Я всё для Вас сделаю

      — Ты можешь кричать сколько угодно, тебе никто не поможет. Ты думаешь, я просто так выбрала этот дом? Сюда почти никто не суётся, говорят, что он проклят, что тут призраки. А мне только этого и нужно — никто, слышишь, никто не помешает мне!       Николай почти не слышал женщину. Боль затмевала собой все остальные чувства. Писатель был уверен только в одном — теперь ему действительно никто не поможет. Рана была слишком серьёзной. Даже если бы его вдруг нашли, то вряд ли бы это был врач. До города он не доедет.       Обмакнув пальцы в кровь Николая, Туманская начала рисовать какие-то символы на его лбу, что-то потихоньку бормоча. Вот теперь Гоголю стало страшно. Предыдущие девушки были найдены с переломанными конечностями и разорванными внутренними органами. После событий в Диканьке Николай верил во всё сверхъестественное, а, значит, состояние покойных могло быть последствием этого колдовства. Писатель дёрнулся сильнее, так, что почти опрокинул стол, но всё равно не смог ничего поделать. Анна Ивановна не замечала ничего вокруг, рисуя всё новые символы.       А потом входная дверь с громким стуком отворилась. Туманская резко обернулась, дикими глазами смотря на влетевшего в помещение Гуро.       — Яков Петрович, — почти теряя сознание от боли, прошептал Николай.       Бросив беглый взгляд на писаря и оценив его состояние, дознаватель быстрым движением вытянул тонкое лезвие из своей трости, отбрасывая ножны в сторону.       — Не дай им помешать мне! — взвизгнула женщина, возвращаясь к прерванному занятию, но теперь уже действуя быстрее.       Она не была особенно аккуратна, так что, в очередной раз потянувшись за кровью, Туманская резко надавила пальцами на край раны, так что они глубоко проникли внутрь, заставляя писателя громко закричать. Бес рванулся к столу, но был остановлен на полпути кучером. Мужчина, направляемый приказом своей сообщницы, яростно рычал, размахивая перед лицом Якова окровавленным ножом.       — Яков Петрович, я задержу его, спасайте девушку! — Степашин самоотверженно кинулся наперерез кучеру.       Это помогло буквально на секунду — сработал элемент неожиданности. Но едва преступник вернул себе контроль, Михаил Александрович отлетел к стене, ударился головой о чудом державшуюся на одном гвоздике полочку и упал вместе с ней на пол, потеряв сознание. Кучер вновь повернулся к Гуро, кидаясь на его спину. До стола оставалось совсем ничего. Дознаватель пнул мужчину ногой в грудь, сдерживая свою нечеловеческую силу. Несмотря на боль, преступник не ослабил хватку цепких пальцев. Послышался треск ткани.       — Почти всё, — горячечно шептала Туманская, не обращая внимания на то, что происходило за её спиной.       Гуро почувствовал движение в Нави, будто чёрные тени, до этого голодными шакалами бродившие вокруг особняка, устремились к распятому на столе Гоголю. И в этот момент бес не выдержал — его тёмная сущность вырвалась на свободу. Замерев в ужасе, кучер смотрел, как на голове дознавателя появляются тяжёлые, огромные чёрные рога, а на пальцах отрастают длинные когти.       — Вы совершили такую большую ошибку, позарившись на то, что принадлежит мне, — нависая над бледным, словно мел, мужчиной, прорычал Яков.       Тени застыли у порога, не решаясь двинуться вперёд. Боятся беса-то. А Гуро и не обращает на них внимания. Он шагает к Туманской, глубоко вгоняет когти в её плечи и оттаскивает от писаря. Но женщина не реагирует на боль. Она поворачивается и смотрит в горящие адским пламенем глаза Якова своими, пустыми. Бездушными.       — Что же ты сделала-то? Душу свою продала ведьме, а взамен ничего не получила. Ты думаешь, ты для себя девушек загубила? Ты ж для неё постаралась, ей жизни добавила, — Гуро толкнул её к двери, к Навьим жителям. — Держите её, не дайте убежать.       Бес подходит к Николаю медленно, чтобы не испугать своим видом. Однако поскуливающий от боли Гоголь не отрываясь смотрел на следователя. Гуро легко перерезал острыми когтями верёвки, которые удерживали руки и ноги писаря.       — Николай Васильевич, душа моя, держитесь, всё будет хорошо.       Гоголь слабо улыбнулся и с усилием поднял руку, потянувшись к лицу Якова. Дознаватель позволил дрожащим пальцами скользнуть по лбу, виску, скуле, коснуться тёплых губ. Бес накрыл холодные пальцы своей ладонью и прижал к щеке, согревая.       — Вы нашли меня, — срывающимся шёпотом проговорил Николай. — Я уж думал, что не увижу Вас более. А Вы смогли. Вы действительно гениальный следователь.       — Я всё для Вас сделаю, душа моя. Потерпите немного.       — Не получится, Яков Петрович. Но если бы Вы только знали, как сильно я хотел увидеть Вас ещё хотя бы раз перед тем, как… Поцелуйте меня, пожалуйста. Ни о чём больше не прошу, — прикрывая глаза от стыда, просит молодой человек.       И Гуро не может ему отказать. Не отпуская руки писателя, бес наклоняется к его лицу и осторожно касается бескровных губ своими, легко, нежно, и чувствует ответное несмелое движение. Яков не посмел углубить поцелуй, боясь навредить ещё больше.       — Спасибо Вам, Яков Петрович…       Тело писателя обмякло, глаза, с нежностью смотревшие на беса, закрылись. Гуро прислушался внимательно к тихому стуку сердца. Оно пропустило удар и забилось медленнее, будто угасая. Бес понимал, что его писарю осталось всего несколько минут, потом он присоединится к бесцельно бродящим среди живых теням без прошлого и будущего. Этого Яков допустить не мог.       — Не так это должно было произойти, — тяжело вздохнул дознаватель.       Гуро опустил руку писателя на стол и закатал рукав порванного пальто. Чёрные когти полоснули по обнажённому запястью. Бес поднял порезанную руку к лицу, потом аккуратно коснулся другой рукой губ Николая, приоткрывая их, и снова поцеловал, вливая свою кровь. Отстранившись, он прошептал что-то неразличимое.       Две тени на полу дрогнули. Одна — с большими изогнутыми рогами, нависала над другой. И та вдруг дрогнула, потеряла свои очертания, а потом снова стала чёткой, но только на мгновение. От неё отделились тонкие, прозрачные, словно дым, струйки-щупальца и потянулись ко второй фигуре, обвивая её, соединяя тени в одно целое.       Не удержавшись, Яков тихонько провёл кончиками пальцев по бледной щеке своего писаря. Он позволил силе Тёмного окутать себя с ног до головы, с какой-то щемящей нежностью думая о том, что даже в бессознательном состоянии Гоголь тянется к нему, хочет быть ближе.       — Нам пора домой, душа моя, — с этими словами Гуро с лёгкостью поднял тело писателя и пошёл к выходу, остановившись, однако, на полпути.       У стены всё так же лежал Степашин. Дознаватель хотел было уже уйти, оставив мужчину здесь, но потом задумался. Он кивнул одной тени, и та полетела наружу, очевидно, звать на помощь. Остальные, плотным кольцом окружив несопротивляющуюся Анну Ивановну, последовали за бесом.       Забравшись вместе с молодым человеком в бричку на улице, Гуро дождался, пока Туманская окажется напротив них. Трость приземлилась на пол у ног беса. Лёгкий взмах рукой — и экипаж летит по дороге к городу, управляемый кем-то в чёрном. Проезжая мимо особняка Степашиных, Яков Петрович успел заметить, как из него выбежали две фигурки — тоненькая, в белой ночнушке, и побольше, широкоплечая и бородатая. Теперь он мог быть спокоен. Тут его миссия была выполнена.       Яков Петрович снял с головы молодого человека светлый, грязный и спутанный парик и небрежно кинул на пол. Когтем он вспорол ленту, удерживающую корсет. Гоголь в его руках вздохнул глубже, легче. Глубокая рана на животе больше не кровоточила, порезы на руках начинали потихоньку затягиваться. Кожа оставалась бледной, но по этому поводу бес не переживал. Его писарь никогда не отличался здоровым румянцем. Николай не приходил в себя, но, очевидно, чувствовал присутствие дознавателя — в какой-то момент он повернул голову, уткнувшись носом в плечо Якова Петровича.       Бричка затормозила около дома, где жил Гуро. На крыльцо выскочил слуга, который удивлённо посмотрел на своего барина, но ничего не сказал, привычный к его причудам.       — Гостью нашу устрой в подвале, завтра приедут за ней. И воды тёплой мне принеси с полотенцами, — уже поднимаясь по лестнице, бросил бес.       Яков Петрович занёс Николая в свою спальню и осторожно положил на кровать, с которой расторопная горничная сдёрнула покрывало. Тихо звякнул о дерево столика небольшой тазик с полотенцами, и около кровати застыли слуги, ожидая дальнейших указаний.       — Я сам. Все вон.       Они остались вдвоём. Нежно касаясь кожи молодого человека, он стягивал с него лохмотья, некогда бывшие шикарным бальным платьем. Оставшегося нагим Николая Гуро обтёр смоченной в тёплой воде тканью, огибая раны. Он зло выдыхает, увидев след от ножа, тихонько рычит, когда натыкается на длинные порезы на бёдрах, и едва сдерживается, чтобы не пойти и не сделать то же самое с Туманской. Окрасившуюся в красный воду он отставляет на пол, ближе к двери, и уже собирается опуститься в большое кожаное кресло, когда слышит тихий вздох Гоголя.       — Яков Петрович… Не оставляйте меня одного, прошу…       Николай не открывал глаз, а, значит, это был сон, но Гуро не смог сопротивляться этому зову. Осторожно, чтобы не потревожить молодого человека, он ложится рядом и приобнимает укрытого одеялом писаря за талию. Последнее, что он чувствует перед тем, как позволить себе уснуть — придвигающийся ближе к нему Николай.