ждет критики!

Ab major +240

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Чудесная божья коровка (ЛедиБаг и Супер-Кот)

Пэйринг и персонажи:
Лука Куфен /Маринетт Дюпэн-Чэн
Рейтинг:
G
Жанры:
Романтика, Психология
Размер:
Драббл, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
"Наверное, она просто вдруг стала неотъемлемой частью меня. Наверное, я уже просто не могу без неё." - И когда Лука признал это и позволил тёплому, очаровательному, любимому образу Маринетт раствориться в воздухе вместе с ним, мир действительно начал меняться, окрашиваясь... в пурпурный. Гитарная мелодия плавно перешла в тональность, всю глубину которой он прочувствовал впервые - ля-бемоль мажор. **Пурпурный ля-бемоль мажор.** Словно лучик света во тьме.

Посвящение:
**Пир_ПирОманка** - спасибо за твой последний наиатмосфернейший драббл, который вдохновил меня постараться показать мир именно таким, каким его вижу. Пусть даже несколько сюрреальным. И за бесконечную поддержку, люблю-люблю!

А также - музыкантам, нашим внутренним художникам и...
И Парижу, с которым мы обязательно когда-нибудь поговорим по душам ❤

Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию

Примечания автора:
**❇** Моя вторая работа по сему упоительному пэйрингу, который, как говорится, очень "зашёл". Мы с Лукой за эти две недели, в течение которых потихоньку творился фанфик, очень подружились. Он напомнил мне, насколько это потрясающе - играть на гитаре, сливаясь со звуком, с грифом и струнами *мечтательно вздохнула, вспоминая воошебные часы, проведённые наедине с инструментом, даже если это просто "бряк" по аккорду **A♭**, или заученная-переученная от лада до лада пьеса*...

**❇** Сначала это должно было быть рассуждение о взаимоотношениях художников и гитаристов, потом получилось эдакое признание в любви гитаре и Парижу, а потом... потом осталось нечто, что я могу объяснить и выразить только такими картинками. Осталась огромная часть моей души и чувств, и эта зарисовка стала вдруг очень и очень важной. **Откровением.** Потому что я вижу всё это именно так.

**❇** Интересная теория по соотношению цвета и тональностей: https://vk.com/topic-20875568_24109270
**❇** Первая работа по Луканетт: https://ficbook.net/readfic/6694213 .
_____________________________________
**№1 в топе «Гет по жанру Психология»**
**№13** в топе «Гет по жанру Романтика»
**№17** в топе «Гет по всем жанрам»
Впервые в гете по всем жанрам! ПЕРВАЯ В ТОПЕ ПО ЛЮБИМОМУ ЖАНРУ! Люблю и сердечно благодарю!!!

пурпурная призма ля-бемоля

16 апреля 2018, 12:10
Есть в центре Парижа уголок, где городской шум уступает пению птиц; смог и выхлопной яд центральных загруженных улиц не доходят сюда, встречая оборону вековых кедров и вязов, склонившихся над асфальтовыми дорожками. Местные живописцы, музыканты и поэты любят парк Бют-Шомон и приходят сюда вдохновляться природой, если нет возможности выбраться за город. В апреле же парк, напоминающий на карте города зелёный круассан, становится серьёзным соперником исторического центра по своей красоте: упоительный аромат цветущих деревьев, живописные скалы, звон ручейков вдоль тропинок, свежий воздух и великолепный вид на Монмартр и Сен-Дени с вершины скалы привлекают туристов и парижан не меньше, чем величественные старинные здания.

«Неудивительно, что Маринетт выбрала именно этот парк», — вот и всё, что сейчас промелькнуло в голове Луки по поводу этого местечка.

Обычно внимательный к атмосфере музыкант сегодня не обращал ни малейшего внимания на природные красоты вокруг. Он бежал по дорожкам, не глядя по сторонам, задевая прохожих руками и гитарой, и, несмотря на всю свою любовь к этому уголку, мысленно ругал Маринетт за неосмотрительный выбор времени и места встречи. Неужели ей для рисования не нужна тишина так же сильно, как ему для написания музыки? И зачем он только согласился? Ведь знал, что вечером, особенно апрельским, особенно в выходной, особенно в ясную погоду здесь собиралось слишком много людей. Если и идти в Бют-Шомон, то только рано утром в будний день, когда парижане на работе, а туристы ещё спят; если и любоваться преломленным солнечно-рыжим светом, то только на рассвете — вечером желающих наблюдать это великолепное зрелище больше, чем посетителей в кинотеатре в пятницу вечером. Но отговаривать свою новую подругу парень не стал — из-за учёбы она всё равно не смогла бы прийти к пяти утра. Или смогла бы, но Луке было жаль отнимать у девушки драгоценное время сна: и без того неясно, спит ли она вообще, если успевает и учиться, и рисовать, и выполнять обязанности представителя класса, и помогать родителям в пекарне, и на друзей находит время (какая же она удивительная). Поэтому сейчас он бежал, и в лицо ему вместе с ветром врезались упрёки на всех языках мира; он уже устал кидать им вслед дежурное «pardone», лишённое раскаяния. Лука лишь сверлил глазами скалу, на вершине которой маячила каменная ротонда и молил провидение, чтобы никто её не занял.

Шуршание подошв его кроссовок о камень сменилось деревянным стуком — вот и подвесной мост. Ещё чуть-чуть! Он сам пугался отчаянности своего желания провести этот вечер в тишине, разделив её с Маринетт, несмотря на всех туристов, на практически толпы, плывшие по тротуарам парка Бют-Шомон. Лука с какой-то сверхъестественной радостью отметил, что на каменных ступенях, ведущих на вершину скалы, людей уже меньше. Вот Бельведер Сивиллы — та самая каменная ротонда — уже показался из-за травяных зарослей; Лука ускорил бег…

И остановился. Даже не сразу вспомнил, что надо отдышаться.

Рыжеватые, рассеянные солнечные лучи проходили между колонн ротонды, превращая людей под её крышей в тёмные силуэты — женский длинноволосый и мужской с ирокезом. Какая-то парочка. Держались за руки. И уходить из своего романтического мирка в Бельведере они, очевидно, не собирались.

Неудивительно: всё-таки одно из самых романтичных мест в Париже — городе, который и так до одури романтичен.

Лука оперся руками о колени, и его сбитое дыхание перешло в невесёлый смех. Он чувствовал себя полным идиотом. Зачем-то бежал сюда, сломя голову; почему-то хотел, чтобы это место вдруг оказалось пустым в то время, когда посетителей больше всего; а от силы разочарования из-за того, что невероятное, странное и глупое желание не исполнилось, было совсем смешно. И ещё веселее — от того, что эта неудача казалась не иначе как мировой катастрофой.

И зачем он вообще пришёл на это недосвидание, ещё и за час до назначенного времени? Вот же умора!

— Are you okay? [1] — женский заботливый голос над ухом вырвал Луку из мрачно-весёлых мыслей. Он вздрогнул и поднял глаза. Русоволосая девушка склонилась над ним, и на её красивом лице с правильными чертами было написано беспокойство. Её руку держал высокий темноволосый парень с ирокезом.

В надежде Лука метнул взгляд на ротонду и просиял — она пустовала. Парень не мог сдержать глупой улыбки, с которой он снова взглянул на иностранку. Её кавалер резко напрягся. Совершенно напрасно — мысли Луки были заняты совершенно другой девушкой.

— Oui… Yes, thank you! [2] — Лука встрепенулся и ринулся к Бельведеру, ощущая спиной удивлённые взгляды пары туристов. Он взлетел по небольшой лестнице, ведущей в ротонду и запрыгнул на круглую каменную скамью в её центре. Сел на цилиндрообразную спинку и спрятал горящее лицо в ладонях.

«Вот же…» — и вздохнул с протяжным стоном, снова засмеявшись. Надеяться на то, что сердце бьётся так быстро из-за бега по лестнице и прыжка, а дух захватывает от высоты и красоты вида, было глупо, Лука понимал. Но… надежда умирает последней?

«Сейчас успокоимся и всё пройдёт, » — убедил себя Лука и устроился в позе йога, сняв предварительно с плеча гитару и положив на сиденье кольцевой скамьи. Медитация была надёжным средством сосредоточиться на своём внутреннем мире, вернуть покой и контроль над эмоциями. В последние несколько дней Лука даже слишком часто прибегал к этому способу замедления сердцебиения. Он не собирался сдаваться перед очарованием Маринетт, пока был шанс, хотя бы мизерный.

Тишина повисла в воздухе. Туристы Луку не беспокоили — наверное, лежащая рядом гитара, его растрёпанная чёрно-бирюзовая шевелюра и расслабленная поза ясно говорили, что он здесь надолго, так что подходить и мешать ему не стоит. Сколько времени проходило, пока он прислушивался лишь к собственному дыханию, восстанавливая внутреннее равновесие, парень никогда не считал. Поэтому, наконец открыв глаза, Лука не удивился заметной перемене положения солнца в небе и появлению розоватых всплесков на золотисто-рыжих облаках.

«С возвращением, » — мысленно сказал он обычному себе — спокойному, наблюдательному, контролирующему чувства и каждую грань своего восприятия. Только в этом состоянии он считал себя способным услышать окружающий мир и других людей правильно.

Однако парень не учёл, что глубокое дыхание улучшает кровообращение, и тем самым чувство, подобно вирусу, разносится по всему телу, заражая им каждую клетку. Вдох, выдох — и организм приходит в равновесие с учётом новых химических продуктов в составе крови и нейронов. Причём он всё больше и больше склоняется к принятию своего нового состояния.

Поэтому Луке уже показалось нормальным, что его мысли снова вернулись к Маринетт.

«Это странно. Кажется, в твоём сердце что-то похожее на это, » — сказал он ей тогда, в первый день, и постарался передать в мелодии то, что заметил в пронзительных лазурных глазах. Грусть. Разочарование в самой себе. Чувство, что удача отвернулась от тебя. И тем не менее — светлая надежда и влюблённость, влюблённость в этот мир.

Внутренний свет, который никогда не иссякнет.

И она поняла его тогда. Он укрепил её надежду и заставил снова улыбнуться. И почему-то именно та её улыбка неизменно согревает его душу и заставляет улыбаться самого. Это было нечто, в чём не могла быть замешана химическая реакция, которой он старался избежать — это было проявление взаимопонимания, которое уже никогда не исчезнет и ни от чего не зависит.

Лука встряхнул головой, отгоняя «лишние» мысли (на сей раз она пришла в голову только из-за ассоциации, ассоциации, говорил себе парень) и достал из белого чехла гитару — не электронную. Сегодня он взял с собой классическую, с полым деревянным корпусом и мягкими нейлоновыми струнами. Он провёл рукой вниз, проверяя на слух — не расстроилась ли? — и снова закрыл глаза.

Он зажал ми-минор на первом ладу и начал перебирать струны, непривычно мягкие для его пальцев с твёрдыми мозолями на подушечках от постоянной игры. Первые минуты он наслаждался сиюминутными ощущениями — ласковый тон классической гитары, идеально лежащий в ладони гриф; он даже чувствовал вибрацию, рождающую звук. Но чем дольше он играл, тем больше уходил в себя, в состояние, сродни медитативному. Единственное отличие — он не просто абстрагировался от сиюминутного мира. Он настроил свои рецепторы на восприятие иных сигналов, в обычной жизни неощутимых.

Над парком Бют-Шомон синевой разлился ми-минор. Его любимая тональность. Картина в его воображении потеряла свои истинные краски, и его музыка погрузила мир в синие тона. Словно перед рассветом, когда у горизонта небо было уже ярко-бирюзовым, а над крышей ротонды царила тёмная ночь, неохотно уступая свои права дню. И между этими крайностями, между днём и ночью рождался ми-минор — тональность глубоких оттенков синего. Сапфировый цвет, граничащий с чёрным, прокрался под лепестки каменных цветов наверху колонн; он спрятал дорожки, оставив лишь причудливые очертания крыш и деревьев; всепоглощающая, тягучая синева казалась Луке осязаемой. Ему казалось, что если окутать ей какой-либо образ, он поможет увидеть душу другого. Самое главное в ней, без прикрас.

Он далеко не в первый раз вот так сидел в Бельведере Сибиллы. В его памяти настолько надёжно отпечатались и цветы, украшающие колонны, и каждое серое вкрапление в потемневшем и пожелтевшем от времени камне, и тонкая тёмная чугунная ограда, обжигающая руки холодом по утрам — настолько, что Лука сейчас видел это с предельной ясностью. Он представил себе раскидистые деревья, склонившиеся над рекой, которая омывала скалы; представил розовые цветы на ветвях, ради которых туристы приходили сюда толпами; а за зелёным полукругом — старинные дома, и очертания крыши каждого из них он знал наизусть.

Он прочувствовал всем телом каждое дуновение ветра, качающего листву, каждый голос откуда-то снизу. Он почувствовал ветром себя самого, и его тело, его руки, перебирающие струны, казались чем-то отдельным от него; сам Лука духом парил над городом, переливающимся тридцатью оттенками синего, названиям которых пыталась учить его Маринетт: кобальт, ультрамарин, морской и прусский голубой…

Он сам стал музыкой. Частичкой Вечности.

«Интересно, происходит ли с Маринетт что-то похожее, когда она рисует? Ощущает ли себя причастной к чему-то необъяснимому, сверхъестественному — не чувствует ли, что кто-то или что-то диктует ей последовательность штрихов, как мне — последовательность нот, и не ощущает ли она, что ей позволяют прикоснуться к самым основам мира? Может ли она понять это чувство, ради которого я играю?

Маринетт… Розовые бриджи, розовая сумочка, розовая комната… Тёплый, нежный и глубокий цвет, с которым связали всё самое романтичное и непосредственное в мире.

Даже сейчас думаю о ней. Даже в такой момент, когда я растворился в музыке, её образ растворился во времени и пространстве вместе со мной. Наверное, она просто вдруг стала неотъемлемой частью меня. Наверное, я уже просто не могу без неё.»


И когда Лука признал это и действительно позволил тёплому, очаровательному, любимому образу Маринетт раствориться в воздухе вместе с ним, мир действительно начал меняться, окрашиваясь… в пурпурный. Оттенки фиолетового от нежно-розового до глубокого индиго, которые так часто встречались на улицах Парижа в апреле, ради которых именно в это время съезжаются романтики со всего мира, не сменили, а углубили синеву. Его мелодия плавно перешла в волшебную тональность, всю глубину которой он прочувствовал впервые — ля-бемоль мажор. Пурпурный ля-бемоль мажор. Тёплый, согревающий, дарящий надежду, словно лучик света во тьме.

И дымчато-пурпурный образ девушки раз и навсегда поселился во внутреннем мире Луки, сопровождая его во всех музыкальных полётах. Светящийся силуэт — воплощение внутреннего света Маринетт, который никогда не иссякнет. И его присутствие здесь казалось естественным, словно Лука нашёл недостающую частичку себя самого. Или же дело было в том, что он сразу понял девушку. Не зная ещё её фамилии, адреса — всей этой шелухи, по которой глупые люди судят о степени своего знакомства с человеком — он понял её. Её душу. Сначала понял её эмоции, когда она понурила голову из-за его насмешливого приветствия; потом, когда увидел рисунки в её скетчбуке, по формуле штрихов, по палитре красок, по всем этим микроскопическим мелочам, которые отличают два одинаковых пейзажа, написанные разными людьми, он понял самое главное — то, как она смотрит на мир. Уловил изгибы в призме её понимания жизни, так удивительно похожие на его.

— Вау…

Он резко открыл глаза.

Снова женский голос вырвал Луку из своего мира. Он не сразу вспомнил, где и почему находится — ему требовалось некоторое время, чтобы восстановить связь с реальностью. И понять, что на сей раз голос принадлежит нужной девушке.

Маринетт стояла, прислонившись к перегородке между двумя колоннами ротонды, прямо перед ним и смотрела на него снизу вверх испуганными глазами. Нижнюю часть лица она закрыла скетчбуком.

— П-прости, по-по-пожалуйста, я не хотела тебя распугать, то есть, отпугать, то есть, отвлечь, д-да-да-да, отвлечь, — затараторила она, зажмурила глаза и подняла скетчбук выше, спрятав даже чёлку.

На ней была кружевная блузка цвета дымчатой розы и джинсовые короткие шорты, которые тоже приобрели какой-то розоватый оттенок. Наверное, этому виной…

И тут Лука, до сих пор видящий только Маринетт, наконец заметил небо и вообще внешний мир, раскинувшийся за её спиной. Мир, покрытый пурпурной дымкой ля-бемоля — но не в воображении Луки, а наяву. Маджентовым переливались облака на небе цвета индиго, слабые фиолетовые тени не скрывали полностью погрешности в форме, как синий, но превращали их в дополнительные очаровательные черты. И этот фиолетовый мир, в центре которого стояла Маринетт, робко и виновато выглядывающая из-за своего альбома, с пурпурными бликами в глазах, сносил Луке крышу, сводил его с ума своей насыщенностью красок, всей тысячей своих оттенков.

Лука хотел бы объяснить это тем, что Маринетт художница, вот и научила его различать и называть оттенки и тона. А то, что можешь назвать и объяснить, видишь намного ярче. Но отпираться уже бессмысленно.

— Прости. Я правда не хотела тебя отвлекать, — она наконец убрала свой скетчбук от лица, позволяя розоватым лучам его коснуться, — ты был так увлечён музыкой. И это было, — Маринетт посмотрела Луке в глаза, — очень красиво.

— Нет, — Лука наконец вернул себе способность говорить, — очень красивая здесь ты. Тебе идёт розовый. — И он с улыбкой добавил, когда заметил лёгкий румянец на её щеках: — Особенно, когда смущаешься.

«Я не хочу без неё, » — аксиомой прозвучало в голове Луки.

Он слишком полюбил мир, увиденный через пурпурную призму ля-бемоля.
Примечания:
[1] Вы в порядке? (англ.)
[2] Да... Да, спасибо! (переходит с родного французского на английский. из-за волнения, наверное))
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык: