И нет приговора страшнее верности 12

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Камша Вера «Отблески Этерны»

Пэйринг и персонажи:
Альдо Ракан/Ричард Окделл, Робер Эпинэ, Рокэ Алва
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Мистика
Предупреждения:
Смерть основного персонажа, Элементы гета
Размер:
Миди, 24 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Ричард пытается представить все это в лицах, вкладывает в уста Альдо прочитанные только что слова, переиначивает их, добавляя многочисленные умолчания и привычные полуулыбки. Почему-то это очень важно: увидеть Альдо со всех сторон, знать о нем все, угадывать каждый его шаг. Почему-то это жизненно важно, но Ричард все еще с этим не справляется

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Упоминается сомнительное согласие
29 марта 2018, 18:02

Серебристая поверхность ощущается под пальцами неожиданно шершавой, но не более того.

— Чувствуешь? — дышит Альдо над ухом. — Ну? Говори, Дикон, какого Леворукого...

Его пальцы сжимаются на плече, давят на ключицу, поторапливая. Ричард старательно жмурится.

— Я не знаю... — сдается он. — Я не уверен, но кажется...

— Не кажется, — строго отрезает Альдо. Ладонь соскальзывает с плеча, оставляя смутные отголоски боли и тепла. — Не переживай, тебе-то с этим все равно не нужно разбираться, жезл — мой. Но я хотел показать, чтобы вы с Робером начали мне наконец-то верить.

— Альдо, — выдыхает Ричард возмущенно. — Никто и не сомневается, с чего ты взял?

Альдо отмахивается от него, резко и нетерпеливо.

— Положи и иди сюда, — приказывает он.

Ричард с торопливой осторожностью опускает жезл на столешницу и делает несколько шагов вперед. Едва не отшатывается от резко протянутого кубка с вином.
Пальцы у Альдо горячие и сухие, Ричард касается их, незаметно втягивая голову в плечи, словно застигнутый за чем-то непристойным.

— Отпразднуем, — объявляет Альдо, одним глотком опустошая свой кубок наполовину и лукаво улыбаясь поверх его золотистого края. — Теперь остался только меч.

— Мы его получим, — обещает Ричард, сглатывая ком в горле.

Альдо подхватывает его под руку, сильный, стремительный, и почти тащит к открытому окну. Ричард лихорадочно ловит губами сырой вечерний воздух, но лучше не становится. Локоть Альдо упирается ему под ребра, и все тело стянуто звенящим напряжением в попытке не приблизиться больше необходимого, но и не отстраняться от небрежных касаний.

Вино отдает гадкой медовой сладостью.

— До дна за мою победу, — улыбается Альдо. Взгляд при этом остается злым, пусть и пьяно-радостным. — Ты, — объявляет он, разворачивая Ричарда к себе за предплечье. Прохладный воздух, едва текущий из окна, окончательно перестает ощущаться. — Принесешь мне голову Алвы. Слышишь, Дикон? Роберу я это уже не доверю, но ты...

Ричард кивает дергано и поспешно. Пообещать что угодно, лишь бы Альдо не вздумал больше приближаться к Ворону. Слишком опасно. Слишком страшно потерять его.

— Мой государь, — шепчет он. Альдо улыбается сыто и удовлетворенно.

Меч и Кэналлийский Ворон. Ричард чувствует, что земля собирается уйти из-под ног. Ему не справиться, но у Альдо нет больше никого, Альдо доверился только ему, значит, нет выхода.
— Готов умереть для моего анакса, — произносит он, вытягиваясь до хруста в позвоночнике, в упрямом отчаянии задирая подбородок.
Альдо Ракан смотрит на него царственно и покровительственно, готовый в любой момент рассмеяться, легко и заразительно. От этого его смеха всегда теплело на душе еще в Сакаци.

— Отставить умирать, — мурлычет он. — Что же я буду делать без тебя?

Альдо отвлекается от него, потянувшись за кувшином с вином, и Ричард опирается ладонями о холодную оконную раму, бездумно глядя на горизонт.
К горлу снова подкатывает комок, и жалкой детской радостью разливается в груди отголосок последних слов. Их стоило купить любой ценой, хотя бы и ценой своей жизни. Это — потом, всё — потом. Алва сейчас где-то не здесь, и о нем можно не думать. Отогнать от себя такую правильную мысль о честной дуэли, и другую — скользкую и стыдную — о нападении на безоружного противника. То, чего требует анакс, не может быть подлостью. Голосом сюзерена говорят ушедшие боги.

— Альдо, — зовет он умоляюще, сам не зная, чего хочет, что собирается сказать.

— Луна такая серебряная, наверное, можно бы даже выйти в сад, — отстраненно отмечает Альдо, и только потом вопросительно вскидывает брови в ответ на его призыв.

— Нужно усилить охрану внутренних покоев, — торопливо произносит Ричард, отворачиваясь к окну и старательно вглядываясь в луну. Совершенно обычная, недавно пошедшая на убыль.

— Нужно — усилим, что за беда, — без интереса соглашается Альдо, стоя рядом и устремив взгляд на чернильные облака.

Он не оборачивается, даже когда Ричард начинает рассматривать его чеканный профиль. Светлые волосы в лунном свете принимают непривычно холодный оттенок, а черты лица заостряются. Даже так Альдо удивительно красив, но Ричард не может окончательно понять, какое чувство испытывает к нему.

Восхищение ли, совсем не похожее на зависть, от которого перехватывает дыхание?

Альдо восхитил его в Сакаци, при первой встрече. Но то чувство не было таким пронзительным и болезненным. Ярким, словно вонзающийся под ребра нож.
И где-то внутри бьется изумленное — разве не чувствуют все они то же самое, разве не видят, кто он такой, как он величественен. Сюзерен.

На секунду Альдо кажется ему строгим гранитным изваянием, прижизненным памятником себе, но потом он привычно живо отворачивается от окна и бросается к столу, чтобы в очередной раз взять в руки жезл.

— Нет, Дикон, даже описать невозможно, — восхищенно жалуется он. Дрожат прижмуренные в удовольствии ресницы.

***

Девушка, почти ровесница Ричарда, кутается в тонкую шаль, брезгливо поджимая губы. Лошади испуганно топчутся на месте, слушая отдаленный собачий лай.

— Что еще не готово? — срывается Ричард, с трудом удержавшись от желания впечатать кулак между лопаток тревожно сгорбившегося конюха. Тот начинает торопливо и молча кланяться, отчего внутри закипает уже настоящая злость.

— И ради кого он меня спровадил? Расскажи напоследок, достойный эр, — злобно скалится девчонка.

— Какое тебе дело? — огрызается на нее Ричард, так и не сорвавший зло на конюхе.

— А то и нет дела?! — резко вспыхивает она, вцепившись в рукав Дика. — Даже собаку просто так не выставляют за ворота.

— Провались ты к Леворукому, — тихим шепотом советует Дик, когда двое солдат оттаскивают от него девчонку, почти приподняв ее на руках, маленькую, легкую, но яростную как кошка. И что только Альдо в ней находил?

— Вас отвезут в ваше новое поместье, — старательно официальным тоном выговаривает он, торопясь скорее закончить. — Все вещи привезут туда же в сохранности. В этот дом вам возвращаться нет необходимости.

— Ызаргово отродье, — вскидывается девчонка, роняя с тонких плеч цветастую шаль, и все-таки дотягивается до Ричарда, чтобы залепить ему пощечину.

— Тварь! — шипит он, замахиваясь. Но, ощутив чьи-то жесткие пальцы на предплечье, приходит в себя и опускает руку, брезгливо встряхнувшись.

— Дайте ей денег, — требует он, сунув кошель в руки тому солдату, который только что его держал, — и отправьте уже куда-нибудь наконец.

Закатная кошка продолжает подвывать, осыпая его проклятьями, но Ричард отворачивается и бездумно заходит в опустевший дом, приложив озябшую ладонь к пылающей щеке.

Нужно поехать к Альдо и успокоить его. Девчонка, хоть и крикливая, но все поняла правильно и в столицу больше не сунется. Лишь бы только не успела забеременеть, но талия у нее совсем тоненькая.

Маленький дом, выложенный из серого камня, с засохшим вьюнком под окнами, кажется уютным и снаружи, и изнутри. Ричард пытается представить Альдо сидящим в кресле или стоящим у окна, примеряет его так и эдак к скудной обстановке. Но Альдо в своих изысканных одеждах должен выглядеть здесь совершенно неуместным.

Ткнувшись в задумчивости в очередную дверь и увидев разобранную постель, Ричард поспешно отступает обратно к лестнице.

— Ежели палить дом... — услужливо выглядывает из-за плеча тот самый солдат.

— Не надо, — прерывает Ричард, — сложите вещи и отправьте следом, как было обещано. Я поеду доложить.

Солдат козыряет ему и быстро исчезает. Со двора слышатся краткие глуховатые распоряжения.

Нужно ли, в самом деле, жечь дом? Зачем? Альдо об этом не просил — только вывезти девчонку и всё. Дом иррационально нравится Дику, хотя не похож на Надор, и вообще ни на что виденное ранее. Узкие деревянные лестницы, большие окна, шершавый прохладный камень, словно льнущий к ладони.

Камням нравится быть покинутыми, пустой дом ощущается радостным, но к Ричарду он тянется со скупым доверчивым интересом. Тот в ответ бездумно гладит серую стену кончиками пальцев. Это успокаивает.

***

— Что скажешь о ней? — подмигивает ему Альдо, раскидываясь в широком кресле.

Ричард садится напротив, злясь на себя за то, что все-таки мучительно покраснел.

— Закатная кошка, — совершенно искренне объявляет он, не сдержав в голосе вопросительного возмущения.

Альдо оглушительно хохочет, отчего хочется вжаться в спинку кресла.

— В том-то всё веселье и есть! Ты тоже распробуешь, когда повзрослеешь и избавишься от своей глупой влюбленности, — Дик неприязненно передергивает плечами, но Альдо не обращает внимания и продолжает, — женщина должна быть кошкой, а не нежной лилией, которую нужно обхаживать и поливать.

В ответ на упрямое молчание Ричарда Альдо начинает слегка хмуриться.

— Ну же, не злись. Поверь мне на слово, ты еще молод, чтоб разбираться в таких вещах... Или ты из-за девчонки? Дикон, я не могу позволить себе завести бастардов, пока у меня нет законного наследника, понимаешь, он должен быть старше...

— Нет, — торопливо мотает головой Ричард, — не в этом дело. Я хотел рассказать про дом.

— Дом? — удивляется Альдо. — Подожди-ка, ты же приказал найти мои письма?

— Нет, Альдо, я не подумал, — внутренне холодея, признается Ричард. Как же все-таки сюзерен прав, щенок, безмозглый щенок, не справился даже с такой ерундой.

— Отправь кого-нибудь потом, — морщится Альдо. — Или оставь, я попрошу Эпинэ.

— Нет, — вскидывается Ричард, — я все сделаю, прости, я съезжу сам.

— Хорошо-хорошо, — соглашается Альдо. Наверняка ему и самому не хочется втягивать в это Робера. — Это все ненадолго, Дикон... Смотри, граф привез мне письмо от дочери Фомы. Я думаю, что к весне мы договоримся о свадьбе, и потом все вернется в свою колею.

Ричард согласно кивает, не совсем понимая, что означают последние слова. Как все может быть по-прежнему, если рядом с Альдо будет чужая нелюбимая женщина, с которой он вынужден связать себя навсегда.

— Конечно, жаль, что придется упустить столько возможностей, но я готов наверстать, — смеется Альдо. Ричард все так же непонимающе мотает головой.
— Я же не собираюсь хранить ей верность вечно, — весело поясняет Альдо. — Сделаю наследника и найду себе пару красивых и не самых благочестивых вдовушек...

Тонкие пальцы легкомысленно зарываются в волосы Ричарда, растрепав их. На секунду хочется отстраниться от этой руки. Так же когда-то делал Алва. Но в его прикосновениях, кем бы он ни был на самом деле, ощущалась скупая сдержанная ласка, а в касаниях Альдо — только равнодушная небрежность.

Или это кажется?

Когда Альдо выставляет его из кабинета, Ричард ругает себя последними словами по дороге во двор. В очередной раз выставил себя дураком перед сюзереном.

Лошадь недоуменно стрижет ушами, когда он разворачивает ее не к особняку, а на неприметную улицу, ведущую к маленькому каменному дому. Что-то начинает происходить уже на подходе. Иначе звучит стук копыт по мостовой, ритм складывается в неуловимую мелодию. Сам дом, резко выныривающий из-за угла, кажется погруженным в дрожащее марево горячего воздуха.

Лошадь обиженно фыркает, заартачившись перед воротами, и Дик всердцах бросает ее, не заводя во двор.

Стена дома остается на месте, но как будто подается навстречу. Дик сосредоточенно моргает, стараясь избавиться от наваждения. Камень согревает пальцы, хотя должен быть холодным по нынешней-то погоде. Под ногти забивается сырой мох.

Дом приглашает и удовлетворенно проглатывает Ричарда, сразу после этого успокаиваясь. От стен и внутри идет мягкое успокаивающее тепло.

Ричарду кажется, что письма стоит искать в спальне. Он даже помнит, где находится необходимая дверь. Но почему-то бродит по дому, опускается на колени перед камином, чтобы поворошить остывшие угли.

Поднявшись в спальню, он садится на постель, с которой содрали все белье, оставив только голый остов. Нужно было и правда все здесь сжечь, как предлагали, тогда сгорели бы все улики. Впрочем... Альдо и так ничто не угрожает. Не глупая продажная девка, по крайней мере.

Записки находятся легко, но спалить их негде, и приходится положить в карман и увезти их с собой, чтоб уничтожить потом.

Лошадь стоит там, где он ее оставил, нервно роя землю копытом.

На улице оказывается неожиданно холодно, как будто и в стылом доме изо рта не вырывались облачка пара. Зябко сгорбившись, Ричард закрывает ворота, пытаясь хоть как-то внешне обезопасить незапертый дом от мародеров.

Капли крови, падающие на снег, кажутся очередным фантомом этого странного дня. Но он подносит руку к лицу и понимает, что все абсолютно реально.

Слой снега на земле совсем невесомый и тонкий и зачерпывается вместе с ледяными крошками земли. Ричард сжимает снежный комок в ладони, прикладывает к лицу, дожидаясь, когда уймется текущая из носа кровь.

На улице отчего-то нет никого, и никто не мешает ему, тоскливо выругавшись, влезть на коня и неторопливо направить его к собственному особняку. Подковы больше не стучат так весело по припорошенной белым мостовой.

Дома Ричард валится в постель, не раздевшись, и моментально засыпает.

***

Обжигающе горячая вода согревает, но мокрые плечи покрываются мурашками. Ричард торопливо сползает ниже, погружаясь в воду по самый подбородок. Раскалывается голова и во рту стоит неприятная сухость, такая, что слуг пришлось отослать движением руки, не поблагодарив.

Холодно. Некстати вспоминается дом и облачка пара от дыхания, и ощущение каменной стены под кончиками пальцев.

Письма, — вдруг вспоминает Ричард. — Письма все еще не сожжены.

Содрогаясь от холода, он тянется к одежде, чтобы проверить — остались ли бумаги в кармане. Слугам доверять не стоит. Но, кажется, все на месте. Сколько их было, тех писем?
Зачем-то он разворачивает одно, снова погружаясь в воду, и держа листок в опасной близости от ее поверхности. Альдо немногословен, это и правильно, не должен анакс разливаться соловьем перед какой-то девчонкой.

Первое письмо отправляется на пол, за ним следует второе. Стыд хорошо приглушается острой неприязнью, родившейся из единственной встречи с женщиной Альдо. Почему это вдруг Ричард должен быть чуток к ее секретам?

Впрочем, это ведь даже не ее письма, они принадлежат сюзерену.

Перед Альдо, пожалуй, все-таки стыдно, но это уже вошедший в привычку стыд, порожденный неопытностью перед лицом кого-то старшего и насмешливого. Альдо ничего не узнает, а Ричард никогда не использует свои знания ему во вред. Разве он может?

Письма остаются все такими же короткими, но становятся все откровеннее.
Значит, вот как это бывает? Значит, так Альдо разговаривает с женщинами?

Ричард пытается представить все это в лицах, вкладывает в уста Альдо прочитанные только что слова, переиначивает их, добавляя многочисленные умолчания и привычные полуулыбки.

Почему-то это очень важно: увидеть Альдо со всех сторон, знать о нем все, угадывать каждый его шаг.

Почему-то это жизненно важно, но Ричард все еще с этим не справляется.

Девочка в цветастой шали до сих пор вызывает отвращение, и Ричард легко заменяет ее на другую — ту, с которой видел Альдо еще в Сакаци.
Его поразило еще тогда, каким ярким и статным смотрится Альдо рядом с этой женщиной, как его красивые пальцы оглаживают ее скулу. Это вызвало непонятное щемящее чувство, ничуть не похожее на неловкость оттого, что застал чужую любовную идиллию.

При мысли о Сакаци, где Альдо был таким близким, наконец становится тепло.

Хочется потянуться всем телом до ощущения пронзительного удовольствия в расслабленных мышцах. Хочется опустить руку под воду и лениво дотронуться до себя согревшимися пальцами, не жестко и торопливо, как это вошло в привычку, а изучающе и вопросительно, как сделал бы кто-то другой.

Листок все-таки касается воды уголком, и влажное пятно медленно ползет вверх по рыхлой бумаге, подбираясь к чернильной строчке. Расплывающиеся буквы не жаль — бессмысленные слова, адресованные кому-то другому, пусть они исчезнут, пусть расплываются уродливыми пятнами.

Альдо не любил ее, как не любит и урготскую принцессу, Альдо не должен принадлежать этим дурочкам в уродливых платьях. Анакс — почти божество, и не какой-то женщине указывать ему.

Смутным беспокойством отдается в груди мысль о том, как легко Альдо отказался и от девушки в Сакаци, и от новой своей пассии, не попрощавшись с обоими. Как легко говорил о них, и о других, которые еще будут.

Но строчки расплываются, и расплывается комната под сомкнутыми веками, и становится окончательно хорошо. Хорошо...

***

Слишком редкими стали теперь их дружеские встречи втроем с Робером. Ричард послушно цедит вино, стараясь не нарушать хрупкого равновесия разговора, чтоб не огорчать Альдо своими размолвками с Эпинэ.

— Я думаю, что ты был прав в прошлый раз, — Альдо рассматривает Робера, покачивая носком сапога. — Действительно глупо уехать всем вместе, не оставив в городе кого-то, способного принимать решения и разогнать толпу в случае чего.

Робер сосредоточенно кивает в ответ, почти в такт движениям Альдо.

— Потому мы поедем в Гальтару вдвоем, а Ричард и Никола останутся здесь, — весело заканчивает сюзерен. Ричард с Робером одновременно недовольно вскидываются.

— Альдо, — начинает Робер, но косится на Ричарда и не произносит то, что хотел сказать. — Гораздо лучше будет, если останусь я.

Ричард в глубине души определенно согласен с Робером, хоть и по другим причинам, но чужое недоверие ранит больше, чем настоящие оскорбления.

— Герцог Эпинэ думает, что мне не справиться самому в ваше отсутствие, — с холодным раздражением поясняет он Альдо.

Робер морщится, изображая на лице что-то кислое и укоризненное.

— Прекратите оба, — требует Альдо, отвесив легкий шлепок ладонью по плечу Ричарда. До Робера он не дотягивается, а впрочем, и не пытается дотянуться. — Что за кошачьи склоки?

Робер пожимает плечами, поднимаясь с места.

— Мы немного повздорили на суде, но не бери в голову, я сейчас провожу Дика домой и мы переговорим.

— Он останется, — легко взмахивает рукой Альдо, даже раньше, чем Ричард сам успевает возразить.

Робер окидывает их каким-то странным вопросительным взглядом, отчетливо хмурясь, но прощается в обычной своей немногословной манере и уходит.

— Альдо, — произносит Ричард торопливо, — я поеду с тобой, пусть Робер останется здесь этим клятым комендантом. Я не должен тебя отпускать.

— Не доверяешь меня ему? — усмехается Альдо.

Это звучит как-то двусмысленно, и Дик в задумчивости пытается распутать узел шейного платка, чтоб оттянуть момент ответа.

— У меня ощущение, что так будет правильнее, — ничего внушительнее он так и не придумывает за несколько выгаданных секунд.

— Ощущениям я склонен доверять, если речь идет о моих приближенных, а не трактирных девчонках... Все это не сегодня, — успокаивает Альдо. — Мы еще поговорим с тобой и с Робером. Пока что ехать куда-то без меча бессмысленно.

Ричард молча кивает, чувствуя облегчение оттого, что решение отложено на потом.

— Иди сюда, — просит Альдо. И сам поднимается навстречу из кресла, тут же подцепив пальцами подбородок Ричарда и заставляя задрать голову. — Перестань уже грызться с Робером и расскажи мне, что стало с письмами.

— Я всё сжёг, — дыхание Ричарда должно с каждым словом касаться щеки Альдо, но тот и не думает отстраняться, чтобы прервать эту непристойную близость.

— Всё? — переспрашивает он насмешливо.

— Клянусь, — выдыхает Ричард, едва сдерживаясь от желания вырваться и отпрянуть назад.

Альдо смеется, обнимая его за талию второй рукой.

— Я и не думал, что ты что-то оставишь. Я спрашиваю, хорошо ли ты искал, вдруг что-то еще есть в доме?

— Хорошо, — врёт Дик, чувствуя, как скулы заливает краской.

— Ты читал? — улыбается ему Альдо. — Ну? Признавайся. На самом деле, я уже понял, что поторопился избавиться от малышки... Так читал или нет?

— Только открывал, чтоб увидеть почерк, когда искал среди других писем.

Предательски пылают даже кончики ушей. Альдо, кажется, совершенно все равно, он продолжает изучать лицо Ричарда с живым интересом.

— Сюзерену скучно, Дикон, — произносит Альдо с незнакомой подначивающей интонацией, подталкивая Ричарда к столу. Когда ладонь Альдо заставляет его прогнуться в спине, слегка откидываясь назад, а губы касаются губ, Ричард теряется на несколько секунд, слабо, пьяно сминая в кулаках одежду Альдо.

Поцелуй отзывается пронзительным возбуждением во всем теле, но одновременно пугает непривычным напором.

— Альдо? — пугается Ричард, задним числом понимая, что только что от души заехал сюзерену локтем под ребра.

Альдо, прокашлявшись, вытягивается на ковре и продолжает хрипло смеяться.

— Дикон, закатные твари, — произносит он, дергая на себя поспешно опустившегося на колени Ричарда. — Тебя не учили осторожнее обращаться со своим королем?

Его пальцы зарываются в волосы на затылке Ричарда, чтобы не позволить отстраниться еще раз. Надавливают, затем гладят. Второй поцелуй выходит влажным и жадным.

Ричарду страшно сопротивляться, страшно напомнить Альдо, что только что он его ударил, ведь это была ничуть не шутливая выходка.

— Я-то надеялся, что Лаик научил вас всех хоть чему-то, но, видимо, придется самому...

Ладонь Альдо давит на поясницу, заставляя тесно прижаться бедрами к его бедрам.

— Ты с ума сошел, — шипит Ричард, болезненно жмурясь, но не сопротивляясь неторопливым толчкам навстречу. От желания выметает из головы все здравые мысли. — Альдо, так неправильно.

— Глупости, — привычно отметает его возражения Альдо. — Все время от времени забавляются так или иначе, а мне еще далековато до женитьбы, как и тебе.

— Все? То есть ты? Вы с...

«Робером», — договаривает он мысленно, грубо опрокинутый на спину. Пальцы Альдо обводят контур губ, очевидно, призывая помолчать, потом указательный осторожно очерчивает профиль Ричарда от линии роста волос, через переносицу к кончику носа, снова губы, горло. На груди мягкое касание сменяется настойчивым поглаживанием всей ладонью, но и оно торопливо спускается к низу живота.

— Если вздумаешь заехать мне коленом, разжалую в должности, — строго обещает Альдо.

И это так похоже на его обычные шутки, что Ричард начинает смеяться почти истерически, но моментально замолкает, когда теплые пальцы расправляются с его одеждой и касаются обнаженной кожи. Альдо мягко и настойчиво поглаживает его член, еще не окрепший, обнажая головку и лаская ее подушечкой большого пальца.

Так быть не должно.

Но вот уже его собственные руки путаются в волосах Альдо, и нет смысла о чем-то думать, потому что происходящее неостановимо.

И нет никакой дурной осторожной нежности, которая представлялась раньше, а только желание закончить начатое, цепляться друг за друга, скалиться в лицо друг другу, судорожно дышать.

Привычное уже удовольствие смешивается с каким-то нарастающим отчаянием, словно во сне, где не можешь найти выхода, а время истекает.

Когда Альдо отстраняется, садится на полу, чтоб дотянуться до бокала с вином, Ричард остается бездумно лежать на спине.

— Я хочу показать тебе тот дом, — негромко произносит он, всерьез боясь, не предаст ли его голос. Одна его рука, испачканная, бессильно лежит на бедре, другая загребает в кулак длинный ворс ковра, чтобы смять его и снова отпустить, как будто в этом действии сконцентрировалось напряжение всего тела.

— Потом. После, — обещает Альдо, как обычно, ничего не принимая всерьез.

***

Он не торопит лошадь, позволяя ей медленно брести — этот неторопливый шаг, мягкое покачивание в седле, холодный ветер, от которого леденеют руки, редкие молчаливые прохожие, все это создает ощущение остановившегося времени. Как будто можно в любой момент повернуть назад, погнать Сону, приехать домой, и увидеть все таким же скучным, серым, привычным, как в последний раз.

Как будто Надор все еще есть.

Ричарду больно и хорошо застывать вместе с этими остановившимися секундами, уже никуда не идущими. Он держится в седле почти неподвижно, не пытаясь согреться, не обращая внимания на бушующую вокруг непогоду.

Острым покалыванием ощущаются на коже крупинки льда, саднят искусанные потрескавшиеся губы, но это не имеет никакого значения перед прозрачным чистым покоем, который ширится внутри.

Как будто Надора действительно больше нет.

Только этот покой почему-то исчезает, стоит только сойти с лошади и пройти в тепло. И кажется, что пол рвется вывернуться из-под ног. Но Ричард продолжает идти вперед, все еще не замечая никого, все еще ожидающий, что чья-то чужая рука поможет ему оставаться целым, не рассыпаясь на куски.

Альдо сидит в кресле и крутит в изящной руке хрустальный бокал.
— Ричард, — произносит он, подаваясь вперед, сначала с улыбкой, но она быстро перерастает в недоумение.

И Ричард останавливается, как будто вдруг забыл, зачем проделал весь путь. Как будто понял, что пришел не туда.

— Она написала мне письмо, — сухо произносит он, удивляясь собственному голосу. И отворачивается от Альдо, глядя в высокое окно, за которым сквозь тучи зло пробивается золотистый солнечный диск.

— Кто? — с непривычной осторожностью переспрашивает Альдо. То ли сдерживает себя, то ли действительно волнуется за Ричарда — интересно, как же он вообще выглядит со стороны.

— Герцогиня, — с трудом выговаривает Ричард, едва справившись с собой. Ледяной зимний холод, казавшийся таким неумолимым, стремительно покидает его.

Альдо делает нетерпеливый призывный жест, и Ричард послушно приближается. Вглядывается сверху вниз в лицо сидящего Альдо, все еще ощущая в груди гнетущую неправильность происходящего. И когда Альдо тянет его за руку, требуя приблизиться, Ричард отрицательно мотает головой, и опускается на колени.

Так можно не смотреть в лицо. Ладонь Альдо гладит его по щеке, пальцы легко касаются сомкнутых ресниц, затем исчезают, чтобы ласкающе зарыться в волосы. Ричард склоняет голову, подставляя этой теплой ладони беззащитный хребет, словно опускаясь на плаху.

— Что она рассказала, Дикон? — мягко поторапливает его Альдо.
И Ричард мысленно перебирает страницы, пытаясь найти хоть что-то действительно важное. Значимое, а не просто ранящее, словно мелко толченое стекло.
— Ничего, — произносит он, прижимаясь лбом к колену Альдо.
И над головой разочарованным эхом звучит «Ничего...».

— О Дикон... Как это всё, — задумчивым шепотом произносит Альдо, перекатывает какое-то слово на языке, и договаривает совсем тихо: — как же невовремя.

Ричард поднимает голову, чтобы заглянуть в его лицо, но Альдо занят собой и цветным гобеленом на дальней стене. Только когда Ричард отстраняется от его руки, Альдо вздрагивает выпадая из задумчивости, и сочувственно улыбается в ответ.

Ричарду хочется бежать обратно — к тихой Соне, нервно прядающей ушами, к ледяному ветру и пронизывающему холоду, к разрушенным скалам, которые существуют пока только на бумаге, еще не виденные, не оплаканные, все еще свои.

Ему хочется бежать, но Альдо просит остаться, и Ричард остается до утра.

***

А снится ему почему-то беспокойное море желтовато-зеленой травы. Она идет волнами где-то внизу, где склон переходит в иссеченную невысокими каменными островками равнину.

Выше, там, где сидит сам Ричард, трава не такая густая. Она пробивается из земли с трудом, оставляя то там, то здесь небольшие проплешины, засыпанные каменным крошевом. Оно впивается в босые ступни, и Ричард поджимает пальцы, сгребая мелкие камешки. Спину согревает большой серый валун.

Ричард не видит его, но знает наверняка и цвет, и каждую глубокую трещину. Под руку попадается длинная травинка, и он срывает ее, чтоб обмотать вокруг указательного пальца.

Сонное спокойствие холмов кажется ненастоящим.
Словно за спиной кто-то уже целится в затылок из пистолета. Но рядом никого нет, одни лишь камни. Они тоже чем-то смутно недовольны, но не сделают Ричарду ничего. И не собираются с ним говорить.

Он запрокидывает голову, жмурясь от яркого солнца, и привычно сползает ниже, ощущая под голой поясницей мелкий сор.

Чужое присутствие ощущается как удар поддых, когда камни испуганно вздрагивают, страстно желающие сорваться с места, но парализованные в своей обреченной неподвижности.

Солнце светит в спину человеку, надежно скрывая его лицо даже тогда, когда тот брезгливо склоняется над Ричардом.
Спину уже не согревает, словно набежали тучи, и все вокруг стремительно остыло под пронизывающим ветром.
Ричард по-собачьи встряхивается, избавляясь от каменной крошки, налипшей к ступням, ладоням, спине — там, где задралась рубашка. Пытается встать, но сильная рука легко удерживает его на месте, вдавливая спиной в холодный валун.

— Поздно, — отвечает Ричард на невысказанное. Пересохшие губы двигаются с трудом, но внутри кипит ярость, заставляющая говорить наперекор всему. — Они мои теперь. Разве я хотел? Мне не было нужно. Но теперь уже — мои.

Камни тянутся к нему, но медленно, недоверчиво. Им все равно в целом, кто из людей победит другого, все люди одинаково вызывают лишь беспокойство.
Пальцы сжимаются на горле Ричарда, стальные, неумолимые, безжалостные, и такие знакомые.

Он просыпается рывком, судорожно кашляя и царапая пальцами простынь. Во рту стоит металлический кровавый привкус, кровь остается на ладони, когда он кашляет.

Почему-то не больно.

***

Альдо кормит его яблоками, сосредоточенно разрезая их на тонкие ломтики и протягивая, зажатые между пальцами и лезвием ножа. Иногда, совсем осмелев, Дик осторожно забирает их губами, но чаще подставляет раскрытую ладонь, по плечи закутавшись в одеяло.

— И часто он тебе снится? — в задумчивости переспрашивает Альдо. — Может, это хорошее предзнаменование для нашей поездки. Он святой, в конце-то концов, так пусть благословит нас и все такое, знаешь...

Ричард уклончиво пожимает плечами, неосознанно прикрывая ладонью горло. Его сны всегда были мало похожи на добрые предзнаменования. Может быть, и не стоило рассказывать сюзерену о таких глупостях.

— Ты хотел показать мне дом. Что, думаешь, я забыл? Конечно, помню, просто всё было не до того, у меня же времени — сам знаешь, — Альдо лучится таким довольством, что сложно поверить, будто недостаток времени его всерьез расстраивает.

— Сегодня? — удивляется Ричард. Сюзерен благосклонно кивает в ответ.

— Не эту, — прерывает Альдо его неловкие попытки надеть рубашку. — Мне не нравится.

Он подходит сзади, прижимается грудью к спине, чтоб рассмотреть следы на обнаженном плече Ричарда. И самодовольная улыбка на его лице все ширится и ширится, пока сам Ричард не выворачивается из объятий, брезгливо и смущенно фыркнув.

Одевшись, Дик чувствует себя гораздо спокойнее.

Альдо — это все еще привычный Альдо, он шутит, городит ерунду, строит планы, ничем не намекая на то, что было ночью. Так гораздо легче, и Дик с ужасом думает, каково было бы ему, если бы их отношения с Альдо изменились после всего произошедшего.

Сейчас все в порядке.

Засов на воротах сдвинут в сторону, но, судя по внутреннему убранству дома, воры не нашли ничего примечательного, а громить бесхозное жилье ради удовольствия или пожалели, или не нашли времени. Охрана остается за воротами, и становится гораздо тише без их разговоров.

Пыль осела на мебели, на широких перилах лестницы. Альдо ругается злым шепотом, испачкав рукав.

— Здесь, — растерянно объявляет Ричард, сам не ощущая в этот раз никакого отклика от дома.

Он подводит Альдо к стене и заставляет приложить к ней ладони. Стена отсыревшая и холодная. Сюзерен молча морщится.

Это так похоже на вечер, когда Альдо получил жезл, но сегодня их роли поменялись.

— Обычно не так, — оправдывается Дик, хотя его пока еще не в чем и не обвинили. Альдо на удивление терпелив.

— Расскажи, как обычно, — требует он, поднимаясь по лестнице и брезгливо вытирая руки о полу плаща.

И тут-то это происходит. Дом оживает, словно кошка, развернувшись из мягкого клубка в хищного зверя и скаля зубы. Ричарду едва удается удержаться на ногах, оглохнув на минуту от головной боли.

Альдо не замечает ничего.
Он поднимается по лестнице, чем-то гремит на втором этаже, с шумом двигает кресло. Кажется, разговаривает с Ричардом, но слова не доходят до сознания.
Камни ненавидят Альдо такой острой ненавистью, что на секунду Ричард думает, что его просто вывернет этим чувством. Он прижимается лбом к холодной стене и загнанно дышит, оставляя на ней влажные разводы инея.

Нужно уйти.

— Нужно уйти! — кричит он в лицо восторженно улыбающемуся Альдо. Или только кажется, что кричит.

Одна из стен медленно, беззвучно оседает, ползет, словно серая дождевая туча в небе. А потом рушится с грохотом, поднимая вверх столбы едкой пыли. Альдо продолжает стоять на самом краю этого обвала, с диким и восхищенным хищным лицом.
Он ведь не понимает, что камни хотят его убить.

Ричард дергает его за руку, тащит вниз по лестнице, испуганно, торопливо, с усилием передвигая ноги. Альдо смеется, кашляя от повисшей в воздухе пыли. Приходится вытолкнуть его из дома некрасивым тычком, и он, поскользнувшись, падает на колени, но продолжает торжествующе смеяться.

Ричарду кажется, что на него обрушились все два этажа строения.
Но почему-то снова не больно.

Нет, они обрушились позади и теперь можно свободно расправить плечи, не удерживая на себе, неведомо как, всю эту груду камней. Он пробует выпрямиться, но тут же падает, скорчившись в приступе кашля.

Тело становится совсем невесомым, а снег под ладонями отвратительно розовым. Боль так и не приходит. Чьи-то голоса уговаривают его подняться, потом замолкают, но появляются руки, подхватывающие его и отрывающие от испачканного снега.

В тот единственный раз, когда он находит в себе силы открыть глаза, он встречается взглядом с Альдо, и на лице того нет тревоги или сочувствия, только не замутненный ничем триумф.

***

Море звучит неумолимым и безостановочным биением пульса, не позволяющим заново провалиться в забытье. Пальцы загребают песок, совсем сухой на поверхности, и холодно-влажный там, где глубже.

— Для кого угодно это могло бы стать прекрасным уроком, юноша, но не для вас, не правда ли? — знакомым скучающим тоном звучит рядом.

Ричард вскидывается на этот голос, тянется к нему, не понимая, чего больше в желании приблизиться — страха или отчаянной надежды.

— Не торопитесь, — советует Алва, — здесь никто никуда не торопится, да и там вас не ждет ничего особенно хорошего.

Ричарду удается кое-как приподняться на локтях.

— Пить, — просит он, уже прекрасно видя, что у Алвы нет при себе ничего, он сидит на песке без сапог и плаща, в распахнутой на груди рубашке.

— Мне всегда казалось, что скалы — ужасная стихия. Впрочем, вы не настроены со мной это обсуждать, хотя стоило бы, — его пальцы касаются лица Ричарда, убирают за ухо прядь волос, подушечка большого пальца скользит по сухим губам, отмечая каждую трещинку.

Это так близко к той привычной и непрошеной ласке, что Ричард чувствует подступающие к глазам слезы.

Он торопливо утыкается в свой грязный рукав, яростно утирая лицо. А когда снова поднимает взгляд, к его губам подносят флягу с водой.

Алва позволяет ему пить, а потом свернуться на песке жалким клубком, только смотрит сочувственно и как будто вопросительно. А потом и вовсе отвлекается, начав рисовать на песке непонятные узоры.

Ричарду не хочется разговаривать с ним, и он закрывает глаза, может быть, даже засыпает ненадолго. А когда просыпается, то обнаруживает, что остался один рядом с замысловатыми картинками, к которым уже подобралась первая приливная волна.

***

— Я уже начал было волноваться, — торжественно объявляет Альдо, садясь на край его постели. — Говорить можешь? — с подозрением уточняет он.

Ричард отвечает слабым и неопределенным движением руки. Он уверен, что может говорить, но хочет только закрыть глаза и остаться в одиночестве.

— Я передумал, ты поедешь со мной в Гальтару, — продолжает свой монолог Альдо. — Робер будет полезнее здесь, а ты... Дик, ты вообще-то сам понимаешь, что сделал? — от чужого восторга подташнивает, будто он стоит в горле вязкой патокой.

— Альдо, что ты там почувствовал? — прерывает его Ричард.

— Ничего, я же тебе уже говорил, — пожимает плечами Альдо. — Тебя это так
волнует?

— Нет, — поспешно ретируется Ричард, — я просто забыл, что уже спрашивал. Голова болит...

— Я думаю, что мы с этим еще разберемся, когда получим меч, а пока сосредоточимся на тебе. И Вороне, — добавляет он, мрачнея и закидывая на одеяло ноги в сапогах. — Он умеет делать что-то подобное?

— Я не знаю, — пожимает плечами Ричард. — Нет, наверное, нет.

— Мы не можем быть уверены, — досадливо морщится Альдо. — Ты ведь помнишь, что обещал мне? Пожалуй, время настало раньше, чем мне того хотелось, но оно настало.

— Я помню, Альдо, — с содроганием соглашается Ричард, лишь бы прервать это разговор.

— Так что поднимайся на ноги поскорее, у нас очень много дел... — продолжает гнуть свое Альдо.

Под сомкнутыми веками Ричарду видится знакомое насмешливое лицо и бледные пальцы, выводящие линии на мокром песке.

***

Никто не останавливает его, когда он, пошатываясь, выходит из дому и садится на лошадь. Солнце припекает ласково, почти по-весеннему, но в воздухе беспорядочно мерцают крошечные крупинки снега.

Он и не думал раньше, что такое Багерлее.

А Багерлее — скала, изрубленная на куски и сложенная заново в неправильном порядке, словно искореженное тело, сваленное в кучу жалкими ошметками. Оно дышит еще, дожидаясь возможности отомстить. Неважно кому.
Кому угодно.

Почему камни умеют только ненавидеть? Разве лишь для этого дана им такая долгая память?

— Приказ сюзерена, — выплевывает Ричард в лицо каждого встречного, без разбора. Все они на одно лицо, в конечном счете, и все вызывают только ненависть.

Ему отдают ключ и даже оставляют одного, вопреки всем прошлым распоряжениям. Наверное, он и правда страшен в этот момент. Страшен настолько, насколько изнутри чувствует себя разбитым и больным.

Он собирается убить, и это вызывает внутри ликование, сладкое, терпкое, невыносимо острое, как запах крови.

Это вызывает ликование не у него.

Мысль отрезвляет в один момент, словно ведро ледяной воды. И в душе поднимается злость.

— Вы — мои, а не я — ваш, — шепотом произносит он, впиваясь пальцами в стену. Камень послушно крошится, забиваясь под ногти мелкой пылью. — Не я — ваш, понятно вам?! Понятно?! — в отчаянии повторяет он, под конец срываясь на крик.

Никто из живых не показывается, чтобы проверить, что произошло.

Багерлее звучит как гомон недовольной, но уже смирившейся с неизбежным толпы. Хочется забиться в угол и уснуть под эти монотонные звуки. Хочется смыть каменную крошку с ладоней, но вокруг только бесконечные коридоры, тысячи поворотов.
В какой-то момент Ричарду кажется, что он заблудился, и он с облегчением прикладывает ладонь к пылающему лбу.

Все это не по-настоящему.

Он садится, позволяя себе прекратить бесцельные блуждания, и начинает бездумно водить пальцем по каменному полу, повторяя движения Алвы.
Камень под его рукой крошится легче, чем песок.

***

— Дикон, — повторяет Робер, и Ричард с растерянностью думает, почему и как начал испытывать к Эпинэ такую неприкрытую неприязнь. — Ты говорил там хоть с кем-нибудь?

Лицо Робера, очень усталое, выражает искренне сочувствие, как будто и не было между ними множества грубых перепалок. Ричард пытается вспомнить, почему когда-то именно к Роберу он бросился, покинутый всеми, почему так радовался, глядя на него, почему именно ему рассказал всю правду о содеянном.

Воспоминания кажутся бесцветными и чужими. Изменился Робер или сам Ричард стал другим?

Помнит ли Робер их первые встречи? Можно ли сейчас надавить на это?

— Я... — начинает Ричард, но осекается. — Я знаю, что между нами не все было хорошо, и я наговорил... разного. Но я ведь никогда не врал тебе, Робер?

Лицо Эпинэ мимолетно искажается чем-то похожим на боль, как будто ему физически неприятно смотреть на Ричарда и видеть его таким.

— Да, конечно, — наконец соглашается он. — Я и не думал тебя подозревать, просто необходимо было выяснить, кто разговаривал с Олларом, кроме стражи.

— Вы не думали — так другие подумают, — зло фыркает Никола, серой тенью маячащий за спиной Робера.

— Помолчи! — резко одергивает его Робер, только в этом окрике наконец показав, какое напряжение сдерживает внутри. И тут же смягчается, поворачиваясь к Дику: — Мы выяснили все, что было необходимо, а ты болен.

После их ухода Ричард вытягивается на постели, потершись горячим загривком о ледяные простыни, и долго смотрит в потолок.
Фердинанд Оллар умер, и именно его хотят сделать ответственным за эту смерть.
Убийца короля-отступника. Было бы чем гордиться, будь это хоть отчасти правдой.

Ричарду снится Альдо, лениво откинувшийся на подлокотник и качающий носком сапога в такт рассуждениям о том, стоит ли организовать для Оллара погребение наравне с остальными простыми горожанами, или не растрачивать казну на такие бессмысленные мелочи.

Ричарду хочется прервать его и спросить о себе, о том, что рассказали людям о смерти Оллара, и какую роль в этом отвели ему. Но Альдо все говорит и говорит, не останавливаясь, подсчитывает, какой браслет можно будет купить для урготской принцессы, если не оплачивать гроб для Фердинанда.

А потом Ричард просыпается...

***

— Быстрее, — шипит на него Альдо.

Лицо его искажается, становясь хищным и ничуть не красивым. Ричард не реагирует на угрозу, поудобнее перехватываясь ладонями за резную спинку кровати. От движений все саднит внутри, но он продолжает размеренно подниматься, чтоб потом снова насадиться на внушительное королевское достоинство. Это доставляет удовольствие и сейчас, вопреки всему. Его собственный член, возбужденный, но недостаточно твердый, чтоб подняться, касается головкой горячего живота Альдо.

— Или ты решил меня окончательно взбесить? — продолжает Альдо. Его пальцы сжимают горло Ричарда, заставляя вытянуться и запрокинуть голову.

— Хорошо... Хорошо, пусть будет по-твоему, — он сдается очень быстро, как только пальцы Ричарда ответно сжимаются на его горле. Сам Ричард помнит, как этой же рукой вытаскивал камни из цельной кладки стены. Но Альдо — не камни, и с ним-то есть только обычная человеческая сила. И пожалуй, здесь он все-таки сильнее. Но он боится.

Этот страх, смешанный с жадным желанием обладать, висит в воздухе, сбивая мысли в невнятную кучу. Сбивая и без того слабое возбуждение.

Желание Альдо не имеет под собой ничего плотского, только кристальное честолюбие, концентрированная алчность. Родилось ли это благодаря Ричарду или было всегда, но раньше удобнее было его не замечать?

— Тебе не приходило в голову купить браслет для невесты, вместо того, чтоб выбрасывать серебро на погребение короля? — спрашивает он, когда Альдо отворачивается, начиная засыпать.

Тот сразу же разъяренной кошкой нависает над Ричардом.

— Я твой король, и упаси тебя твой клятый святой еще раз так оговориться.

Ричард послушно кивает, моментально теряя то ощущение бесстрашного полузабытья, которое преследовало его весь вечер и позволяло возражать.

Альдо пристально всматривается в его испуганное лицо, а потом растягивает рот в мрачной, довольной улыбке.

— Но ты прав, это будет замечательная шутка. Думаешь, стоит приказать записать эту историю для потомков, или оставить только в памяти современников?

— Думаю, стоит, — ядовито улыбается в ответ Ричард, чувствуя острую непреодолимую гадливость, накатившую совершенно неожиданно.

Альдо не понимает его, не торопится исправить положение, рассмеяться, свести все к шутке. Он принял предложение за чистую монету и совершенно доволен.

— Впрочем, моя невеста может испугаться такого украшения, — продолжает рассуждать Альдо, потягиваясь всем обнаженным телом. — Поэтому я лучше сделаю подарок своему маршалу.

Глядя, как Альдо сосредоточенно обматывает его лодыжку одной из сотни своих церемониальных цепей, Ричард уже с твердой равнодушной уверенностью произносит:
— Ты знаешь, что не я убил Оллара.

И встречается с прямым злым взглядом Альдо, в котором ни тени нежности или смущения.

— Ты был в Багерлее и не принес то, о чем я просил. Можешь считать Оллара своим наказанием.

Вдруг вспоминается некстати Робер, этим вечером выбежавший из королевского кабинета с выражением искренней ярости, и чуть было не сбивший Ричарда с ног.

Удержал за плечи, резко меняясь в лице, попытался то ли обнять, то ли встряхнуть, но потом молча ушел, обреченно махнув рукой.

«Он еще безмозглый щенок, а ты уже делаешь из него палача», — этот выкрик Эпинэ сложно было не услышать даже через дверь.
Сложно не принять на свой счет.

— Мне всегда казалось, что эта должность принадлежит роду Алва, — произносит он вслух, насмехаясь скорее над Робером, но Альдо реагирует моментально, словно все это время читал его мысли.

— Времена изменились, — отвечает он, отрываясь от лодыжки Ричарда.

От этого его тона хочется зябко передернуть плечами.

Ричард насмешливо отталкивает его, глянцево облизывая губы. Ему не хочется больше ничего, особенно не хочется Альдо в себе. Гораздо проще касаться чужой плоти ртом, плотно сведя колени, изображая взаимное удовольствие. Альдо все равно не заметит, слишком занятый собой. И Ричард гибко склоняется, чтоб охватить чужой член влажными губами.
Ладонь Альдо торопливо ложится на загривок, сверху раздается невнятное удовлетворенное ворчание, а потом волосы Ричарда оказываются крепко зажатыми в чужой горсти.

***

Девушка болезненно вскрикивает, когда Альдо нависает над ней.
Безымянная девчушка, не примечательная ничем, даже не похожая на ту закатную стерву, кутавшуюся в цветастую шаль. Та была хоть немного красива.

Эти двое не видят его, не видят ничего вокруг себя: он получает удовольствие, не заботясь ни о чем больше, она — слишком напугана, чтоб оторвать взгляд от своего мучителя.

А Ричард ощущает только бессилие и тошноту.

Ничто не вызывает живого отклика, ни вид женского бедра, на котором сжимаются сильные пальцы, ни маленькая обнаженная грудь, ни широкая спина Альдо с каплями пота, стекающими по ложбине позвоночника.

Он не прерывает их. Стремительно выбегает во двор, подхватывая с земли горсть снега, растирает лицо, ловя льдинки губами и с отвращением отплевываясь.

Лошадь резко срывается с места, как будто заразившись его паникой.

Багерлее молчит при его появлении. Тянется к нему, зовет взойти под серые каменные своды, но больше не пытается роптать, признав законным хозяином.

Почему-то не умолкают люди.

Он бьет заискивающего коменданта по лицу рукоятью кинжала, и продолжает идти вперед, почему-то наверняка зная, что в этот раз не заблудится. Словно его ведут за руку.

Запоздалой мыслью вдруг всплывает — дурак, не забрал ключи от камеры, как-то ты теперь? Придется возвращаться?

Но ладонь уже привычно гладит теплую и податливую под рукой стену, а на сапоги осыпается песчаная крошка. Он вытаскивает один камень за другим, вместе с ними ощущая радость освобождения от невыносимой вековой тяжести, но одновременно и ярость по отношению к людям, таким многочисленным и таким беспокойным.

Часть стены осыпается под его руками, но он даже не пытается сделать шаг назад, зная, что ни один камень не причинит ему вреда.

А потом вдруг начинает кашлять от поднявшейся пыли, так по-человечески, так отчаянно, словно в детстве. И из головы выметает все посторонние, навязанные извне, мысли, кроме желания вдохнуть полной грудью, а не болезненным судорожным рывком.

Алва смотрит на него немигающим взглядом, неподвижный, как насторожившаяся перед броском пантера. Он даже не удивлен.

Никаких слов не находится, а ведь как нравилось когда-то давно представлять свои диалоги с ним, и воображать себя сумевшим дать резкую отповедь на каждый укол чужого остроумия.

— Я не принес ключи, вам придется справиться так, — с трудом выговаривает он, протягивая кинжал, и утирая пот с лица грязной рукой. И обессиленно садится на пол, откидываясь затылком на постель Алвы. — Уходите, Фердинанд повешен.

— Кто? — слегка охрипшим, но привычно спокойным голосом спрашивает Алва, забирая нож.

— Я, — с отчаянным облегчением лжет Ричард, закрывая глаза в ожидании прикосновения лезвия к горлу.

Алва презрительно фыркает и начинает сосредоточенно греметь цепью. Устав ждать, Ричард открывает глаза, чтобы повернуть голову и совсем рядом с собой увидеть босую узкую ступню и самого Алву, ковыряющего замок.

— Глупая и неумелая ложь, — наконец морщится Алва, подняв на него глаза.

Ричард зло пожимает плечами, торопливым шепотом произнеся:
— Вам, конечно же, всегда виднее.

Замок щелкает, открываясь.

— Вы мне снились, — признается Ричард, пользуясь тем, что его пока что не собираются убивать.

Он уверен, что это произойдет чуть позже. Как только Алва освободится. Открывать замки кинжалом, испачканным в крови, не очень-то удобно, наверное.

— Хотел бы я, чтоб и в этом вы солгали, но очевидно — нет, — Алва склоняется над ним, вглядываясь в лицо уже не тем кошачьим, а вполне человеческим сочувственным взглядом. Который до дрожи напоминает встречу во сне. И почему-то — Робера.

Когда цепь внезапно закручивается вокруг шеи, Ричард непроизвольно хватается за запястье Алвы, но волевым усилием заставляет себя разжать пальцы. Тело не хочет умирать, кто бы ни был перед ним, сам король или первый маршал. Тело будет сопротивляться.

— Мальчишка, — с каким-то раздраженным презрением констатирует Алва, связывая ему запястья. — Хотя бы сделайте вид, что я вас заставил, и не торопитесь так на плаху, там без вас не хватает места.

Он уже уходит было, но оборачивается с сомнением посреди разрушенной и разметанной по полу каменной кладки.

— Ты запомнил? — неуверенно спрашивает он, рисуя в воздухе знакомые символы, как рисовал их ранее на песке.

От этого тона и от этого впервые произнесенного «ты» внутри нарастает неудержимая истерика. Ричард кидается ему вслед и только тогда понимает, насколько хорошо оказался связан.

— Расскажи мне! — требует он, кричит в удаляющуюся спину. — Не смей, расскажи мне!

Алва уходит, больше не оглядываясь.

***

Разбитые губы саднят еще сильнее, если торопливо облизывать их на холодном ветру.

Альдо даже в дорогу не подумал переодеться в темное, и теперь загоняет лошадь, грязный и злой, в забрызганных жидкой грязью сапогах.

Ричарду нравится снег.
Ласковое кружение мокрых хлопьев, оседающих на щеках, чтоб стремительно растаять. Когда-то, еще в Надоре, они с Айрис стояли, взявшись за руки и задрав головы, глядя, как пронзительно белые хлопья падают с мутно-серого неба.

Следом за таким снегом всегда приходит успокоительная глухая тишина.

Лошадь Альдо спотыкается, хотя все еще не позволяет сопровождающему отряду догнать сюзерена. Это ненадолго. Альдо и сам уже утомился подгонять ее, сжимая коленями тяжело вздымающиеся бока. Его мокрые волосы липнут ко лбу.
Лошадь Ричарда свободно идет крупной рысью, как будто вовсе не уставая. Он и сам ощущает все большую легкость по мере приближения к Гальтаре.

Она зовет.

Не так, как звал разрушенный дом или Багерлее. Тише. Но строго и неумолимо. Она звучит не в голове, невнятным злым шепотом, а где-то под ребрами и в кончиках пальцев. Она отзывается на каждый его шаг, на каждый удар копыта его лошади — теплым дыханием огромного почти разумного существа. Ричарду хочется прикоснуться к ней и стать чем-то таким же — лишь почти разумным.

Альдо стаскивает его, замершего в восхищенном ступоре, с лошади, и почти швыряет на землю. Падать не страшно. Ричард отряхивает с рук талый снег, и ничего не говорит в ответ.

Спину сверлят любопытные и неприязненные взгляды. Им интересно — как-то оно так: вчера королевский маршал, а сегодня в снегу у ног Альдо, словно собака.

Не дождутся, не поймут.

Пока Альдо резкими окриками останавливает отряд, собравшийся было увязаться за ними, Ричард уже делает несколько шагов вперед. Протягивает раскрытую ладонь, как будто как-то должен ответить на этот жест, и встретить его руку своей.

— Не вздумай от меня убегать, — шипит Альдо, догоняя и вцепляясь жесткими пальцами в ворот. — Я пристрелю тебя, Дикон, ты же знаешь, что пристрелю, ты же веришь мне...

В голосе его звучит паника, а корона нелепо смотрится на взмокших закурчавившихся волосах.

— Нужно было дождаться меча, — зло улыбается Ричард. И сгибается от удара, жмурясь до слез.

Альдо втаскивает его под свод пещеры, и от звука их шагов с потолка серой осыпью срывается ледяная крошка.

— Ты без меча сделаешь все, чего я хочу. Алва тебе рассказал. Что он рассказал тебе?!

— Ничего, — с облегчением выдыхает Ричард.

Голос Альдо срывает с насиженных мест летучих мышей, они бестолково хлопают крыльями и мечутся, не привыкшие к чужакам в своем жилище. Стены как будто светятся нежным фосфорическим светом.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает Ричард, даже самого себя испугав мертвым спокойствием голоса.

Альдо непонимающе мотает головой, на мгновение становясь таким родным и привычным. Альдо, каким он был в Сакаци.

А потом это становится неважным, потому что камни сдвигаются с места.

Первым рушится потолок над входом, отрезая их от всех остальных людей. Ричард удовлетворенно вздыхает, садясь на пол и подбирая под себя ноги. Болит голова и хочется пить, но в пещере почти нет снега. Он ловит на несколько белых хлопьев, просочившихся вместе со светом в пролом наверху. Но тут же вытирает ладонь о плащ, понимая, что этого недостаточно.

Альдо смотрит со страхом и затаенной надеждой, все еще верящий, что так или иначе его план удался. Все еще...

«Не его! Не этот», — требовательно и недовольно звучит внутри Ричарда Гальтара.

Она хочет забрать, она подползает ласковым хищником, настойчиво выпрашивая кого-то правильного, настоящего. Альдо не нужен ей, как не нужны и те несчастные у входа.

И в тот момент, когда, глядя на настороженного Альдо, Ричард понимает — она не заберет, все придется делать самому, — приходит ощущение обреченной легкости.
Все закончилось, больше не придется выбирать.
Это ведь было так сложно, так сложно, сложнее всего.

Стены согласно вздрагивают. Осыпается сверху земля вперемешку с камнями и корнями растений. Пальцы Ричарда натыкаются на клочок сухого жесткого мха, разросшийся в какой-то мелкой ложбинке, летом, наверняка, заполненной водой.

Натыкаются и продолжают свой путь, вычерчивая уже привычные символы.

Одежда Альдо покрывается слоем пыли, в его волосах застревает земля, летящая сверху, но Ричарда не касается ни пылинка.

— Достаточно, — беззвучно произносят побелевшие губы Альдо, а голос теряется за грохотом падающих камней. Теряется — это тоже благо, потому что Ричард не готов услышать то, что последует дальше. Он так надеялся, что она сама заберет то, что причитается ей. Но нет, его снова оставили одного.
Все. Даже она.

Он утирает рукавом текущую из носа кровь, но она все капает и капает на камни, отдается металлическим вкусом уже и во рту. И тогда он закрывает глаза, чтобы не смотреть, потому что боли все еще нет, и, не видя, можно представить, что все хорошо.
И не думать.

Алая темнота под веками сменяется равномерным черным, когда осыпается потолок, скрывая последнюю узкую расщелину, ведущую к свету.