ghost.

      Уилла Байерс всегда была изгоем.       Да, конечно, она была любимой дочерью и дорогой подругой, лучшей сестрой, но так и продолжала оставаться изгоем. Была, есть и будет, она это знает и относится к этому вполне смиренно.       Сейчас, глядя на себя полураздетую в зеркале в ванной комнате, она осознает это ещё более отчётливо. Девушка не выделяется ничем особенным: прямые русые волосы ниже лопаток, прямой нос и глаза, меняющие цвет от песочно-карего, до цвета выжженной на солнце травы, впалый живот с выступающими рёбрами и не такая уж и большая грудь. Совсем небольшая, поправляет себя Уилла и пальцами ведёт по коже, касается шрама от утюга на боку, оставшегося после прошлогоднего изгнания из неё Теневого Монстра.       Уилла Байерс, после возвращения из Изнанки в позапрошлом году, держалась изо всех сил, улыбалась и смогла пройти большой путь до восстановления, чтобы потом все успехи потерять в столкновении с Проницателем Разума, как назвала его Дэстини. И сейчас Уилла просто тень. Блеклая, пустая и чья угодно, но только не своя.       Перекидывая волосы за плечо и слыша, как Джойс зовёт из гостиной, девушка натягивает футболку размером больше ее обычного, сверху надевает клетчатую рубашку и заправляет ее в старые мамины джинсы с высокой посадкой. Те тоже не особо по фигуре, но Уилла никогда и не обращала особого внимания на это – на внешний вид в принципе, – за исключением таких вот моментов, когда что-то удерживает ее у зеркала по утрам.       Сегодня особенный день для неё, но обычный для всех остальных. Сегодня годовщина с самого ужасного момента в ее жизни; два года с исчезновения в Изнанке и год с одержимости Теневым Монстром. И вроде бы ничего особенного, но Уилла в этот день в прострации ещё большей, в мыслях своих абсолютно и подруги не трогают ее. Она плывёт по коридорам школы, чуть морщится на толкающих сверстников, которые ее не замечают, и делает старательно вид, что не чувствует на себе пристального взгляда темных, словно горький шоколад, глаз.       Майа Уилер с наступлением этой недели будто на иголках. Она взгляда не отрывает от узких плеч идущей впереди подруги и боится, что может повториться, что, отвернись она, и Уилла, как тогда в поле, рухнет на линолеум школьного коридора и будет корчиться и вопить от боли. Пережить это вновь кажется страшным, и потому Майа взглядом провожает настороженным, но старается делать это как можно незаметнее.       На уроках Байерс глядит в сторону, – на окно, где небо цвета стали, – и почти не участвует в беседах. На полях тетрадей она рисует красочные цветы, использует ручки разных цветов и яркие карандаши, и вырывает листы, когда работа кажется ей законченной. Она дарит их рядом сидящей с ней Майе и улыбается уголками губ, когда та принимает каждый новый цветок. У Майи весь рюкзак заполняют разного формата листы, и она думает, что вполне могла бы собрать уже букет из них, но собирает только горечь, когда пересматривает каждый и оставляет лежать в шкафчике.       Уилла будто другая. Она словно призрак плавно скользит по школе, не замечает обидных слов вдогонку от Триш Харрингтон и запирается в кабинке школьного туалета, чтобы перевести дыхание. Это походит на рутину для неё; изо дня в день одно и то же, лишь темы уроков меняются и цветы, что она рисует для Майи. И этот день не отличается ничем особенным, лишь горечь ещё больше, лишь сердце сжимается сильнее, потому что Уилер сегодня даже не взглянула на цветок должным образом – Уилла нарисовала ей гардению и парочку крохотных ландышей. Тайная влюбленность и одиночество, как указывалось в книге, что Джойс подарила девушке на прошлый день рождения. Но подруга лишь поблагодарила и спрятала рисунок между страницами учебника, а Уилла слабо улыбнулась на это и отвернулась.       Тоска и усталость будто вечные спутники, сопровождают от дома до школы и обратно, нашептывают грустные мысли и отделяют Уиллу ещё больше от компании. Девушка особо не задумывается об этом, идет позади подруг и смотрит на темные, закручивающиеся мягкими локонами, волосы Майи, на ее свитер, так идеально сидящий по фигуре и ровного покроя длинные брюки. В своей одежде – сегодня длинном платье темно-синего цвета с мелкими цветами, такими же блеклыми как и она сама, – Уилла не чувствует себя комфортно, кажется себе ещё более неловкой и слышит обидные слова. Она знает, что одежда может быть не причем, и что Триш называет ее лесбиянкой совсем по другой причине, а не из-за клетчатых рубашек.       Уилла не сказала бы, что ей нравятся девушки. Она смотрит на Луису и Дэстини и не чувствует ничего, но с Майей будто иначе. Майа проносит ураган по внутренностям и согревает теплом, заставляет отводить взгляд смущенно и задыхаться, когда рядом. Майа была с ней каждую минуту ее одержимости монстром, Майа держала за руку и проводила с ней рядом ночи, Майа плакала, говоря, что стать подругами было лучшим ее решением.       Уилла ложится в постель с мыслями тяжёлыми и просыпается от снов страшных. Она кричит и сбивает ногами одеяло, она заливается слезами и завывает в объятиях матери, не способная уснуть вновь. Она лежит с разметанными волосами по подушке и роняет слезы тихие; капли стекают из уголков глаз, бегут по вискам вниз и путаются в волосах. Кошмары в эту неделю особенно яркие, и Джойс настаивает отказаться от школы сегодня. Уилла поначалу противится, но потом соглашается; едва ли может подняться с постели, не говоря уже о том, чтобы просто добраться до школы. Она глядит в потолок, пальцами водит по одеялу, считая складки, и думает о том, как одинока сейчас. Она проводит целый день в постели, поднимается ближе к обеду, чтобы перекусить тостом, сделать себе чай и может ненадолго вылезти из тоски, но телефонный звонок словно прерывает все ее мысли. Уилла глядит на телефон, что висит в коридоре, отставляет от себя чайник и подходит к трезвонящему аппарату тогда, когда третий звонок только начинает разрывать тишину дома.       – С тобой все в порядке?       Голос Майи, испуганный и дрожащий, щемит сердце, и Уилла прислоняется горячим лбом к стене, чувствуя, как пылает все лицо. Уилер беспокоится, бежит звонить ей в обед, не дожидаясь окончания уроков. Прямо, как тогда.       – Да, просто плохо себя чувствую, – Уилла не хочет врать, но и волновать подругу не желает тоже. Она прикрывает глаза и говорит о том, что могла подхватить грипп, а Майа не верит и спрашивает об Изнанке.       Уилле нечего ответить; она молчит и между ними натягивается тишина. И потому, когда Майа в очередной раз спрашивает о том, все ли порядке, Байерс вспыхивает.       – Я не часовая бомба, Майа, – резко заявляет она, но таким уставшим голосом, что звучит это все больше как попытка защититься, неудачная попытка. – Если я веду себя как-то необычно, это не значит, что со мной что-то…       Когда в трубке вместо ответа слышатся короткие гудки, сердце, и без того израненное и покалеченное, разбивается в крошево. Она не знает, что делать, продолжает слушать эти монотонные гудки и чувствует, как слезы собираются в глазах. Она ведь так долго держалась, так упорно боролась со слезами каждый день, потому что выплакала все их ещё год назад. А сегодня будто сорвало клапан. Сначала сны с разодранными в клочья внутренностями, с мертвыми родными и друзьями у ее ног, и с Теневым Монстром, что возвышается над ней, крохотной. А теперь это – Майа бросает трубку, даже не дослушав.       Уилла опускается на пол, подтягивает колени к груди и навзрыд, разрывая лёгкие и раздирая криком голос. Она сжимается комком в коридоре и безудержно трёт щеки, пока те не начинают болеть, пока все не начинает болеть, начиная от горла и заканчивая коленями, упертыми в плинтус. Она не знает, сколько так сидит, теряется во времени и в мыслях, путается в собственных волосах и разваливается. Это ведь самая тяжёлая неделя для неё, самая болезненная и жуткая, она не хочет никого волновать. Она думает о том, что лучше бы Майа не звонила вовсе, лучше бы она продолжала доедать свой ланч в столовой и глядеть на пустой стул рядом с собой на уроках, а Уилла бы ей завтра нарисовала дополнительный цветок за пропущенный день. Лучше бы было все так, а не с расклеенной по швам Байерс, сидящей на полу в коридоре.       Стук в дверь лихорадочный, настойчивый и такой громкий, такой далекий – у Байерс не сразу выходит подняться, с трудом получается дойти и отпереть дверь.       Майа на крыльце стоит взъерошенная, с торчащими из хвоста кудрями и раскрасневшимися щеками. Она тяжело дышит и бросается к Уилле, обнимает крепко, сжимает в объятиях, словно склеивая воедино, собирая по кускам с пола, а Байерс смотрит за ее плечо, на велосипед подруги, брошенный в траву, колесо которого все ещё крутится. Медленно-медленно, так же, как бьется сердце самой Байерс.       – Что случилось? Почему ты плачешь? Тебе больно? – Майа руками обхватывает лицо подруги, смотрит обеспокоенно и заваливает вопросами бесконечными, на которые просто нельзя успеть с ответом. – Это ведь снова Изнанка, да? Почему ты мне не говорила?       А Уилла смотрит на неё и не решается произнести ни единого слова, потому что Изнанка виновата, она мучает кошмарами раздирающими душу, но мучает и другое, от чего дрожат руки и сердце готово прекратить свою работу. Майа Уилер мучает не хуже Теневого Монстра и Демогоргона вместе взятых, и сказать ей об этом равносильно погибели, и потому Уилла молчит.       – Ты ушла с уроков? – единственное, что может вымолвить она; единственное, что кажется безопасным сейчас.       – Карен будет в гневе, но... – называя мать по имени, произносит Майа, – но ведь я не зря это сделала, верно?       Она смотрит так проникновенно, что иного, кроме как кивнуть, не остается.       Все время до возвращения Джойс с работы они проводят вместе под одеялом в гостиной; смотрят комедии и фантастику и держатся за руки. Майа переплетает их пальцы, – всегда делает это первой, – и расслабляет, почти стирает плохие воспоминания. Уилла засыпает на ее плече и возвращения матери не замечает, пока та не будит призывом поужинать. Майа остается и на ночь тоже; родителям она не отзванивается, и это вновь походит на прошлый год, когда Уилер также оставалась, ночевала в ее комнате на полу. И Уилле это предельно не нравится; воспоминания будто оживают, будто становятся ощутимыми, и это пугает ее.       Она стоит в своей комнате и смотрит на то, как Майа достаёт из шкафа уже полюбившейся ей матрас. Вместе они сооружают небольшое уютное ложе, но отправляться спать не торопятся. Майа смотрит на подругу требовательно, а Байерс даже взгляд в ответ поднять не может.       – Пожалуйста, скажи, что тебя беспокоит, – просит в который раз за вечер девушка, собирая свои тёмные кудри в хвост.       – Все нормально, правда, – в который раз за вечер врет другая, распуская свою косу.       Она не может сказать, что ей не нравится этот день, что он будто повторяется, что он словно заевшая пластинка с годом разницы. И она так же не может сказать, что сама Майа также одна из причин беспокойства. Все это время Уилла глядит на свои руки, на тонкие пальцы, кое-где испачканные краской, которую так и не удалось отмыть со вчерашнего дня. Байерс замирает; вчерашний день? Она не помнит, чтобы рисовала что-то вчера.       Девушка подскакивает на ноги, бросается к своему столу, оглядывает сначала рисунки на стенах: бьющийся о скалы океан, темный лес, пара портретов Майи в цветах, ее собственный набросок в объятиях тени. Ничего нового.       – Уилла? – подруга тоже поднимается на ноги, подходит к столу и глядит на беспорядок из карандашей, кисточек и красок.       – Я не рисовала вчера ничего, я помню, – бормочет себе под нос Байерс, перебирая листы на столе и смахивая на пол карандаши. – У меня вчера даже в мыслях ничего не было... Но эта краска же откуда-то взялась.       – О чем ты?       Майа ловко перехватывает запястья подруги, поворачивает ее к себе и смотрит обеспокоенно. А Уилла не знает, что ответить. Она явственно помнит, как вчера пришла домой, сделала домашнее задание по истории, досмотрела остаток передачи про коал и их любовь к бамбуку, и отправилась спать. Она даже не ужинала. А сейчас большое пятно от фиолетовой краски с оранжевым вкраплением было между ее средним и безымянным пальцами.       – Уилла, – Майа смотрит на неё с беспокойством, – ничего ведь нет. О какой краске ты говоришь? Ты точно в порядке?       Байерс вновь глядит на руку; как такое может быть, вот же оно! Вот, фиолетовое, переходящее в оранжевый, как Майа может не видеть его. Но вместо того, чтобы настаивать, она лишь кивает и трёт краску усиленнее, надеясь, что та сойдёт от подобных махинаций. Сердце ее отстукивает чечетку и девушка готова поспорить, что и Уилер также напугана, но не произошедшим и несуществующей краской, а за неё и ее состояние.