. В общем, чем дальше продвигалось дело, тем непонятнее становился мотив и тем сомнительнее выглядела первоначальная версия.

В какой-то момент Гуро уже было собирался возвращаться в особняк, но все же еще раз осмотрел место предполагаемой дуэли – и теперь уже уверился в том, что студент Михаил Н…ский кого-то прикрывает. Кого-то, к кому, возможно, лучше не приближаться с наскока.

Едва Яков вспомнил о прошедшем дне, как виски заломило с удвоенной силой. Он решительно пересек комнату и наконец добрался до Николая.

– Я же говорю, истопника – высечь! Даже сейчас у вас ноги холодные, Николай Васильевич.
– П-простите…
– Да вы-то что извиняетесь? – он подгреб Гоголя к себе, зажав его ступни между своих ног.

С тех пор, как Николай переехал, он сделался менее нервным, его лицо приобрело округлость, а телосложение более нельзя было назвать астеничным. Но все же Яков был уверен, что Гоголю не помешает усиленное питание – может, и болезненные обмороки сделаются реже, а сам Николай перестанет постоянно мерзнуть.

– Я думал, вы раньше будете.
– Никак не вышло. Что-то не складывается, – выдохнул Яков в висок Николаю. – Не будем об этом, голубчик мой, в голове набат около двух часов кряду, желаю только о вас думать.

Гоголь завозился, освобождая руку, провел по волосам Гуро, сгреб в горсть и снова прочертил пальцами что-то. Боль и напряжение утихли от этих ласкающих движений. Гуро чувствовал, что засыпает, и, почти погрузившись в дрему, увидел сон, а может, и видение. Николай стоял в одной сорочке недалеко от пруда. Он находился в обществе троих обнаженных девиц, что выглядели так, словно были давно мертвы: одна - со следами разложения на лице, другая – с вывороченными суставами и вздувшимся животом, а на третьей и вовсе неприятно было задерживать взгляд от склизких наростов и клубившегося смрада. Они смотрели на Гоголя невидящими бельмами и скрежетали зубами. А потом Яков понял, что девиц много больше, десяток, а может, два.

– К пруду! Пусть идет к пруду! Не приводи его больше! Не приводи его сюда! Он чужой!

Гуро точно не понял, что это было такое, и почти тотчас провалился в забытье, так и Николай последовал за ним, едва услышал его ровное дыхание.

Солнечный свет разбудил их глубоко за полдень. Скорее всего, Гоголь бы не проснулся, если бы Гуро не прижал его к себе так тесно, что от этого сделалось жарко.

– Доброе утро, голубчик мой, – негромко сказал он, видя, как дернулись веки Николая. – Вот, наконец-то и солнце, все как вы желали.
– Яков Петрович... – негромко произнес Гоголь (он все перескакивал с «ты» на «вы» даже наедине). – Яков… П-петрович... вы?
– Я здесь, хороший мой.
– Я долго ждал, потом не помню, когда вы пришли, когда сам заснул. – Николай заворочался. Припомнил разговор. – Ваша головная боль прошла?
– Не знаю, ваши ли прикосновения, Николай Васильевич, меня вылечили или сон, но от боли не осталось и следа.
– Я рад слышать.

Пальцы Гоголя скользнули по подбородку Гуро, Николай точно проверял, все ли с тем в порядке, целым ли он вернулся и его ли Яков перед ним.

– Коля, тебе вчера кошмары не снились?
– Нет.
– А утопленницы не окружали?
– Ах, это... да я уж привык к ним. Яков! Откуда ты знаешь?
– Мне показалось, что ты во сне говорил, – соврал Гуро.
– Язык мой, чтоб он отсох!
– Коля!
– Прости, бога ради! Ты ведь устал, вымотался, и я ещё…
– Помнишь, что мы говорили о самобичевании?
– Да. Я не должен перед тобой извиняться, – выдохнул Николай.
– Обещал ведь мне?
– Прости...
– Опять? Ладно! Все, все! Простил, иди ко мне...

Николай навис над Яковом, путаясь в одеялах, забывая обо всем: и об утопленницах, и о томительных часах ожидания Гуро.

– У тебя глаза хрустальные, знаешь, Никки? – шепотом спросил Гуро. – Мне кажется, я сейчас себя потеряю и не найду. И не хочу найти. Поцелуй меня, сделай милость.

Гоголь с готовностью исполнил просьбу, чувствуя, как все внутри заходится от счастья, а сердце бьется точно заполошное. Николай до мурашек любил такие пробуждения, когда не нужно было никуда торопиться, когда Гуро был нежен и просил приласкать его, будто бы передавая власть в руки Николая.

Яков поддавался, открывая шею для новых поцелуев, а уж после не выдержал и Николай, избавляя обоих от сорочек, откидывая, точно досадные, виновные во всем помехи.

Под его губами кожа Якова становилась теплее и мягче. Николай больше не стеснялся прикасаться к Гуро при свете и любовался его профилем, и снова склонялся над ним, чтобы лишний раз прикоснуться, погладить, прижаться всем телом, поцеловать.

Возбуждение становилось сильнее, разгоряченные тела покрывались испариной, Гуро дышал чаще, и, разводя колени, вскидывал бедра навстречу движениям Николая.

– Что же ты хочешь, мой ненаглядный? – спрашивал Николай. – Я уже истомился весь, не могу терпеть больше...

Гуро дотянулся до флакона с маслом и нанес его на пальцы Гоголя.

– Ну что же ты, Коленька? Моё томление не меньше, – горячо ответил Яков, прижавшись губами к розовому, точно прозрачному уху Гоголя, а потом направил его руку меж своих ног.

– Вот так, Коленька... – выдохнул он, когда дрожащие пальцы приблизились к тесному входу.

Гуро знал, что втайне Гоголь хотел обладать им, порою изводился, но не смел просить. Сейчас Якову казалось потрясающе уместным довериться Николаю, как тот всегда безраздельно доверялся ему.

– Яков Петрович....
– Смелее... – выдохнул Гуро.

Он помог Гоголю начать, а уж после старался раскрыться, чтобы принять в себя пальцы - сперва до половины, а после целиком.

– Святые угодники... – обмер Николай, не переставая двигать рукой, как указали.

К его собственному члену прилила кровь, и теперь, возбужденный, он сочился смазкой и болезненно прижимался к животу. На лице Гоголя играл багряный румянец, когда Яков, хватаясь за простыни, умолял его поспешить, разводя ноги шире, упрашивал, грозя проклятиями, добавить масла и протиснуться в жаркую тесноту глубже, и не останавливаться.

Николай боялся, что вот-вот не сдержится, но в итоге дрожащая ладонь Якова направила и его член. Гуро только поморщился, когда Гоголь неаккуратно толкнулся в непривыкший к проникновениям анус, но пропустил, хватая ртом воздух, и сжимая в пальцах проклятые простыни.

Следующие движения у Николая выходили ладнее и чище. Яков метался под ним, заклиная продолжать, хотя вначале видимо терпел дискомфорт и тянущую боль. У Гоголя кружилась голова, все эти мольбы, стоны, жаркие требования, почти приказы: «Улан мой, соколик ясный, не жалей меня, Христа ради!».

А уж когда Яков задрожал под ним, лишь единожды прикоснувшись к себе, белый свет померк для Гоголя, а сознание затопила медовая сладость.

– Коленька, – повторял Яков, приходя в себя, – хороший мой, голубчик мой... любо как…

Гоголь только и мог, что целовать Якова мелкими нервными поцелуями, не веря в то, что только что совершилось, но ни капли не жалея об этом.

Уже позже, за трапезой, он не мог поднять глаз, хотя Гуро вел себя обычно и был премного доволен пробуждением, велеречив, ругал Замбера за неисполнительность и дурной тон прислуги и просил Николая составить компанию в опросе свидетелей.

– Мне нужен полный образчик протокола дознания, Николай Васильевич. Знаете, в итоге даже не важно, что вы сегодня запишете, можете продолжать повесть, если будет настроение. Наверное, оно и к лучшему будет, мне нужно поглядеть на реакцию отроков на исполнение обычных наших процедур.
– Почему вас так интересует это дело?
– Странная история, может, и политическая. Получается, если принять версию Н…ского, то запятнан род Я…ских. Прямо, разумеется, ни на кого тень не падает, но девицу будет крайне затруднительно выдать замуж, а приданое дают хорошее. Несколько деревень и стеклодувная мастерская. В связи с этим есть два варианта. Первый – поглядеть, кто же посватается, говорят, претенденты-то есть, и второй – надавить на свидетелей, что путаются в показаниях.
– И третий… – задумчиво протянул Николай.
– М?
– Посмотреть в пруду.
– В пруду? Почему?
– Не знаю.
– Пруд никак не фигурировал в показаниях. Напротив… хотя у меня было подозрение, будто стреляли не из тех пистолей, что предъявил сознавшийся в убийстве.
– Почему?
– Смерть Алексея Николаевича А…ского наступила от точного попадания в сердце. Вряд ли такой выстрел мог произвести такой же молодой человек. Да и порохом те пистоли словно и вовсе не наполняли. А тут, представьте, первая дуэль, знаете ли, задетая честь, но никто ничего не слышал, не знал и не предполагал. Бал, как мы говорили, был давно, и как-то все оно не сходится, хотя чувствуется, что Канцелярия хочет поскорее закрыть это дело.
– В таком случае я непременно поеду с вами, - решительно согласился Николай и, подняв глаза на Гуро, снова смутился.
– Полно вам, Николай Васильевич, с вашими-то способностями и стесняться!
– Я сейчас со стыда сгорю, Яков Петрович, – глухо ответил Николай.

Гуро хотел было неприлично пошутить, но, зная впечатлительность Гоголя, не стал искушать судьбу. Через несколько часов оба они были в Царскосельском лицее, где заранее было обозначено, что следствие имеет право перемещаться по кабинетам, не испрашивая дополнительного разрешения на прерывание занятий, впрочем, как и на беседы со студентами.

Шумные когда-то коридоры сейчас выглядели безжизненными и немыми. Несмотря на то, что обычная студенческая жизнь текла своим чередом, нигде нельзя было увидеть непринужденных лицеистов ни из-за одной двери не слышался ни смех, ни драка, ни ругань, ни плач.

– Тихо как-то, – Гоголь повел плечами, – неуютно.
– Слышите, Николай Васильевич? Это называется чутье. Они напуганы. Более того, не только студенты, но и преподаватели.
– Чем же?
– Понятия не имею. Подумайте, если бы в вашей гимназии убийство приключилось, что было бы?
– Разговоры всякие…
– Правильно, догадки, попытки дознаться, драки… а здесь – будто в склепе.

Гоголь нервно огляделся, но проследовал за Гуро, стараясь как можно меньше предавать значения его словам, поскольку живое воображение рисовало невеселые картины. Николай точно наяву представлял огромную черную тень, что нависла над студентами Царскосельского лицея. И чем дальше они отдалялись от центрального корпуса, тем плотнее и ощутимее она становилась.

– Николай Васильевич, запишите, – начал диктовать Гуро. – Обстановка в лицее напряженная, в глаза бросается неестественность общего уклада учебного заведения и отсутствие привычной студенческой жизни, пусть и обремененной знаниями о преступлении.

Николай уже приспособился открывать конторку по первой просьбе и писать быстро, чтобы ухватывать суть. Но в этот раз что-то заклинило. Рванув ручку, он едва не упал, но удержался за локоть Якова, после чего почувствовал, как острая боль пронзает все тело.

– Я не хотел приводить его, – шептал Николай. – Не гневайтесь! Я не специально ослушался. Он должен знать! Он должен видеть! Поймите!
– С кем вы разговариваете? – недоуменно спросил Яков, но тут же осекся.
Трава вокруг них стремительно покрывалась инеем и чернела.
– Не трогайте его! Не трогайте! – Гоголь переступил с ноги на ногу, загораживая Гуро от неведомой опасности, дыхание которой он хоть и ощущал, но природы разгадать был не в силах. – Он может помочь вам! Может помочь, если покажете!

Полоска заиндевевшей травы остановилась в паре шагов от Гоголя. Его дрожащая рука указывала в направлении пруда.

– Туда! – это все, что он смог сказать, прежде чем потерял сознание.

Наверное, в любой другой момент Яков бросился бы дознаваться до тайны. В конце концов, Гоголь был привычен к припадкам и обморокам, но за последнее время сердце Гуро оттаяло. Он пытался убедить себя, что совместная работа, опекунство, быт и даже роман ничего не значат. Оба скоро наиграются. Буквально, вот-вот! Но его затягивало все сильнее. Порой ободряющий или восхищенный взгляд хрустальных глаз становился самой ценной наградой. И настоящая тоска нападала вдруг, если его Николенька не писал целый месяц ни строчки новой повести.

– Николай Васильевич! – негромко позвал Яков, радуясь, что успел подстраховать Гоголя в момент падения, и тот не ушибся. – Коленька, приходи в себя, родненький мой, открывай глаза.
«Пожалуйста».

По холоду, охватившему его тело, Яков понял, как же ему на самом деле страшно. Он точно окунулся в свой последний бой, когда французские и русские пушечные ядра резали воздух едва ли не пуще картечи. Лошади зверели и несли, а крови было пролито больше, чем дождя с небес.

Он слышал крики павших и стоны смертельно раненных солдат и офицеров. Они пытались дотянуться из прошлого, они называли Якова по имени, они проклинали его за то, что он выжил и хотели забрать самое дорогое – Николая.

Но стоило Гоголю открыть глаза, как ужас разжал цепкие пальцы и отпустил сжавшееся сердце.

– Ты никогда не говорил о том, что был на войне, – неожиданно произнес Николай, глядя осмысленно и серьезно.
– Слава богу, с тобой все в порядке!
– Почему ты не говорил о том, что был ранен? О том, что до сих пор твое колено ноет на погоду и тебе больно наступать на ногу?
– Николай Васильевич, ваши способности сейчас заставят меня забрать слова о даре обратно и отправить вас в лечебницу, и самому, знаете ли, отправиться следом.
– Это у вас юмор такой, Яков Петрович?
– Сущая комедия, – ответил Гуро, помогая Гоголю подняться.

Цепляясь друг за друга, они дошли до пруда. Неподалеку от берега, вмерзшей в ил, была видна рукоять пистоля. Хотя Яков точно знал, что все в округе очень тщательно осматривали и такую находку просто не сумели бы проглядеть. Тем более странным было то, что, как только Гуро нашел подходящую палку и подцепил оружие, изморозь пропала, а траве вернулся первоначальный зеленый цвет.

– Даже знать не хочу, как… – пробормотал Яков себе под нос.

***
Следующие несколько дней прошли в напряженной работе. Студенты становились все бледнее и будто бы тоньше, а Гуро почти истратил запас красноречия, так и не получив ничего.

– Я все еще не могу ухватить мысль. Какая связь между всеми этими событиями. Как вы думаете, Николай Васильевич?

Яков Петрович расхаживал по выделенному кабинету и пытался свести воедино нити расследования. Перед ним на столе были разложены доказательства невиновности Н…ского. Имея на руках два орудия преступления, а также путаные показания свидетелей, Гуро задавал вопросы больше себе самому, чем Гоголю.

– Очевидно, что и дуэли не было. Так почему?
– Может быть, Яков Петрович, еще раз дознание устроить?
– Это можно. Но лучше отложить на пару деньков, дать им прийти в себя. Устал я что-то, знаешь, Коля, не от работы, а от непонимания. Вот кому это выгодно? Наследников вроде и нет, да и глупо все как-то, – Гуро с силой потер виски и откинулся на спинку кресла.

Гоголь закончил набросок рапорта, критично осмотрел написанное, после чего произнес:
– Яков Петрович, если и есть тот, кто стоит за этим убийством, то его-то Н…ский больше боится, чем вас, чем каторги и бесчестия.
– Почему, как ты думаешь?
– Чем-то пригрозил.
– Чем же? Вроде же все перебрали?
– Никак нет. Есть вещи страшнее названных, полагаю.
– Это какие же?
– Если кто плохо сделает близким, например, маменьке, детям малым, супруге, д-другу сердечному…

На последних словах Николай покраснел, но постарался скрыться за волосами. До того мига он и не думал о том, что преступник может пойти на такую подлость. Это ведь хуже насилия, смертоубийства или истязаний.

– Я, пожалуй, с понедельника этим займусь, – отчетливо произнес Гуро. – А сейчас, голубчик мой, поедемте в ресторацию. Все эти треволнения явно не способствуют ни вашему здравию, ни моему.
– Конечно, Яков Петрович. Могу я вас попросить?
– Да, душа моя?
– Мы с вами не чужие люди, и, когда я увидел ваши награды, вы сказали, что это пустяк, а теперь выходит, что воевали…
– Изволите услышать рассказ о героических подвигах? Прямо теперь?
– Изволю.
– Хорошо. Слушайте. Но потом не сетовать, чур!
– Чур меня!

Гуро изменился в лице, и Гоголь не мог понять, к добру оно или к худу, но теперь страстно желал выяснить, что же было в те годы, когда он сам еще и грамоте учиться не начал.

– Что ж. Мой покойный отец обещал оставить наследство за сестрами, мне отходил лишь петербургский особняк, где нынче мы с вами проживаем. Однако вместе с тем родитель дал мне наказ – служить Родине. Я был юн, впечатлителен, и мечтал однажды сделаться таким же, как он сам. Сомнений не было, и как бы ни плакала матушка, на службу я попал. Похлопотали куда следует.
Война – это грязное дело. Штабные перемывали друг другу кости, мне было скучно при них, и пределом моих мечтаний было оказаться на передовой. Союзы заключались стремительно, сиюминутные выгоды преобладали. Никто не знал, что фронт подойдет так близко к Москве. В итоге бои развернулись суровые, и штабные, точно крысы, потекли в Петербург на поклон к Государю.
Как ты можешь догадаться, я не мог позволить себе такой роскоши, хотя отец настоятельно рекомендовал покинуть Москву. Я не послушался, за что и поплатился. Жестокий бой. Контузия. Взбеленившаяся лошадь. Меня настигло осколком, когда я пытался найти своих. Рана была пустяковая, но неуправляемое животное опрокинулось в овраг. Итог – переломы, спутанное сознание и угроза антонова огня***.
Я пришел в себя в полевом госпитале. Лекарь настаивал на ампутации. Сквозь лихорадку и жар я не понимал бедственности своего положения и требовал, чтобы конечность была сохранена. Таким образом, Николай Васильевич, мне повезло дважды.

Гоголь был настолько потрясен рассказом Гуро, сухим, как рапорт, и в то же время повествующим о тяжелой судьбе, что смотрел на него с нескрываемым восхищением, как на человека, сохранившего себя, несмотря ни на что. Полагая, что они одни, он неловко опустился на колени рядом и прижался губами к пальцам Якова.

– Что вы делаете, Николай?
– Я не знал… не предполагал… простите… прости меня... Яша…
– Оставим сцены. То дела давно минувших лет. Мне едва исполнилось двадцать, я был таким же, как ты сейчас. Даже моложе.
– Ты вынес все эти испытания, ты сражался там, откуда бежали те, кого нынче считают достойными, кто гордо носит ордена и хвалится заслугами при дворе!
– Если бы я был старше и умнее, скорее всего, Коля, я был бы первым, кто отбыл в Петербург.
– Не верю!
– Полно…

Яков осторожно тронул пальцем губы и кивнул на колыхнувшиеся перед закрытым окном портьеры. Взаимопонимание, установившееся с Николаем, оказалось весьма кстати. Даже в таком возбужденном состоянии Гоголь среагировал достойно. Пылких речей не прервал, но нарочно соврал, утверждая Якова в правильности выбора как коллеги, так и спутника жизни.

– Твое левое колено исполосовано шрамами, ты говорил, что это лишь следствие неудачного падения. Ты соврал мне, но теперь я понимаю почему.
– Я хочу, Коля, чтобы ты делал выводы самостоятельно, не основываясь на моих суждениях. Ни один человек не идеален, как и его жизненный путь. Если ты не против, поговорим об этом позже.

Николай кивнул, поднялся и попытался вернуться к конспекту, но Яков Петрович прервал его.

– Поедемте, все-таки уже поздно.
– Да, конечно…
– Вы так разнервничались, что я переживаю, не испортили ли настроение и аппетит?
– Полагаю, нет.

Гоголь споро собрал бумаги, рисунки, пистоли и прочие доказательства. Его новая удобная конторка не шла ни в какое сравнение с прежней. Забросив ее на плечо, он вполне успевал за Гуро.

По дороге к экипажу Николай с трудом давил в себе желание расспросить Якова сразу же обо всех деталях, но все же сумел сдержаться.

***
– За нами следят, – сказал Яков Петрович, когда услышал перестук конских копыт.
– Кто?
– Нанятые неизвестным господином люди.
– Как вы догадались? – Гоголь понизил голос так, что расслышать что-либо снаружи не представлялось возможным.
– Чутье. Вы правильно сделали, что соврали по поводу моей травмы. Думаю, скоро узнаем первого фигуранта и сумеем его допросить.
– А что с Н…ским?
– Думаю, сегодня отрока ждет неспокойная ночь. Но убить его – означает лишь упрочить подозрения. Насладимся этим вечером, mon cher.
– Когда ты так говоришь, Яша, я чувствую, что опять смущаюсь!
– Хочешь сказать, что теперь не время и не место?
– Пожалуй.
– В таком случае, оставим кокетство на поздний вечер, – согласился Гуро и мельком взглянул на карманные часы. – Похоже, успеем вовремя. Сегодня в ресторации «У Р…ых» будет небольшая премьера. Нам это на руку, поскольку будет шумно.

Николай не всегда умел уследить за мыслью Гуро, но после всех треволнений есть действительно хотелось, а дурных мест Яков никогда не выбирал. Подспудно Гоголь полагал, что им для чего-то стоит появиться на людях вместе, что Гуро выслеживает того, кто, вероятно, выслеживает их. Но чем дольше Николай пытался свести все воедино, тем больше запутывался.

– Прошу вас, Николай Васильевич, пройдемте! Столик у сцены за нами.
– Вы заранее заказали?
– На весь сезон. Вдруг с Царскосельским лицеем мы провозимся какое-то время?

На скромной сцене давали скверную музыкальную комедию. Ресторация «У Р…ых» слыла новаторской, туда съезжались со всего Петербурга, чтобы воочию увидеть новые моды. Какие-то приживались и перекочёвывали в знаковые салоны и рестораны столицы, а некоторые осмеивались и забывались на следующий день.

– Меццо-сопрано преомерзительно, – признался Гоголь. – Пожалуй, после горячего я буду только кофе.
– Отличный выбор, Николай Васильевич! Соглашусь с вами во всем. Полагаю, у нас поменялся лакей. Ничего удивительного, если учесть, что экипаж выделен лицеем. И тем не менее, послушайте меня очень внимательно, – Николай наклонился к Гуро, на что тот отреагировал весьма странно. – Смейтесь. Прикрывайте рот рукой и снова наклоняйтесь ко мне.
Гоголь исполнил просьбу. Ему казалось, что получилось неестественно, но он привык слушаться Якова – в подобных вопросах тот разбирался куда лучше.
– Отлично. За нами все еще наблюдают. Повторите еще раз, а после бросьте быстрый взгляд на сцену.
Игра продолжалась недолго, наконец Гуро заговорил о деле.
– Давайте еще раз повторим. Когда я отправлюсь беседовать с Н…ским, вам нужно будет запереть окна и двери, проверить черный ход и чердак. Желательно лично. Вызовите Якима. Вооружитесь и вооружите Замбера. Он непременно поймет, что пришло время чрезвычайного протокола.
Я не думаю, что нанятые бандиты проникнут в имение силой, но, во-первых, они могут его поджечь, во-вторых, прийти под видом обслуги или посыльных. Никому не открывайте. Пускай Замбер отвечает из-за дверей, что Гуро никого не принимает. По той же причине в доме не должно быть яркого света. Уяснили?
– Все настолько серьезно?
– Боюсь, что так. Кто бы ни стоял за всем этим, он не чурается самых низких поступков.
– О чем еще мне стоит знать?
– Большей частью полиция останется на нашей стороне. Всех подкупить нельзя. Поэтому важно оставаться на месте, держать оборону и дожидаться известий.
– А что, если все же огонь?
– Если огонь – бежать. Вы же помните, в подвале наряду со слуховыми оконцами есть запасной выход.

Николай ощутил, как сердце начинает биться чаще, а кровь стремительно приливает к лицу.
– Простите. Я очень волнуюсь, Яков Петрович. Я боюсь подвести вас. Боюсь не оправдать надежд. Боюсь, что с вами что-то случится. Я слишком многого боюсь.
– Я рад, что вы понимаете это, Николай Васильевич. Некоторые страхи возможно победить, лишь взглянув им в лицо.

Следующая пара дней прошла для Гоголя в напряженном ожидании. Он вызвал Якима и наказал ему находиться в особняке Гуро. Сам же несколько раз садился за повесть, но она не шла – лишь переписал несколько абзацев набело. Николай знал, что Яков должен поехать на допрос и всякий час перебирал в памяти, что необходимо сделать, как только его экипаж отбудет.

***
– Михаил... посмотрите на меня, пожалуйста. Тот, кого вы покрываете, может быть, очень влиятелен. Даже больше, чем я могу представить. Но если вы будете молчать, возможно, вслед за вашим товарищем отправится и Софья Я…ская. Возможно, с девушкой уже произошло что-то недоброе.
Молодой человек был худ, измучен и смотрелся будто узник острога. Гуро понимал, что если и выйдет у него что-либо узнать, то теперь.
– Его люди обещали, что не тронут наших сестер и матерей! Они наказали, что следует сказать следователям.
– Положим, а вы уверены, что они или их хозяин сдержит слово?
– Нет. Они угрожали, обещали, что если кто-то из нас проговорится, то граф О...лов сживет всех со свету! Обещали, что с нашими близкими случится то же самое, что с графиней О…ловой!

И тут пазл сложился. Гуро понял, что это за девушки окружали Николая, понял, почему ни одна из них не говорила в полном смысле этого слова. Но, не имея никаких прямых доказательств, кроме свидетельства Михаила, он не мог произвести арест преступника, как не мог и убедить руководство в том, что ордер необходим.

– Вот что, Михаил. Собирайтесь немедленно. Я обещаю, что ничего плохого с вами не случится. Это, видно, отчаянный шаг, на который пошел человек, выживший из ума. Но вы должны поехать со мной, чтобы я мог гарантировать вашу безопасность.

Когда экипаж выехал на проспект, Гуро зажмурился. Он пытался заставить события сойтись в одной точке. Пытался представить себе образ мыслей преступника.

Первая супруга графа О…лова упала с лошади. Разбила голову. Несчастный случай, вроде бы ничего подозрительного. Долгий траур. При дворе говорили, что несчастия преследуют род О…ловых. Стало известно о том, что умерли племянница графа и, кажется, кузина. Но на этот счет определенных сведений у Гуро не было.

Прошло несколько лет. О…лов женился снова. Кто-то обмолвился в Канцелярии, что видел портрет новой графини, что она была едва ли не по-сестрински похожа на покойную графиню. И все же и эта девушка утонула спустя три года супружеской жизни. С последней супругой приключилась неясная история с побегом в монастырь, покаянием и кончиной от скоротечной болезни.

– Михаил, вы умеете стрелять?
– Скверно.
– Так я и думал, но на всякий случай возьмите пистоль.

Сам Яков предпочитал заграничный револьвер, поскольку обычный пистоль требовал перезарядки перед каждым выстрелом, а полюбившийся кремневый револьвер Коллиера****, привезенный в подарок из Индии, имел в своей конструкции емкость для хранения пороха. Таким образом, у Гуро появлялась возможность без лишних манипуляций произвести подряд пять выстрелов.

– К О...лову! – скомандовал кучеру Яков.

Сейчас он ясно увидел, как развивались бы события дальше. Сначала О...лов послал бы людей в особняк Гуро. Замбер имел распоряжения насчет внезапных гостей. Гоголь был предупрежден. Но... «гонцы» вполне могли пленить верных Гуро людей и, не дай бог, причинить вред Коле. На тот момент О…лов должен был знать, как именно можно шантажировать Якова. Вероятно, теперь счет шел на часы. Медлить было нельзя.

Гуро проверил заряды для пистоля Михаила и патроны для собственного револьвера. В суматохе перезаряжать не будет времени. У лицеиста будет один выстрел, у него – пять и рапира. Отдача получится сильной, вероятнее всего, первая пуля уйдет в молоко. Нужно будет выждать и прицелиться. Если они переместятся на второй этаж, где освещение хуже, Яков может промахнуться и во второй раз, и в третий. Барабан разогреется. Руку поведет. Останутся рапиры.

Нужно было представить себе возможный бой. У Якова клинок укорочен, спрятан в трость. Очевидно, О…лов не будет ограничен в выборе оружия. Кроме того, граф выше, а значит, и руки у него длиннее. «Нужно найти саблю», – отметил Яков. Он будто уже сражался там, в чужих владениях, понимая, что на помощь ему на первых порах никто прийти не сможет, что, скорее всего, сомнительными союзниками могут стать только захваченный с собой мальчишка и кучер, что, по сути, самый скверный вариант.

«Если Коля еще жив, если вместе с ним был захвачен Яким или Замбер, можно думать о том, чтобы хотя бы попробовать позвать помощь или… немедля другой план...».

– Так, Михаил, слушайте. Вы останетесь в карете. Если, по вашему ощущению, меня не будет слишком долго или вы услышите выстрелы, то незамедлительно отправитесь в полицейский участок номер сорок и передадите Леониду Михайловичу Данченко – это мой старый знакомый – от меня записку. Он поймет, что дело срочное. Сами соваться не смейте. Доступно излагаю?
– Да, господин Гуро.
– Это хорошо. Проверим, как у вас в лицее с послушанием. И запомните – зря не рискуйте. Не только ваша жизнь сейчас зависит от вас.

Яков быстро написал несколько строк, оставил витиеватую подпись и отложил карточки сохнуть на сидении подле Михаила.

– Удачи.
– И вам… – отозвался студент.

Гуро не ждали, во всяком случае, не ждали так рано. Он опередил другой экипаж всего на несколько минут и, замешкавшись или растерявшись, слуги пропустили его, а другая карета была задержана. Яков был стремителен, действовать приходилось экспромтом, но он успел буквально вломиться в парадную дверь перед тем, как засовы были опущены.

– Граф О...лов! Я жаждал встречи с вами, спуститесь, у меня есть разговор! – громко оповестил он.
– Однако же вы скоро!

О…лов появился на лестнице, худой и изможденный, с нехорошим блеском в глазах – и пистолями за поясом. Гуро был почти уверен – граф будет стрелять.
– Объяснитесь!
– Не понимаю, отчего я должен отвечать на лживые нападки Канцелярии! Ко мне поступило уже три запроса.
– Я не о нападках, а о ваших покойных супругах!
– Какое это имеет отношение к вашему визиту?
– Самое прямое, граф!
– Аграфена, Натали и Анджелика умерли своей смертью.
– Разумеется, просто у вас что-то с ванной комнатой, не так ли! Следы утопления были обнаружены на всех трупах девушек! А что случилось с вашими племянницей и кузиной?
– Да как вы смеете! Кто дал разрешение! Это скандал! Я доложу о вас Государю!
– Пошлите гонца!

Выстрел прогремел неожиданно, но нервно дрожащие руки О…лова не позволили тщательно прицелиться. Блеф удался.

В такой короткий срок никто и никогда не получил бы разрешение на эксгумацию, тем более почивших жен столь знатной особы. Но Гуро уже не радовался собственной находчивости. Похоже, душевный недуг почти уничтожил графа О…лова – он не мог мыслить критически и сейчас был лишь тенью самого себя.

Несмотря на явное нездоровье, граф оставался богат и влиятелен, поэтому так легко находил людей для исполнения своих замыслов. Но сколько же осталось верных?

– Следующей должна стать Софья, не так ли? Или… уже стала?
– Пойдите прочь! – истерично воскликнул О...лов, выпуская второй заряд.

Стрелял граф вслепую, больше в состоянии аффекта. Гуро не спешил отвечать. Он не знал, что с Николаем, к кому еще О...лов успел отправить людей, да и его самого могли обвинить в превышении служебных полномочий.

– Убирайтесь, я даю вам последний шанс!
– Это я даю вам, граф, последний шанс раскаяться! Вы отправитесь на каторгу со всеми дворянскими привилегиями!

Безумный смех отразился от потолков и стен. Люди О…лова не спешили показываться и помогать своему хозяину, должно быть, он держал в страхе и их. Гуро не мог проводить арест даже теперь – нужно было либо признание, либо неоспоримые доказательства.

– Весь двор узнает о вашей склонности, Яков Петрович! Думаете, мне не доложили о сцене в Царскосельском лицее!

Нечеловеческий рывок О…лова вперед едва не заставил Якова потерять равновесие. Он ударил наотмашь по левому колену шпагой, заключенной в ножны. Промахнулся. Лишь бляшка чиркнула по тонкой шерсти форменных брюк. На самом деле Яков берег правую ногу, из-за чего пришлось переучиться фехтовать и иначе переносить вес.

– Я спровоцировал вас, – усмехнулся Гуро. – Поняв, что вы запугали студентов, решил убедиться в том, что не только отроки, но и преподаватели куплены или запуганы вами.
– А это мы сейчас посмотрим!

Взгляд О…лова сделался безумным. Его рука несколько раз рассекла воздух подле Якова. Он пытался сбросить ножны, но не смог. Зато Яков выхватил клинок и атаковал О…лова. Ножны треснули под ударами Гуро, и тогда О…лов окликнул слугу. Почти тут же раздался новый выстрел. Яков увернулся только чудом – пуля вонзилась в персидский ковер в считанных дюймах от его ног.

Но вовсе не это страшило Якова. Он знал и боялся, что этот момент наступит. Исступление на лице графа лишь усугубляло догадку. В следующий момент в изодранном камзоле и окровавленной рубахе перед ним предстал Николай. Он был сильно избит, но не склонил головы, и даже теперь – с рассеченной губой, кровоподтеками на виске и скулах – готов был дорого отдать свою жизнь, появись у него такая возможность. Но слуга – крепкий высокий мужик, похожий на мясника – намертво скрутил за спиной руки Николая. Ему ничего не стоило одной левой приподнять того от земли, что тот и демонстрировал, поигрывая топором. Гуро еще надеялся выиграть пару секунд в словесной перепалке, хотя взгляд хрустальных глаз Николая доставал до самого сердца, заставляя Якова чувствовать его боль.

– Устроили погром в моем доме, запугали слуг и чуть не убили моего протеже? Как вы думаете, граф, что вас ждет?
– О, господин следователь, это что вас ждет... это ведь вы надругались над своим протеже, как вы изволили выразиться? А я попытался спасти его, но не смог!

Слуга О...лова замахнулся топором. Гуро выстрелил, не целясь, понимая, что рискует задеть Николая, но не выстрелить просто не мог. К счастью, пуля врезалась в колонну, ушла рикошетом и расцветила мириадами стеклянных брызг треснувшего окна все вокруг.

Рука, сжимавшая топор, нанесла удар. Для Якова время остановилось. Он успел проклясть себя и попрощаться с Николаем, но в последний момент что-то произошло. Сделалось холодно, а слуга О…лова закашлялся, схватился руками за горло и упал, раздирая в корчах свои лицо и кадык.

– Не смейте угрожать Якову Петровичу! – прошипел Николай. – Он поможет вам! Я клянусь!

Точно так же, как на траве у озера в Царском лицее, от ног Гоголя по дорогим коврам и циновкам разбежались звенящие крошки инея. О...лов глупо и как-то кукольно всплеснул руками, закрыл лицо и попятился.

– Вы все мертвы! Мертвы! Нет!!! – повторял он.

«Отдай то, что взял, отдай то, что взял!!!»

Шепот нарастал со всех сторон, Гуро казалось, словно он увидел, как скрюченные серо-зеленые пальцы тянутся к шее графа.

– Коля, ты можешь это остановить? Он нужен живым! Нужен, чтобы наказать! Спроси, прошу тебя, чего они хотят?
– Чтобы их похоронили... – не своим голосом отозвался Гоголь. – Он обрезал волосы... пусть вернет их волосы...
– По-моему, вам, граф О...лов, лучше всего подчиниться! – громко и четко проговорил Яков, хотя пальцы сводило ознобом, да что там! Его колотило точно в лихорадке, и лишь благодаря выдержке Гуро совладал с речью.
– Нет! Никогда! Я уничтожу их!

Пистоль больше не выстрелил, однако О..лов вырвал бутафорский меч у рыцарского доспеха и ринулся на невидимого врага. Всё смешалось. Двери распахнулись, в них ворвался отряд под предводительством Данченко. О.. лов кричал и отбивался от одолевших его призраков, пока жандармы не скрутили ему руки. Полицейские выполняли свою работу, им не было дела до Гоголя и Гуро.

– Яков! В спальне, за комодом потайная дверь… забери их волосы, забери их все, пожалуйста! – негромко произнес Николай. Он был уверен, что его услышат.
– Я сейчас вернусь, – кивнул Гуро, и так быстро, как позволило собственное тело, направился в указанном направлении.

Запустение и налет небрежности – вот что бросилось Гуро в глаза. Было похоже, что в комнатах давно не убирали: мебель, дорогая утварь и картины поросли слоем пыли, одежда валялась в беспорядке, будто ее надевали лишь раз, а после откидывали за ненадобностью. Чем ближе Яков приближался к спальне О…лова, тем виднее становились следы его безумия.

На шелковых обоях углем и мелом были начертаны непонятные символы. Около двери они превратились в имена покойных жен О…лова, а также другие женские имена, десятки имен. Эти неровные буквы рябили в глазах, точно набрасывались со стен, грозя вот-вот зацепиться за одежду, поцарапать рваными краями небрежных штрихов.

Превозмогая отвращение, Гуро толкнул дверь. Спертый воздух и запах нечистот отозвались головной болью и резью в глазах. Яков достал платок, и, зажав нос и рот, переступил через разбросанные вещи. Он догадывался, что увидит дальше, он не хотел видеть этого: на постели в наряде невесты сидела мертвая девушка. На ее теле уже проступили первые признаки разложения, и, судя по расслабленной позе*****, прошло не менее трех дней с момента смерти. Гуро понял, кто перед ним, но не понимал, почему Я…ские не связались с Канцелярией, не заявили о пропаже дочери.

Понимая, что Третье Отделение, жандармерия, дознаватели – все опоздали, он стиснул зубы. Могли ведь, должны были обеспечить защиту! Он ведь догадывался, но не направил ни телеграммы, ни письма! Но кто бы ему поверил? Удалось бы тогда взять О…лова? И стоила ли этого жизнь невинной девушки?

«Делай то, что должно!»

В комнате никого не было, кроме Якова и трупа Я…ской. Однако Гуро ясно слышал навязчивый голос.

«Делай, что должно! Делай! Делай! Немедленно!»

Ему казалось, что ноги слушаются не его, а приказывающих голосов. Теперь это был несмолкающий хор, который подгонял его, кричал в спину, заставлял торопиться, вынуждал спотыкаться и вслепую шарить руками по стене, чтобы наконец найти рычаг и открыть потайную дверь.

Как только показалась небольшая комнатка, какофония голосов иссякла. Гуро зажег свечу и, осматривая тайник преступника, раскаивался в том, что не убил О…лова, когда представилась такая возможность.

Шиньонов было очень много. Черные как смоль, темно-русые, перехваченные лентами и убранные изящными заколками. Шиньоны с вплетенным жемчугом, кораллами и бирюзой. Пряди, ленты, сеточки для волос, шпильки, гребешки… Яков зажмурился.

«Сколько же их было… сколько невинных душ он осквернил и уничтожил?!» – успел подумать Гуро.

Когда в покои графа поднялись подопечные Данченко, то не смогли задержаться там. Один молодой человек, едва ли старше Николая, лишился чувств, а товарищи были рады вынести его в коридор, чтобы не видеть ужаса, с которым не смог бы сжиться ни один разум.

– Яков… – Леонид едва владел собственным голосом. – Вызвать подкрепление?
– Да, вызывай. Там… в комнате… волосы жертв. Сделай опись со своими и похороните. Слышишь? С отпеванием, сделай как нужно. Может быть, опознавать и передавать родственникам там больше будет нечего.
Данченко сдержал желудочный спазм и, побледнев, внимательно посмотрел на Гуро.
– Ты же понимаешь… его же убьют в тюрьме, если узнают, а если не в тюрьме, то на каторге!
– Пусть узнают.
Леонид щелкнул каблуками и отдал честь. После чего следователь и офицер разошлись в разные стороны.

***
– Яков Петрович, с вами все в порядке? – севшим голосом спросил Николай.
Опираясь о стену, он сумел пройти десяток метров по коридору.
– Стойте-ка, голубчик! – Гуро подставил Гоголю плечо. – Вам ли обо мне волноваться!
– Они сказали, что схватили вас, и если мы не сдадимся, то убьют.
– Коля, Коля... я ведь был так далеко!
– Слава богу, с вами все хорошо. Я боялся, что не увижу вас живым! А когда увидел, то все одно стало, лишь бы с вами все было хорошо.
– Погоди минуточку, – прошептал Гуро, быстро коснувшись губами виска Николая. – Голова кружится?
– Немного.
– В глазах плывет?
– Темные пятна только.
– Давай, пойдем отсюда… нечего тут смотреть…
– Ох, простите…

Николай запнулся и едва не упал. Похоже, чтобы подняться, он израсходовал последние силы после всего, что над ним учинили.

– Присядем, давайте-ка, Николай Васильевич.

Гуро кликнул слугу. На зов вышла лишь дрожащая девушка, сказав, что ей наказали всех запереть в подвале, кроме нанятых бандитов и турок.

– Принеси теплой воды и чистую тряпицу! – скомандовал Яков Петрович. – Выпусти своих, да смотри, сейчас здесь весь комиссариат соберется.
– Хозяин совсем с ума сошел! Слава богу! Слава богу! – запричитала девка. – Он мне велел после себя убить, но я не смогла, совсем не смогла!

Она едва не залилась слезами, но строгий взгляд Гуро убедил вернуться к исполнению обязанностей.

Яков Петрович осторожно убирал кровь с лица Гоголя, отмачивал запекшиеся следы, чтобы понять, насколько сильно тому досталось. Николай против ожидания вел себя смирно, глаз не закатывал, не жаловался и слез не проливал. Он будто сломался прямо теперь, под его руками. Сломался за всем этим, как ломается отрок в первом своем бою, становясь мужчиной.

– Не больно? – спрашивал Яков, снова и снова прижимая тряпицу к лицу Николая.
– Больно, но это пустое. Вина можно немного?
– Можно.
Девка принесла бутылку и фужер.
– Пей! – приказал Гуро.
– Как можно! Это хозяйское!
– А если там яд?
Девка скуксилась, но заставила себя сделать глоток. Наземь не упала и пену со рта не пустила, так что Яков Петрович обтер фужер, наполнил наполовину и так же, сперва испробовав и не найдя вкус ни подозрительным, ни странным, дал Николаю.

– Так легче… – кивнул Гоголь, выпивая мелкими глотками темно-красную жидкость. – Не так знобит.
– Не будем задерживаться. Все бумаги будут в особняке с утра.

***
Николай плохо помнил, как очутился в карете, но Гуро был рядом, поддерживал его голову, подставляя плечо, а когда они вернулись в особняк, поднял Николая на руки и, не колеблясь ни минуты, внес в свои покои.

Растрепанный Замбер пытался доложить обстановку, на что получил от ворот поворот.

– Меня это сейчас не интересует, пришли Глашу и Нюру.

Скинув с себя сюртук и сапоги, Яков раздел Николая. Никаких серьезных травм, к счастью, не обнаружилось, только многочисленные синяки, ссадины и кровоподтеки; но сердце обливалось кровью, когда он увидел, сколько пришлось вытерпеть Гоголю, когда понял, что тот защищал не себя, а его! Судя по характерным захватам, отпечатавшимся следами чужих проклятых рук, его Никки уже после пытался вырваться, чтобы только очутиться рядом, а не чтобы спасти свою жизнь.

– Яков, не надо хлопот, я не при смерти и не собираюсь прощаться с этим светом. Можно мне еще немного вина и воды?
– Ссадины нужно обработать, сейчас все сделаем, и можно будет и вина, и воды, и чего захочешь.
– Яша... дай мне руку, пожалуйста. Это ведь и вправду ты.
– Ты бредишь?
– Нет, нет... я же говорил тебе, что я всего боюсь. Такого сильного страха я еще никогда не испытывал.
– Ты молодец, Коленька, знал бы ты, как я стыжусь!
– Пустое. Главное, что все закончилось... ты живой.

Девки споро сделали, что должно, для надежности на лоб Гоголя наложили повязку, а перед тем Яков протер его виски одеколоном. Хотя с виду раны были неопасными, Гуро хорошо помнил войну, как от пустяковых царапин уходили сильные бойцы, подвергшись антонову огню.

Когда Глаша и Нюра закончили с Николаем, Гуро разрешил позаботиться и о себе. Колено ныло, как и потянутые мышцы спины, но он почти не обращал на это внимания, располагаясь подле постели Гоголя, устраивая его на подушках, давая вино, сперва сам пробуя, достаточно ли подогрето и не бормотуху ли подали.

– Думаешь, и тут отравлено – или хочешь разделить, как поцелуй?
– Пробую, не подали ли холодного, но твои слова мне нравятся больше.

Вино отдавало смородиной, хотя в составе не было и намека. Николаю нравилось думать, что это поцелуй Гуро, и несмотря на то, что все тело ощущалось точно сплошной ушиб, он наконец почувствовал себя покойно. Язык плохо слушался мыслей, хотя выпито было немного, но испытанные волнения и пульсирующая боль не давали замолчать и уснуть.

– Вы, когда одеколоном мне виски протирали, так приятно было, знаете. Потому что это ваш запах, Яков Петрович. И это получается не от того, что экому французу такая композиция приснилась, а потому, что когда вы притрагиваетесь к субстанции – выходит-то уже совершенно другая.
Так я не люблю резких запахов на других, на одежде особенно. Будто, знаете, наши уездные дворяне хотят достатком щегольнуть, но вы... я могу отличить вас, когда вы по коридору прошли. Потому что смешиваются одеколон, шерсть, накрахмаленная рубашка – и выходит ваш запах.

Может быть, впервые за все их знакомство Яков понял, что смущен.

– Что же это вы покраснели? Впервые вижу, – произнес Гоголь, проводя подрагивающими пальцами по щеке Гуро. – Вам идет очень. Вы мне любой нравитесь. Но теперь особо любы.
– Коля... ты бы... поберег красноречие.
– Не хочу, Яков Петрович! Что ж плохого, если я люблю? Если сердце сейчас замирает, к чему мне молчать? Мне так хорошо делается, когда вы за руку меня берете, гладите вот так вот, по имени зовете или на «ты».
– Вино тебе язык развязало, завтра будешь снова бичевать себя?
– Постараюсь не бичевать.

***
Гоголь почувствовал в себе силы подняться с постели только через несколько суток. Он еще прихрамывал, но ни разу не пожаловался ни Якову, ни Якиму, хотя последний переживал больше всех.

– Эка работа, барин! Так и покалечили бы, и убили, а я – старый дурак – ничего и сделать не мог! Получил один удар обухом – и все! Стыдоба-то какая! Ваша маменька меня со свету сживет!
– Полно, Яким, – Николай устало улыбнулся, может быть, впервые за все время, что шло расследование в Царскосельском лицее. – Если бы тебя на свете не стало, вот тут-то я был бы в печали и скорби, а так все позади. Маменьке писать обо всем не буду, не хочу волновать.
– Так из газет же узнает, – отмахнулся Яким. – Главное, что вы в порядке! Яков Петрович лютовал на нас за дело! Он за вас очень переживает. Хороший человек... добрый... говорит, что как только суд государственный пройдет, так отвезет вас на курорт.
– Вот об этом написать стоит, – сказал Гоголь, уже представляя, как будет оправдываться перед родительницей, ведь дело вышло громкое, да и Яков говорил, что так просто О…лова не забудут.

Он еще не знал, что графа в тюрьме постигла страшная участь. О…лов потерял рассудок, перестал отличать людей, почти все время кричал и старался причинить себе как можно больше вреда. Об обычном суде не могло идти и речи, а лечебницы отказывались принимать буйного преступника, как отчего-то и монастыри.

В один из дней О…лова нашли мертвым в собственной камере. Слуги в особняке Гуро шептались между собой, что посаженный их господином граф не вынес лишений. Они же говорили, что в его владениях были найдены доказательства причастности к смертям бывших жен и некоторых других девушек и женщин. Но Николай не слушал пересудов, он ждал, что скажет Яков, и не торопился с этим.

– Ну-с, поздравляю вас, Николай Васильевич! – Гуро находился в приподнятом настроении и, видя, что Гоголь идет на поправку, не скрывал своих чувств.
– Спасибо, Яков Петрович, надеюсь, что следующие расследования не станут такими же... опасными.
– Это уж не нам с вами решать, – Гуро пожал плечами и ласково посмотрел на Николая. – Полагаю, вам пожалуют звание. Желаете продолжить службу?
– Звание... мне?
– Да. Граф О...лов не был обычным придворным. Не останови мы его теперь, кто знает, чем бы закончилась его, гм... карьера. Мы защищали Государя!
– Как-то не верится, – Гоголь ослабил шейный платок. – Не привык я к такому.
– Ничего страшного. Следственные действия пока идут. Может быть, удастся установить, кого, кроме собственных жен, этот душегуб замучил. Ясно, что не только их волосы он срезал для своей дьявольской коллекции.

Николай зябко повел плечами.

– Не хочу и думать об этом. Не хочу знать, что вы там увидели. Помню только, какими холодными были ваши руки, и пару ночей вы О…лова сквозь сон поминали недобро, как я понял, за них и за меня. Несчастная Софья Я…ская! Не могу представить, как так вышло!
– Да, Николай Васильевич, ничего хорошего и вправду не было. Не могу взять в толк, отчего ее родные не связались со следствием? Не подали жалобы в Канцелярию? Мне предстоит проверить, составлялись ли опросники и кто на них отвечал. Почему скрывали факт исчезновения и не были ли запуганы сами Я…ские. Очень тяжелое дело.
Я себя виноватым ощущаю, что не смог за всем проследить, и счастлив, что все работники Канцелярии живы. Но интересно другое – О…лов погиб.
– Как погиб? Все же правда?
– Умер в камере. Не выдержало сердце. Таково официальное заключение.
– Это они его забрали… – вздохнул Николай. – Унесли за собой на вечные муки.

Гоголь помрачнел, а Гуро не нашел ничего лучше, чем весь вечер развлекать его, угощая то изысканными сладостями, то предлагая партию в шахматы. Николай в итоге несколько воспрянул духом, и вечером оба побывали в Канцелярии, где при своих были отмечены за особые заслуги.

– Официального награждения, вероятно, не будет, но Государь все подпишет и для вас, Яков Петрович, и для вас, Николай Васильевич, – объяснял статский советник Ш…цев.
– Премного благодарны. Меня, Герман Алексеевич, интересует судьба прошения, как моего, так и Николая Васильевича. Порученная работа далась нам нелегко, а ловить бандитов, состоящих у сами знаете кого на прикорме, нам сейчас не с руки. Николай Васильевич, смею заметить, был лицом гражданским и нуждается в отдыхе.
– Разумеется. Об этом можете не волноваться!
– Тогда, любезный Герман Алексеевич, остальное нам неинтересно, и мы изволим отбыть под наблюдение лекарей.
– Конечно, разумеется…

Ш…цев смешался, понимая, что следователь Третьего Отделения выполнил работу, за которую не Гуро, разумеется, а ему, статскому советнику, пожалуют орден, поэтому поспешил ходатайствовать за него и Гоголя – бывшего писаря Второй Экспедиции.

***
– Наконец со всей этой мишурой покончено! Уже завтра велите Якиму, Николай Васильевич, чтобы готовился к дальней дороге. Выдайте ему довольствие, позаботьтесь обо всем, что нужно.
– Ох... Яков Петрович, я что-то думал, может, стоит отложить до лучших дней?
– Никак нет. Нам с вами не повредит несколько поправить здоровье и успокоить нервы, посмотреть чужие края, полюбоваться пейзажами. Я уверен, у вас появятся новые стимулы писать.
– Признаюсь вам... я очень счастлив. Я мечтаю, наконец, остаться с вами наедине. Вы понимаете, о чем я говорю?
– О чем же, голубчик?
– Не желаю, чтобы меж нами стояла Канцелярия, покойники и рецидивисты, заговорщики и служба!
– Так и не будут, душа моя, – Гуро улыбался глазами, он видел, как преобразился Николай, как буквально светился от обыкновенного счастья, весь его вид как бы говорил: «Неужели все это происходит со мной!».

И хотя в последние недели восторженности в нем сделалось меньше – Гоголь стал спокойнее, но не растратил он ни влюбленности, ни пыла, точно боясь упустить время или не успеть надышаться Яковом.

Собирались долго и основательно. Выправляли документы для лакеев, для Якима с Тихоном – кому доверяли более прочих. Николай успокаивал маменьку в письмах, уж больно столичные новости успели ее взволновать. И наконец, когда все было кончено, тронулись в путь. Дормез****** катился ровно, так что пассажиров почти не трясло. Хотя Николай уже мог назвать себя привычным, а поездки и вовсе всегда помогали ему успокоиться.

Когда карета остановилась на выезде из Петербурга, Гоголь задернул шторы на окнах и позволил себе пересесть к Гуро, чтобы быть ближе, не так, как в официальных разъездах. А после отчего-то несмело взял его руки в свои и крепко сжал. Яков не противился, напротив, смотрел на Николая благостно, будто лишь того и ожидая.

– Вы простите мне мои речи, Яков Петрович, и нрав мой несносный, – истово заговорил Гоголь, – но сдержать не могу все, что на сердце накопилось. Вы... беспокоились давеча ночью очень. Все кого-то звали. Винились. Точно я заразил вас безумием.
– Вовсе вы не безумны, Николай Васильевич. Дар ваш имеет природу странную, неизученную, но это не говорит о том, что вам что-то угрожает. Вы ведь пишите так складно, речь у вас ровная, никого не забываете... так чего же наговариваете?
– Мне почудилось, что вы тоже видите и слышите их.
– Кого «их»?
– Водяниц да убиенных.
– Может и слышу. Не всех, не всегда, но чему же здесь удивляться? Вероятно, сознание так к верной мысли подталкивает.
– Вас это не пугает?
– Отчасти разве что. Но, думаю, к вам это отношения не имеет. Просто так уж оно совпало.
– Обними меня, пожалуйста, Яша.
– Ну что ты, Коленька, расстроился?
– Нет. Злюсь. На себя, на припадки, на слабость. Тебя не могу защитить... чуть все дело не испортил! Если бы ты не успел! Я бы не только себя погубил!
– Все прошло, – Гуро поцеловал Гоголя в волосы, привлекая к себе. – Ты справился, а ведь не обязан был! Ты же не дознаватель, не следователь, не жандарм какой!
– Стрелять меня научи. Я хотя бы не так жалок буду.
– Зачем же это?
– Хочу... как ты быть.
– Да зачем же, Николаша, яхонтовый ты мой?
– Чтобы ничего не бояться. Чтобы оков этих не было...
– Соколик ты мой ясный, так разве же я ничего не боюсь? Разве всегда силен, и справедливы мои речи? Не к чему тут стремиться!
– Не говори так!
– Никки. В доме О...лова я понял, что ничего мне так не хочется, как смерти его. Думаешь, за жертв? За души загубленные? Это уже после мне не по себе сделалось, хотя смерть всякую видел. Мне убить его хотелось за то, что он тебе причинил боль. И трясло меня от мысли, что больше не услышу я твой голос, что никогда ты больше не войдешь ко мне со своими новыми рассказами, стихов не станешь читать, и никогда я не смогу обнять тебя вот так же крепко…

***
– Не смотри ты на них, Тихон, – ворчал Яким. – Пусть хоть мой-то потешится. Маменька все переживает, мне, главное, написывает через Глашку-то, мол, карауль, мол, зачем мы тебя грамоте учили? Про барина в газетах пишут, мол, избавь его хоть как от покровительства этого страшного человека. Да только не права она! Тихон, вот ей-богу, не права!
– Все бабы – бабы и есть, – согласился кучер. – Я у семьи Гуро давно служу, как бог не прибрал – не знаю. Помню его деда. Экий мореход был – весь свет изъездил! Говорят, с Петром еще. Да вот этот мальчик, Яшка-то, будто сразу старичком и родился! Все рассуждал так, мол, и этак, учителя с гувернантами, говорил, что «шарман», что такой умненький, а что толку-то? Только после сечи ратной он начал жить-то взаправду. В лица людям заглядывать начал, а не в души... так вот тут хоть и срам, но вижу, чать бельма еще глаза не выели, с молодым твоим барином хорошо Якову Петровичу-то. Есть куда со службы-то воротиться.
– Ну, трогай, пошла!
– В добрый путь!

Примечания:
* – данные курорты действительно посещал Н.В. Гоголь
Источник: http://diletant.media/excursions/26154187/
** – В 1830 году Гоголь познакомился с В.А. Жуковским, П.А. Плетневым. В мае 1831 на вечере у Плетнева он был представлен А.С. Пушкину. Первый цикл повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки» принес Гоголю широкое признание.
Гуро и Гоголь обсуждают «Ночь перед рождеством».
Источник: http://www.nlr.ru/exib/Gogol/biograph.html
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9D%D0%BE%D1%87%D1%8C_%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B4_%D0%A0%D0%BE%D0%B6%D0%B4%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE%D0%BC
Текст: http://ilibrary.ru/text/1088/p.24/index.html
*** – гангрена
**** – http://historypistols.ru/blog/kremnevye-pistolety/kremnevyj-revolver-kolliera-collier-flintlock-revolver/
***** – Трупное окоченение возникает через 2–5 часов после смерти и выражается в сокращении и уплотнении мышц, однако через 3–5 суток окоченение «разрешается», т. е. исчезает в том же порядке, как появлялось.
Источник: http://www.medical-enc.ru/18/trup.shtml
****** – в России XVIII—XIX вв. – дорожная закрытая карета, приспособленная для сна в пути: сидения раскладывались так, что пассажиры могли лежать, вытянувшись во весь рост
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.