Paris

Самая тяжелая ночь в моей жизни уступила место холодному, промозглому утру. Пережив вчерашние потрясения, родительский дом медленно просыпался, наполняясь шумом и людьми, выползшими из своих замкнутых комнат. Сквозь уходящий сон я слышала, как с первого этажа долетали обрывистые звуки и аппетитные запахи, а значит, мама уже суетилась над нашим завтраком. За окном лаяли собаки и, набирая ход, разгонялись нетерпеливые автомобили, пока папа принимал душ, напевая себе под нос что-то из репертуара «Three Days Grace», а братья, жутко шаркая ногами, спускались по лестнице и вяло обсуждали планы на сегодняшний день. Жизнь внезапно вернулась на круги своя. Шестеренки будней заработали с прежней силой, пытаясь вовлечь меня в этот суетливый ритм. Казалось, что теперь все кончено, и с первым лучом солнца я начну новый день, а там и новую жизнь, но, к несчастью, этого не произошло. Да, тьма ушла с мокрых улиц и грязных переулков, однако осталась я и весь груз пережитого мною горя. Меня тьма не покинула, а только сгущалась вокруг, нависала над головой необъятным черным облаком. Наверное, я могла сопротивляться, могла хотя бы попытаться обуздать темноту своих мыслей и чувств, но я ничего не сделала. Напротив, я с легкостью и с некоторым облегчением погружалась во мрак губительной пустоты, обретя в этих удушающих объятиях свое зыбкое пристанище. Мне сложно объяснить это простым человеческим языком, но я будто потерялась. Я перестала замечать время и события, плавно протекавшие за окном и дверью моей комнаты. Я словно вытащила себя из потока жизни и обмякла на руках разрушительной вечности. Что-то внутри меня оборвалось, и, почти не отдавая себе отчета, я постоянно плакала. Я не отвечала на звонки, не ходила на работу, ни с кем не разговаривала и редко вставала с постели. Закрывшись в своей комнате, я куталась в теплое лоскутное одеяло и бессмысленно смотрела в одну точку. Я как будто ждала, что она разрастется до размеров целого мира, но это и был мой мир, внезапно измельчавший, ставший до невозможности ограниченным. Мне казалось, что все кончено, что вся жизнь осталась позади, что со мной никогда не случится ничего более волшебного, более возвышенного и яркого, чем роман с Эшли. Раз за разом я вспоминала каждую нашу встречу, каждый день, проведенный вместе, пытаясь восстановить их по минутам и объяснить самой себе, что это на самом деле было: кто кого использовал? кто кого обманул? кто кем играл? и могла ли я что-либо изменить? Я задавала себе эти риторические вопросы, считая, что на них действительно есть ответы, и до того изматывала себя душевными терзаниями, что иногда физическая слабость перебивала моральную боль. Лишаясь последних сил, я ненадолго засыпала, но мысли и воспоминания настигали меня даже во сне. Стоило мне немного задремать, как перед моим взором тут же возникал Эшли, и я снова смотрела в его глубокие карие глаза, пробовала на вкус его сладкие губы, прикасалась к его бархатной коже, и он по сотне раз произносил мое имя своим нежным, трепетным голосом. Тая от непередаваемой нежности я прижималась к его крепкому плечу или утыкалась лицом в его темные, гладкие волосы, а он держал меня за руку и улыбался. Забывая о том, насколько это нереально, я с головой отдавалась своей поруганной любви, но когда наслаждение достигало точки высшей концентрации, словно из глубины моего сознания, холодно и отстранено звучала страшная фраза: «Прости, но ты сама напросилась». Услышав эти зловещие слова, я просыпалась, сбрасывая с себя полотно несбыточных фантазий. Просыпалась и вновь начинала безутешно плакать, поздно вспоминая, чем кончилась самая романтичная история в моей жизни и кем оказался безумно любящий меня мужчина. Думаю, многие этому возразят, скажут, что я сама виновата, что я сама бросила Эшли и заслужила свои страдания, но, предвосхищая ехидные возгласы, я отвечу: да, это я ушла от него и своими руками запустила маховик взаимных разочарований. Да, это я запутала клубок из отношений и чувств, и я не снимаю с себя ответственности, а признаю вину. Чтобы вы там не решили на мой счет, именно мне пришлось подводить итог этой грустной сказки, и я заплатила за свои ошибки слишком высокую цену. Я не просто погрузилась в депрессию, я почти физически ощущала, как раз за разом во мне отмирало по крупице души, а стены моей комнаты превратились в тесную сырую могилу. Я приговорила себя к погребению заживо, и ничто не могло заставить меня смилостивиться над собой, даже самые близкие люди, которые так искренне переживали обо мне и силились помочь. Они хотели вытащить меня из этого страшного состояния, только, при всем своем желании, не могли пробиться сквозь глухую стену непонимания, одиночества и отчужденности. На этот раз помочь себе могла только я, но я сдалась и все глубже проваливалась во мрак, пока не получила до смешного женский стимул жить. Дело в том, что я не всегда безвылазно сидела в своей комнате. Периодически, как правило, ночью, я выбиралась из этой погребальной ямы и принималась опустошать холодильник, но если раньше я воспринимала еду как одно из бессмертных удовольствий жизни, то теперь я просто пыталась утолить голод и заполнить пустоту внутри себя. Во время одной из таких безрадостных вылазок я крадучись пересекала гостиную и случайно увидела свое отражение в зеркале. Как бы парадоксально это не звучало, но в ту ночь в зеркале была не я, а кто-то другой – убогий, уродливый и бесполезный. Прошло всего пару недель моего затворничества, а я похудела килограмм на десять, мои длинные, обычно ухоженные волосы превратились в птичье гнездо, глаза опухли, а лицо покрылось красными пятнами, словно разбавляя болезненную бледность. Боль и самобичевание, пущенные по кругу, сделали свое дело – из очаровательной девушки с аппетитными формами я превратилась в обреченную старуху, похожую на обтянутый кожей скелет. Да, я все еще любила Эшли, но себя я любила чуточку больше, и впервые за эту долгую историю мой эгоизм сыграл положительную роль. Он смог заставить меня остановиться и сказать себе: «Хватит!», разом прекратив это серийное самоубийство. Я как будто проснулась после долгого сна и, сбросив с себя пелену сплина, рванула в сторону ванной комнаты, надеясь смыть грязь, боль, слезы и чужие прикосновения. Тяжелые капли падали на мое опухшее лицо, стекая по изгибам тела горячими потоками и пробуждая внутри меня нечто почти забытое, но в тоже время такое естественное. Это ощущение было всепоглощающим, и, вернувшись в свою комнату, я вместо того, чтобы завалиться спать, сделала укладку, нанесла на лицо несколько слоев макияжа и с трудом отыскала в своем гардеробе то, что не висело на мне как на швабре. Стараясь не шуметь, я ушла из дома до того, как проснулись остальные члены моей семьи, и отправилась, куда глаза глядят, не думая о конечной цели и маршруте моей прогулки. Сама не понимаю, как, но спустя несколько часов я вышла к океану, где нашла удивительное умиротворение. Я спокойно бродила по набережной, наблюдая за любимым городом, постепенно вырывавшимся из сна, за тяжелыми волнами, накатывавшими на берег и разбивавшимися об него, как мои мечты и иллюзии о суровую, скалистую реальность. Погода в тот день была просто отличной: ярко святило солнце, дул приятный, теплый ветер, а воздух, боже, какой прекрасный тогда был воздух, как сладко было дышать, как меня пьянил каждый вздох. Только там, на самом краю континента, я почувствовала себя живой и, даже более того, поняла, что я очень хочу жить. Все остальное отступило на второй план, и осталось одно, казалось бы, очевидное, но такое новое желание. Не помню, как долго я гуляла по городу, наслаждаясь погодой, природой и своим пробуждением, внимательно наблюдая за случайными прохожими, слушая надрывистою музыку и светясь счастливой улыбкой. Мне нравилось это нехитрое времяпрепровождение, но где-то ближе к середине дня я проголодалась и, зайдя в какое-то кафе, заказала зеленый чай и несколько пирожных с заварным кремом. В последнее время я привыкла воспринимать еду как набор калорий, а тут с огромным удивлением осознала, что лакомства вновь обрели вкус. Это было счастливое открытие, и в радостном восторге я сквозь открытое окно увидела вывеску «парикмахерская». Она расположилась как раз напротив кафе, и меня сразу же посетила взбалмошная идея. В любой другой день я поспешила бы отказаться от нее, но тогда мной овладело странное воодушевление и, расплатившись за необычайно вкусные пирожные, я перешла дорогу. Переступив через порог уютной парикмахерской, я глубоко вдохнула приятную смесь знакомых ароматов, погрузившись в притягательно-таинственную атмосферу. Встретившись взглядом с пожилым мастером, я очаровательно ему улыбнулась и после дружелюбных приветствий он заботливо усадил меня рядом с зеркалом. Окинув профессиональным взглядом мои темные космы, он предложил мне новый образ, а я, недолго думая, согласилась, и потом ни разу об этом не пожалела. Знаете, все-таки Эшли был прав – родной цвет волос мне действительно очень шел. Я по детской глупости считала его слишком заурядным, не отражающим моего внутреннего содержания, но, вновь увидев себя блондинкой, почувствовала, что нашла где-то в глубине души маленькую, давно потерянную Шарлоту Хэффер, а аккуратная стрижка каре оказалась очень подходящей моему овалу лица. Она открывала шею, делала меня старше, но солиднее и даже уверенней. Эта уверенность и взрослость немного вскружили голову, и я решилась на еще один отчаянный и безрассудный шаг. Я всегда хотела сделать татуировку, но раньше мне не хватало решимости и фантазии. Я понимала, что это не просто узор на теле, татуировка останется со мной навсегда, и не собиралась набивать глупую, ничего не значащую ерунду, а действительно важные и сильные идеи меня почему-то не посещали. И вот я, наконец, поняла, что вместит в себя все мои сложные и разрозненные чувства. Найдя более-менее приличный тату-салон, я набила у себя на плече две короткие надписи: «Я никогда не забуду» и «Добро пожаловать в Париж». Глупо, банально, но это было именно то, что я хотела сказать. Это были не послания окружающим людям, а скорее напоминания для самой себя. Я закрепила полученный жизненный опыт и больше не хотела повторять своих ошибок. Я собиралась двигаться дальше, правда, еще не знала, в каком направлении, но пока я пыталась разобраться с ориентирам,и на улице начало смеркаться. Домой я вернулась поздно вечером, и, если быть предельно откровенной, немного побаивалась встречи с родными. Я не знала, как моя семья отреагирует на столь резкое исчезновение, долгое отсутствие и неожиданную смену имиджа, но, к счастью близкие люди только поддержали меня. Конечно, мама поначалу возмутилась свежим татуировкам, однако не стала закатывать скандала. Сделанного уже не воротишь, а портить настроение недавно вырвавшейся из этого ада дочери она явно не собиралась, и все закончилось полюбовно. Остаток дня прошел в очень теплой обстановке. Поужинав со своей семьей, я немного посмотрела телевизор и, вновь подойдя к зеркалу, с восхищением заметила, что с утра я невероятно похорошела. Окрыленная собственным великолепием, я поднялась на второй этаж, собираясь тут же завалиться спать, но, оглядевшись вокруг, испытала безумное разочарование. Я давно уже выросла и перестала быть шумным подростком, однако моя обитель по-прежнему напоминала захламленную детскую комнату. Не знаю, почему, но мне вдруг стало так стыдно за саму себя, что я решила навести в ней порядок. Первым делом я безжалостно содрала со стен постеры с рок-музыкантами, героями сериалов и компьютерных игр. Уже после этого моя комната стала казаться гораздо просторнее и светлее, но я и не думала останавливаться на достигнутом. Немного осмотревшись, я собрала все свои игрушки, старые, ненужные диски и одежду, которую я уже не ношу, или ту, что уже давно стала мне мала. Часть этого богатства я сложила в коробки и отнесла на чердак, а часть – запихала в серые мешки для мусора и выбросила на помойку, оставив только то, в чем я действительно нуждалась. За полчаса я освободилась от лишнего хлама, и меня охватила такая невиданная свобода, словно все эти вещи, находясь рядом, сковывали мое личное пространство. Избавив себя от их присутствия, сидя в опустевшей и посвежевшей комнате, я вдруг поняла, что этот день - не просто конец переживаний об Эшли, а конец моего детства, начало взрослой жизни, в которую я вступила только теперь. Я поняла, что не переезд к Леону сделал меня взрослее, а осознание собственных ошибок, отказ от своих иллюзий и решение принять себя такой, какая я есть. На следующее утро, лишь убедившись в необходимости перемен, я отправилась на строительный рынок, где купила несколько банок черной краски, золотую и серебреную фольгу, а так же клей. Я затеяла ремонт в своей комнате и сначала думала, что моя семья воспротивится этой идее, но, как ни странно, родственники встретили ее с большим энтузиазмом и предложили помощь, причем не только свою, и через полчаса в нашем доме появились все музыканты из группы Тима, а так же Шон. При других обстоятельствах папа убил бы его за эту дерзость, но я так обрадовалась визиту старого друга, что, скрепя зубами, отец стерпел эту невиданную наглость. И, несмотря, на всю разношерстность гостей, в доме воцарилась удивительная идиллия и дружелюбие. Даже я, после стольких лет бессмысленных угрызений совести, в один момент перестала испытывать острую неловкость в компании Норманна, будто теперь мое прошлое перестало иметь смысл и последствия. Я все забыла и начала строительство новой жизни с обустройства мира вокруг себя, но, если честно, не смогла придумать ничего глобального. У меня снова возникли проблемы с фантазией, а тяга к переменам оказалась настолько сильна, что я решила просто перекрасить комнату в черный цвет, а потом оклеить стены и потолок звездами из блестящей фольги. По задумке, моя обитель должна была напоминать ночное небо, манящее к себе бесконечностью космоса, правда, сейчас я думаю, что это тоже было как-то по-детски, но после всех потрясений идея соединиться с вечностью захватила меня, и вы должны понять, почему я не стала ей противиться. К тому же, я в любой момент могла передумать, ведь изначально мне казалось, что импровизированный ремонт несколько затянется. Естественно, это предположение не сбылось, а из-за большого наплыва людей работа в моей комнате просто кипела, и дело продвигалось стремительно. Я даже не заметила, как утратила контроль над происходящим. Роль прораба быстро перехватил отец, и пока мужчины, играя мускулами, дурачась и отпуская похабные шуточки, выносили мебель, застилали пол бумагой, и увлеченно красили стены я, вместе с мамой и Натаниэлем вырезала звезды из серебряной фольги. Вы не представляете, как долго я пыталась объяснить парню, с какой осторожностью нужно орудовать ножницами, но все оказалось напрасно. Первые пару звезд полудурок-гитарист все равно испортил, чем вызвал у меня жуткую вспышку гнева, и в порыве злости я успела спросить у младшего брата: - Слушай, а Натаниэля, ты зачем сюда позвал? От него толку, как от козла молока, зато нервотрепки… - Я его не приглашал! – возмущенно воскликнул Тим, - Он сам пришел, ты же его знаешь. Он как кот – гуляет сам по себе… Услышав эти слова, Натаниэль кивнул головой и только шире улыбнулся, будто гордился собой и своим поступком. Он всегда был немного странным и, словно пытаясь закрепить образ сумасшедшего, отложил в сторону ножницы, вытащил из кармана мобильный телефон, и начал быстро набирать СМС-сообщение. «Ты очень красивая. Тебе идет новая прическа», - написал он в своем послании, и, невольно смутившись, почти раскаявшись в собственной злости, я ответила ему что-то вроде: «спасибо», а парень, даже не заметив моей признательности, начал строчить следующее СМС. «Ты все равно будешь счастливой», - отправил Натаниэль, и, невольно залившись краской, я вновь прошептала слова благодарности, а он тем временем решил не только смутить, но еще и удивить меня. «У каждого в жизни бывает свой «Париж». Ты не одинока. Нужно только найти силы выйти из него», - написал он в последнем из сообщений, и мой легкий румянец спал, уступив место неожиданной бледности. Меня быстро охватили растерянность и страх, и, пытаясь совладать с собой, я удивленно воскликнула: - С чего ты это взял? Откуда ты знаешь про «Париж»?! В ответ Пейдж просто пожал плечами, словно речь шла о чем-то незначительном, словно не он минуту назад отправил мне СМС со словами, значение которых могла понять только я и возможно Энди Бирсак. - Что-то случилось? – спросил Норманн, заметив мое встревоженное выражение лица, и подошел поближе, думая, что мне понадобиться его помощь. - Нет, - ответила я, под внимательным взглядом парня растерявшись еще больше, - Просто Натаниэль написал то, чего я от него совсем не ждала… - Ну, с ним это часто бывает. Он у нас со странностями, - сказал блондин, лучезарно улыбнувшись, и, присев рядом со мной, осторожно спросил, - Что же такого написал наш «блаженный»? - Не знаю, как это объяснить, - несколько замявшись, промолвила я, - Когда-то давно один хороший друг сказал слова, которые стали для меня чем-то особенным, чем-то важным… хотя вряд ли он был моим другом, и вряд ли для него эти слова значили то же, что и для меня… - А Натаниэль их повторил? - Нет. Не совсем. Он… он… - И что же это за слова такие? – загоревшись любопытством, спросил Норманн и, взяв у меня из рук мобильный телефон, прочитал последнее сообщение, тут же разразившись теорией, - Знаешь, а может, он прочитал надпись у тебя на руке? – спросил парень, ткнув пальцем в мою свежую татуировку, - Или он знаком с твоим другом?.. - Последнее вряд ли, - ответила я, немного успокоившись. Все-таки, аргумент с татуировкой показался мне довольно весомым, и, кажется, тема разговора себя исчерпала, но Норманн почему-то не хотел уходить. - Ты еще переживаешь из-за Эшли? – прошептал он, слегка обняв меня за плечи, и, встретившись с моим удивленным взглядом, решил немного пояснить, - Ты же знаешь, что Тим редкостное трепло, но можешь не отвечать. Я понимаю, это слишком личное. Я просто хотел сказать, что ты самая исключительная из всех женщин. Он еще пожалеет, что так плохо с тобой обошелся, но ничего не сможет изменить… - Сомневаюсь, что твое предсказание сбудется, и все равно спасибо, - ответила я, натянув на свое лицо усталую улыбку. - Кстати, я еще хотел сказать, что новая стрижка тебе к лицу, - запоздало вспомнил Норманн, - Это, конечно, очень резко и очень радикально, но мне нравится. - Спасибо, - в сотый раз за сегодняшний день прошептала я и для успокоения совести, решила добавить: - Вообще-то, идея, перекраситься в блондинку принадлежала Эшли… - Ну, пусть сам и красится! – заявил Шон, внезапно оказавшись рядом со мной, и наша большая компания дружно рассмеялась этой нелепой шутке. Тогда я поняла, что, затаив дыхание все собравшиеся в комнате внимательно слушали мой разговор с солистом группы Тима, будто ждали от него чего-то особенного. - Шон прав, кончай убиваться! – откуда-то из угла радостно воскликнул мой младший брат, - Нашла из-за кого переживать, твой Эшли еще большее убожество, чем твой Леон… - Они оба были хорошими парнями, просто не для меня… - К тому же, Эшли известный музыкант, - тихо прошептал Перси МакКваер, но, как ни странно, эту фразу услышали все. - Тоже мне, музыкант, - ответил Тим, пренебрежительно фыркнув, - Нынче в любой группе должен быть один пошлый и не особенно умный чувак… по этому принципу его и взяли в «Black Veil Brides», а как басист он так себе. - Ну да, Тимка хорошо в этом разбирается, - сказал Норманн, едва сдерживая ехидную ухмылку, - Именно так он и попал в нашу группу… - Иди ты на фиг! – возмутился мой младший брат, а комнату снова наполнил веселый смех, и я неожиданно поняла, что все в моей жизни было не зря. Я не сумела вовремя остановиться, не научилась разбираться в людях, не нашла себя в профессии, еще не встретила своего мужчину, но все же я смогла окружить себя добрыми друзьями, способными в любой момент прийти мне на выручку, а все остальное еще успеется, еще приложится…