Первая любовь +17

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
James McAvoy, Michael Fassbender (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Майкл Фассбендер/Джеймс Макэвой
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Романтика, Флафф, AU, Первый раз, Дружба
Предупреждения:
OOC
Размер:
Миди, 11 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Джеймс знакомится с Майклом в летнем лагере.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Текст написан специально для fandom Force and Strength 2017.
Лица, вовлеченные в действия сексуального характера, достигли возраста совершеннолетия.
25 марта 2018, 14:00

Первая любовь требует лишь немного глупости и много любопытства.
Бернард Шоу




— Да, бабуль, я ем.

Джеймс лежит на диване, в ногах ворочается Боб, глупая гигантская собака Майкла. Она очень ласковая и лохматая, длинная шерсть остаётся на всём: на обивке диванов и кресел, на штанах Майкла и Джеймса. Джеймс никогда не мечтал о такой, но здесь, в этом доме, он не может представить себе ни кота, ни другого пса. Только рыжего Боба, который радостно знакомится с новыми людьми, кладёт тяжёлую башку на колени и заглядывает в глаза. Джеймс ржёт, что Боб ведёт себя в точности как хозяин. Майкл в ответ обещает подарить Джеймсу собаку, похожую на него самого: маленькую болонку со светлыми глазами.

Джеймс перебирает шерсть Боба, чешет за ушами, смотрит в высокий и белый потолок. Кажется, за эти несколько дней к Джеймсу пристал не только загар, но и местный акцент:

— Ну бабуль. Нас кормят как на убой. Вернусь — ты меня ещё и не узнаешь, в дверь не пройду. Не волнуйся.

С кухни тянет чем-то вкусным. Боб сонно урчит и тычется носом в ладонь. Полдень. Жарко. Джеймсу тоже хочется спать — они с Майклом снова смотрели ужастики до самого утра.

Сейчас бы подняться наверх, в одну из спален со светлыми шкафами, тёмно-синими шторами и простынями, которые пахнут лавандой. Бабушка что-то спрашивает про родителей Майкла. Джеймс теряется.

— Его родители?

Майкл беззвучно ржёт:

— Давай сюда трубку, я разберусь.

— Конечно, бабуль… Нет, его мама нам обед готовит, а папа рядом, да.

— Добрый день, мэм, — голос Майкла неуловимо меняется, становится увереннее.

Джеймс улыбается: это идеальное, сказочное лето. Майкл толкает его, заставляет подвинуться и садится на диван. Недовольно ворчит потревоженный Боб. Джеймс опускает голову Майклу на колени и, кажется, краснеет. Слишком близко, почти интимно, чересчур недвусмысленно.

Майкл касается его спутанных волос. Голос остаётся серьёзным:

— Нет, что вы, Джеймс не доставляет никаких неприятностей. Он у вас очень славный мальчик. Такие сейчас редкость.

Джеймс тихо смеётся, смотрит снизу вверх. На Майкле мятая домашняя майка, мятые пижамные штаны — бабушка бы не одобрила. Джеймс тянет руку и ведёт тыльной стороной ладони: лоб Майкла, щека, подбородок. Колется. Джеймс накрывает пальцами его горло и чувствует, как рождаются звуки.

Майкл усмехается, скалит зубы и кивает пару раз, будто его не только слышат, но и видят.

Он гладит Джеймса по волосам — за лето они отросли и теперь вьются, как у девчонки. Ужасно неудобно, особенно здесь: на ветру волосы путаются, летят в лицо, лезут в рот.

Майкл говорит, ему нравится. Майкл смеётся и предлагает купить широкий ободок, говорит, что Джеймсу пойдёт. Майкл странный.

* * *




Они познакомились несколько лет назад. Джеймс до сих пор не знает, как Майкла занесло в тот богом забытый лагерь. Сам Джеймс сбежал туда, когда отец снова начал названивать матери. После нескольких лет тишины он вдруг решил вспомнить о семье. Джеймс заранее знал: мама не сможет ему отказать.

Джеймс ни с кем не говорит об этом. Его детство прошло без разговоров по душам с лучшими друзьями. Однако уже через неделю после встречи он почему-то всё выкладывает Майклу. Закончив, спохватывается, ругает себя за неуместную болтливость, косится на Майкла, ждёт, когда тот начнёт подкалывать. Майкл не начинает — ни в тот вечер, ни после. Джеймс не благодарен ему, это что-то большее. Джеймс не любит вспоминать о том вечере.

— Джейми, радость моя, — тогда он сам взял трубку. Поморщился: давно просил не называть его так. Мама снова об этом забыла. Такие мелочи не стоили её внимания. — Это мама. Я соскучилась, милый. А ты? Ты соскучился?

Он почти видел, как она стоит у телефона в своей квартире, накручивая провод на палец, поглядывает в большое зеркало над креслом и улыбается — рассеянно и счастливо. Мама не ждала ответа на свой вопрос. Джеймс уже знал, что она скажет дальше. Хотел бы он ошибаться.

— Дорогой, мне звонил папа. Он хочет провести это лето с нами. Как раньше, помнишь? Помнишь, как нам было весело всем вместе? Ты только представь, как мы повеселимся, — она говорила тем же тоном, что проповедники, которые стучатся в дверь, предлагая новую веру, Библию и спасение души. Или как продавец новых пылесосов, без которых не может обойтись ни одна хорошая хозяйка. Вы же хорошая хозяйка, мэм? — Я возьму Джой, приеду к вам. Она совсем взрослая стала. И такая красивая, знаешь, настоящая куколка…

В гостиной бабушка с дедушкой продолжали смотреть «Как украсть миллион» — бабушка обожала Одри Хепберн. Джеймс вслушивался в звуки, доносившиеся из комнаты. Голос мамы всё равно был громче.

Мёрзли ноги. Мама говорила путано, постоянно сбивалась, начинала заново, смеялась. Голос был напряжённым и счастливым. За неё было стыдно.

— Джеймс, кто это? — бабушка выглянула из комнаты, расслабленная, спокойная, с улыбкой на лице и вязанием в руках.

— Мама, — ответил Джеймс, шевеля одними губами.

Бабушка кивнула, будто бы не удивившись. Она подобралась, расправила плечи, молча подошла и взяла трубку, прикрыв мембрану рукой:

— Джеймс, позволь, я сама с ней поговорю. Мы давно не общались.

Возвращаться в гостиную больше не хотелось.

Джеймс закрыл дверь в свою комнату, опустился на колени и закрыл глаза. Глубокий вдох и выдох. Прохладная ткань под сложенными руками, приглушённый голос бабушки — в этом доме слишком тонкие стены. Джеймс пытался сосредоточиться на словах молитвы. Произнесённые без веры, они ничего не значили и не имели силы. У него ничего не получилось.

На следующий день за завтраком о том звонке не вспоминали. Это была не первая мамина попытка «всё наладить». Когда-то Джеймс действительно верил, что так и будет. Потом отец, уверившись, что бывшая жена смотрит на него с таким же обожанием, как прежде, у дочери его глаза, а Джеймс снова начал называть его папой, куда-то уехал — сперва говорил, что по работе, а потом надолго пропал.

В следующий раз мама позвонила через полтора года. Бабушка не разрешила ей приехать, и Джеймс больше не видел отца. Мама иногда навещала его, привозила в подарок свитера (с размером она никогда не угадывала). Шумно и будто бы радостно удивлялась тому, как вытянулся её мальчик, но выглядела растерянной и несчастной.

— Знаешь, я раньше хотел стать священником, — сказал Джеймс невпопад, намазывая на хлеб ореховое масло. Мама звонила только вчера, ему всё казалось, что в доме бабушки и дедушки пахнет её духами.

Бабушка взглянула поверх очков, но промолчала. Джеймс был не из тех, кто делится своими мыслями. Он заговорил, лишь бы не думать о том, что случилось накануне. В конце концов он взрослый. Такое не должно его волновать.

— До этого я думал стать врачом, но когда у нас в школе началась эта биология… — он покачал головой. — Да и вообще.

— Да и вообще, — откликнулась бабушка. Она привыкла ни о чём не спрашивать, ждать, когда Джеймс будет готов рассказать сам.

— А потом я подумал, что быть священником даже лучше. Не поверишь, думал попроситься в какую-нибудь глушь. Освящать дома, крестить младенцев, читать проповеди, помогать простым людям, которые живут на той же земле, что их отцы и деды.

Бабушка молчала.

— Думаю, я ошибся. Не выйдет из меня доброго пастыря, — Джеймс усмехнулся. — Я хочу служить во флоте.

— У тебя пока есть время подумать, — сухо ответила бабушка, вытирая руки. — Не хочешь уехать за город ненадолго?

Так Джеймс попал в лагерь. Глупая в общем-то была затея, он понял это почти сразу.
Кругом было слишком много детей — все подвижные и шумные. Джеймс был для них чужаком и даже не пытался обмануть себя, будто первая неловкость скоро пройдёт и он сможет стать здесь своим.

К ужину Джеймс окончательно чувствовал себя лузером. Он ничего не знал о последних видеоиграх, был равнодушен к боевикам, не смотрел «Криминальное чтиво», от которого все сходили с ума, и стеснялся девочек. За последний год ровесницы неожиданно вытянулись, надели джинсы в обтяг или мини-юбки, начали краситься, расстёгивать верхние пуговицы рубашек, под которыми просвечивали яркие лифчики, и стрелять глазами.

Джеймс тушевался, чувствуя: от него тоже ждут каких-то перемен. Он дичился и держался в стороне, не рискуя признаться, что всё ещё не был ни на одном свидании и даже ни разу не целовался.

Впрочем, с соседями Джеймсу повезло: после формального знакомства парни к нему не лезли, никуда не тянули. Быстро поужинав, они, перебрасываясь шутками, куда-то подорвались. Джеймс вышел из столовой в полном одиночестве. Его это устраивало.

Он знал, что поступает неверно. Отношения в новом коллективе складываются в самые первые дни, роли распределяются довольно быстро. (Откуда эти слова? Лекция школьного психолога? Какая-то дурацкая статейка из журнала? Неважно.) Джеймс знал: сейчас правильно быть со всеми. Лупить по тугому мячу на баскетбольной площадке вместе со спортсменами и ржать над чужими шутками, травить байки, в конце концов, найти таких же ботаников, как он сам. Джеймс всё знал, но ему не хотелось становиться своим ни для тех, ни для других. Поэтому он, воровато оглядываясь, будто кто-то мог его осудить, ушёл к реке.

Вода ещё оставалась холодной. За облаками не было видно солнца. На берегу было ветрено и тихо — как раз то, что нужно. Вдалеке зажигались окна корпусов.

Джеймс нагнулся за парой гладких камней, чтобы попускать «лягушек», когда вдруг услышал позади себя голос:

— Прячешься?

Джеймс вздрогнул и выпрямился. Неподалеку, в нескольких метрах, сидел парень, наверное, чуть старше него. Улыбчивый и рыжий, как лепрекон, смешливый, на щеках — бледные веснушки. Такие обычно всем нравятся: они знают, что сказать, умеют вовремя пошутить, с шестнадцати водят машину или мотоцикл. От таких Джеймс всегда невольно ждал подвоха.

— Я Майкл. А ты вообще как, говорящий, нет? Если нет, то печально, конечно, но меня сегодня уже достали болтуны, поэтому можешь и молчать, я не обижусь, — он широко зевнул, и не думая прикрыть рот ладонью.

— Это ты намекнул на то, что если я заговорю, это станет проблемой?

— Чёрт, ты только что всё испортил, в курсе? Ну ладно. Придётся смириться.

Джеймс фыркнул:

— Я Джеймс. И да, я мало говорю.

— Отлично. То, что нужно. Скажи, лагерь — отстой? И выжить здесь две недели… Ладно, херня, прорвёмся. У меня сигареты есть. Ты куришь? Могу угостить. Нет? Слушай, ты начинаешь мне нравиться. Мало говоришь, не куришь — сплошная выгода. Да, я знаю, что почти не затыкаюсь. Надеюсь, тебя это не напрягает? Потому что на ближайшие две недели тебе придётся смириться. Какими ветрами тебя сюда занесло, а? На этот вопрос, боюсь, придётся ответить.

Майкл наконец замолчал. Хотя, возможно, ему просто нужно было время для того, чтобы затянуться. Джеймс дёрнул плечом, думая, что ответить.

— Да так. Случайно, — вдаваться в подробности не было никакого желания.

Майкл усмехнулся:

— Ладно, я не настаиваю. Не хочешь — не говори. Я вот тоже… случайно.

Майкл на самом деле оказался немного старше. Родился в Германии, жил с родителями в Ирландии, знал наизусть половину пьес Шекспира, играл в школьных пьесах и ненавидел скуку. Он мог бы переговорить кого угодно, но ему было скучно с большинством своих ровесников. С Джеймсом — почему-то нет. И да, он действительно ездил на «мустанге».

* * *




После окончания смены Джеймса на вокзале встретил дедушка. С серьёзным видом пожал ему руку и полез в карман за портсигаром. Бабушка не терпела сигаретного дыма. За долгие годы они, не сговариваясь, сошлись на том, что он не курит дома, а она этого не замечает. Джеймс давно начал подозревать, что курит дедушка исключительно из-за упрямства.

Джеймс терпеливо ждал. За последние дни он привык к табачному запаху, и тот казался почти приятным. Обычно Майкл вынимал пачку сигарет и затягивался, пока они вдвоём спускались к пологому речному берегу. Потом он ложился в высокую траву, закинув руки за голову, и наблюдал за медлительными облаками, похожими на пышно взбитую вату. Джеймс садился неподалёку и кидал в реку плоские камни: ему хотелось научиться делать так, чтобы они подскакивали несколько раз, прежде чем тонуть. Оба молчали.

— Ну что, дружище, место — дрянь? — спросил будто бы между делом дедушка, когда они сели в машину.

Джеймс пожал плечами и попытался представить лагерь без Майкла.

— Да нет, было нормально.

Дедушка с сомнением хмыкнул.

— Я познакомился с Майклом.

— С Майклом?

— Да, с Майклом, он из Ирландии. Ну то есть нет, на самом деле он из Германии, но они уехали оттуда с родителями, когда ему было два. Так что, думаю, это не считается.

Дедушка поджал губы и замолчал до самого дома. Он не очень-то любил ирландцев, и спорить на эту тему с ним было совершенно бесполезно.

Следующие месяцы Джеймс бывал в Интернете чаще, чем в предыдущие несколько лет. Они переписывались с Майклом часы напролёт: короткие сообщения, длинные рассказы о детстве, книгах и фильмах, смешные картинки.

Дедушке это нравилось всё меньше, однажды за ужином он даже сказал что-то про «этих рыжих пэдди», успев прибавить, что ничего хорошего от них ждать не приходится. Джеймс неожиданно для себя обиделся — встав из-за стола, поблагодарил бабушку и ушел к себе. Он не знал, о чём говорили на кухне после этого, но дедушка перестал заговаривать об ирландцах вовсе, а бабушка через месяц-полтора спросила, нельзя ли ей пообщаться не с самим Майклом, а с его родителями.

Родители Майкла согласились. Джеймс сперва волновался, однако всё прошло настолько гладко, что бабушка успокоилась.

В следующий раз Джеймс увидел Майкла только через несколько лет: во время каникул его пригласили в гости на две недели.

* * *




Майкл ждёт его на вокзале. Он немного смущённо мнётся у старого «мустанга», улыбается, протягивая руку, потом закидывает сумку Джеймса на заднее сидение.

— Здорово. Добро пожаловать. Не жалеешь пока, что променял свой Глазго на наше захолустье? Нет? А добрался нормально? Я не люблю автобусы. В салоне обязательно окажется кто-нибудь жутко вонючий, а ты сиди и нюхай его весь день напролёт. А если этот мудак ещё и твой сосед? Нет уж, если нельзя добраться на самолёте, то только машина. Давай следующим летом махнём куда-нибудь на машине вдвоём? Будет весело, только твою бабушку уболтаем и маршрут придумаем. Соглашайся, а?

Джеймс понемногу расслабляется. Они с Майклом общались каждый день, но одно дело Интернет, а совсем другое — когда тот сидит рядом и несёт всю эту околесицу, не давая тебе и слова вставить. Но нет, Джеймс совсем не жалеет.

Майкл живёт недалеко от вокзала. Хотя Килларни — городок маленький, наверное, тут всё близко. Дом его родителей — такой, каким должен быть дом у счастливой семьи, согласно всем телешоу и кинофильмам. Деревянный, ладный, светлый, с густой травой за покрашенным заборчиком и маленькой клумбой.

Майкл распахивает дверь, знакомит Джеймса с Бобом. Боб доверчиво обнюхивает протянутую ладонь и лижет пальцы. Щекотно.

— Так, твоя комната наверху, рядом с моей, давай дуй по лестнице и сразу направо, — командует Майкл. — А я пока пожрать что-нибудь соображу. Ты как, голодный?

В доме тихо и пусто. Из комнат никто не выходит. Нигде не работает телевизор, не звучат голоса, не раздаётся шум воды.

— А где твоя мама? — спрашивает Джеймс вместо ответа.

Майкл смотрит в сторону, кривится, трёт ладонью затылок и говорит непривычно медленно:

— Ну. Такое дело. Их нет сейчас. Они укатили к тётке в Дублин. Вчера.

— И не вернутся недели две?

— Ну да. Обычно они к ней надолго. Ты чего, круто же: каникулы без взрослых. Спорим, у тебя такого не было.

Джеймс обескураженно смеётся. У него много чего не было. Но эта идея кажется лучше с каждой секундой. У него в сумке подарки для родителей Майкла, и он всю дорогу больше всего боялся именно этого момента — когда нужно будет с ними знакомиться.

* * *




Джеймс упускает момент, когда дринкин-гейм превратился в «я никогда не». Они сидят на полу в гостиной: Джеймс прислонился спиной к дивану, Боб навалился сверху и то дремлет, то с восторгом лижет ему пальцы, а Майкл устроился напротив.

Майкл пьёт намного больше, смеётся, уговаривая Джеймса составить ему компанию — смысл игры ведь в том, чтобы напиться, а не смотреть, как напивается кто-то один. Джеймс краснеет, треплет Боба по холке; мелкие глотки обжигают нёбо.

— Да брось, Джеймс, — скалится Майкл. Он говорит чуть медленнее обычного. — Все хоть раз целовались с парнями. По пьяни, на спор, из любопытства или чтобы не опозориться потом перед девушкой.

Джеймс качает головой и, чтобы скрыть смущение, снова отпивает из своего стакана.

— Окей, а девушки? — Майкл немного щурится и подаётся вперёд.

Джеймс закатывает глаза. Он знал, что этим всё и кончится. Ну какого же хрена? Он думает, что ответить, чтобы не выглядеть полным дебилом, когда Майкл придвигается ближе. Джеймс моргает, мычит что-то невразумительное, пытается отстраниться. Майкл только улыбается как-то по-новому — не широко, еле заметно, — и кладёт ладонь ему на плечо:

— Ну тихо, тихо, ты чего. Всё в порядке.

И Джеймс покорно замирает, жмурится. Кружится голова. Чужое дыхание оседает на губах. Джеймс распахивает глаза, но никак не может сфокусироваться, а Майкл целует его мягко и неторопливо, вкрадчиво и даже, кажется, нерешительно. Джеймс каменеет, забывает дышать. Он перестаёт думать. Под веками вертятся какие-то яркие пятна, шумит в ушах, рука Майкла гладит его по щёке. Джеймс вздыхает, потом чувствует прикосновение языка и резко отворачивается. Майкл позволяет.

Он часто дышит и медленно убирает руку. Джеймс смотрит в сторону, но всё равно видит краем глаза: губы Майкла влажные и не такие бледные, как обычно. Не то чтобы он часто смотрел на губы Майкла.

Майкл отодвигается. Его колено остаётся между бёдер Джеймса. Глухо ворчит Боб.

— Это было слишком?

Джеймс не знает. Он вообще предпочёл бы ни о чём не говорить. Жаль, нельзя просто встать и уйти: подняться в гостевую комнату или выйти на крыльцо, пройтись по улицам Килларни. Но это требует смелости, которой у Джеймса нет.

— Блин. Джеймс. Я не знал. Прости?

Майкл никогда ещё не был таким немногословным. Джеймс с радостью отмолчался бы, но это, кажется, не вариант.

— Всё нормально, — говорит он. — Не парься.

За всё время, что они общались, Майкл ни разу ни о ком не рассказывал. Не упоминал никаких свиданий, никаких девушек, никаких влюблённостей или хоть что-то типа того.

— Мне всегда было интересно, о чём ты думаешь.

Майкла снова несёт. С одной стороны, это успокаивает — что может быть привычнее Майкла, который болтает, не замолкая? С другой стороны, это напрягает ещё больше. Джеймс не может игнорировать то, что он слышит.

— Что вообще творится в твоей голове? Когда я не затыкаюсь, когда ты сам что-то рассказываешь. Вот сейчас — о чём ты думаешь сейчас? О том, что я козёл и специально всё подстроил с отъездом родителей? О том, как бы собрать шмотки и уехать обратно в Глазго? О том, что бабушка не одобрила бы? О том, что приличные парни вроде тебя так не поступают? Или тебе наплевать? Нет, я же вижу. Краснеешь, хмуришься, поджимаешь губы. Да блин. Почему с тобой так сложно, а? Я ж не хотел ничего такого.

— А чего хотел? — спрашивает Джеймс, прежде чем успевает прикусить язык.

Майкл замолкает на какое-то время. Раньше Джеймс думал, это невозможно. Раньше Майкл бы заржал и сказал что-нибудь типа: «О, ты умеешь молчать не только во время сна?» — или сморозил ещё какую-нибудь глупость. Майкл пожимает плечами.

— Мне просто хотелось. Мы могли бы отмазаться, что просто напились и дурачились. А потом кто-то из нас всё испортил. Я, да? Блин. Джеймс, мне обязательно это говорить? Так непонятно? Ты мне нравишься. И нравишься не только как друг. А, чёрт, звучит, как диалог из сериала.

— Монолог, — автоматически поправляет Джеймс.

— Слушай, ну ты хоть не глумись. И так паршиво. Да, нравишься. Если скажешь — мы всё это забудем. Ну не то чтобы забудем, просто не будем говорить об этом. И я не стану делать ничего такого впредь. Я же не дурак, знаешь. Но я тут подумал, а вдруг я тебе тоже нравлюсь? Вряд ли, конечно, ты мог думать об этом раньше. Парни, которые хотят стать священниками, наверняка думают о чём-то другом. Но вот сейчас, а?

Джеймсу хочется зажать уши ладонями. Он уже достаточно узнал и услышал. Можно ему разобраться с тем, что к чему и как ему поступить, в тишине? Можно для начала хотя бы не слышать Майкла?

Джеймс не из тех, у кого много друзей. Это не заставляет его чувствовать себя неполноценным, не делает его хуже прочих. Ему хорошо: у него есть книги, бабушка с дедушкой и Майкл.

Майкл. Как у него так получается — раз, и Майкл уже лучший друг Джеймса, всего-то после двух недель в лагере, общения по Интернету и пары дней здесь? Много ли друзей у него самого? Майкл не говорит о них, но такие, как он, не остаются в одиночестве. Джеймс пытается представить, что оставшееся время они проводят как обычно, как раньше, без этой неловкости, без прикосновений. Без этой незнакомой мягкости и уязвимости Майкла, без бардака в голове Джеймса. Джеймс пытается представить, как идет собирать сумку, уезжает с первым же рейсом, и всё кончается прямо здесь и сейчас. Потому что так правильно и будто бы проще.

— Ладно, Джеймс, проехали, — Майкл поднимается, опираясь на диван. — Я на кухню, жрать хочешь? У нас вроде были гамбургеры. Можем взять их и доехать до озера, а? Или махнём в кино? Сто лет ничего не смотрел, а там вроде боевик какой-то должен быть. Я помню, ты такое не смотришь, но должен же хоть кто-то тебя просвещать. А кто, если не я? Точно, возьмём попкорн, колу — отличный план, да?

— Да, Майкл, — отвечает Джеймс через силу. — Ты мне нравишься.

* * *




Чем ближе отъезд, тем хуже настроение. Джеймс не может не думать о том, как на Майкла, должно быть, смотрят одноклассницы. В театральном кружке тот играет самых крутых парней, которые не раз целуют самых красивых девушек. И они, эти девушки, наверняка умеют целоваться, а вот он, Джеймс, этому только учится, постепенно смелея, входя во вкус, не боясь навязаться.

После непродолжительной внутренней борьбы Джеймс признаётся себе: он ревнует. Эта эмоция совершенно не подходит Джеймсу Макэвою, ученику католической школы, который уехал на каникулы из Глазго, но для Джеймса Макэвоя, который учится пить в почти пустом доме на одной из улиц Килларни, нет ничего естественнее. Пить получается плохо, он быстро пьянеет, но так проще. Так меньше думаешь.

Прежний Джеймс каждую неделю брал бы книги в библиотеке в соседнем доме, делая вид, что ничего не было, лишь бы поменьше времени проводить с Майклом наедине. Новый Джеймс опускается на колени, застенчиво смотрит наверх, доверчиво задирает голову и слишком широко открывает рот.

— Эй, парень, ты меня проглотишь, — ржёт сверху Майкл и гладит пальцами его губы. Джеймс не думает о том, как это смотрится со стороны.

Прежний Джеймс Макэвой зубрил Чосера, чтобы потом читать его наизусть, всегда возвращался из школы пешком и знал, чем закончится каждый его вечер. А этот заходит в гостиную лучшего друга, который крутит порно на видеопроигрывателе. Свет не горит. Майкл сидит на полу, смотрит на Джеймса и тихо улыбается:

— Иди сюда.

Он разводит ноги, помогая Джеймсу устроиться поудобнее, притягивает к себе, обнимает. Ладони слишком горячие. На экране целуются двое парней. Джеймс хочет спросить, где Майкл взял этот фильм. Но Майкл шумно дышит, забираясь руками под футболку, и шепчет ему:

— Спорим, такое ты тоже никогда не смотрел? Правда, Джеймс?

Джеймс стонет, подставляясь, позволяя. Как он будет без Майкла в Глазго?

Майкл целует его за ухом и уже привычно расстёгивает джинсы, нарочито медленно гладя сквозь ткань плавок. Всё это неправильно. Джеймс помнит, что вместе с учёбой начнутся и регулярные церковные службы, и встречи с духовником. Джеймс не знает, как он будет исповедоваться, какие для этого найдёт слова, но сейчас он стонет, сейчас ему всего мало, он требует больше — толкаясь в ладонь, вжимаясь затылком в плечо Майкла.

— Тебе нравится, Джеймс? — спрашивает Майкл, его ладонь сжимает член Джеймса, проводит с силой несколько раз. — Скажи, нравится?

Джеймс тянется к нему губами, закидывает руку назад, гладит Майкла по волосам, и тот жмурится.

— Давай ляжем, — голос Джеймса почему-то сиплый. — Так неудобно.

Он надеется, что Боб спит и не помешает им в этот раз.

Прежний Джеймс Макэвой, который собирался провести каникулы в Килларни, не любил куда-то ездить. Он был образцово-послушным, предсказуемым и правильным, он не пререкался со старшими и позволял бабушке себя опекать.

Новый Джеймс сидит в машине Майкла, опустив ладонь ему на бедро. На улице никого, жара разогнала всех по домам, но Джеймс твердит себе, что целоваться сейчас все равно не лучшая идея. Хотя бы потому, что это не Глазго, а маленький город с десятью тысячами жителей, в котором Майклу ещё жить.

Майкл накрывает пальцы Джеймса своими, поворачивается к нему и замолкает впервые с того самого времени, как они сели в «мустанг».

— Майкл, ты приедешь ко мне на каникулах? — спрашивает Джеймс.

— Так обычно спрашивают, готов ты ли жениться, — Майкл пытается шутить, но ни одному из них несмешно. — А сейчас ты меня поцелуешь?

— Майкл…

— Чтобы я точно запомнил. А то ещё столько ждать…

Майкл расставляет ноги и ведёт его ладонью чуть выше по своему бедру. Джеймс воровато оглядывается. Вокруг никого — то ли днём город вымирает, то ли они приехали слишком рано. Он дёргает Майкла за футболку и накрывает его рот, толкаясь языком, ощутимо прикусывая нижнюю губу. Он знает, Майклу так нравится.

— Чёрт, да. Я приеду к тебе в Глазго, буду чертовски вежлив с твоей бабушкой. Да я даже в церковь…

— Нет, Майкл, это лишнее, — Джеймс улыбается. Сейчас нужно взять сумку из машины, попрощаться и уйти, уехать с полушутливым обещанием. А потом ещё полгода общения онлайн. — Я пойду. Не выходи из машины, ладно? Не люблю прощаться.

Джеймс вылезает из машины, берёт с заднего сиденья сумку. Майкл сидит, не шевелясь. Джеймс поправляет ремень на плече и наклоняется к автомобильному окну. Они молча смотрят друг на друга.

— Ты мог бы писать сценарии для драм. Девчонки были бы в восторге, — сказал ему пару дней назад Майкл. Джеймс обиделся, они тогда чуть не поссорились, и Майклу пришлось просить прощение… Джеймс не вспоминает, как именно пришлось.

Он улыбается и произносит, зная, что его слышно даже через стекло:

— Я люблю тебя, Майкл, — и прикладывает палец к губам. Майкл дёргается, но понимает — они научились каким-то образом понимать друг друга за эти дни — и остаётся на месте.

— Я тоже, Джеймс. Я тоже, — чуть ли не впервые он совсем не улыбается.