Пролог.
Никос Казандзакис
***
Бледная кожа впалой щеки отражалась в увеличивающем настольном зеркале размером не больше мужской ладони. Пришедшая из ниоткуда горечь во рту ощущалась неприятным и мерзким осадком. Смотрящие в разные стороны глаза начинали щипать и болеть от того, что давно не закрывались. В комнате была абсолютная тишина, которую нарушало лишь дыхание мужчины и сбивчивые мысли, к которым он не привык спустя столько лет. Почему-то именно сейчас, возможно, из-за стоящей рядом чашки с пародией на глинтвейн, он вспомнил, как слабый запах пряного имбиря, корицы и горького черного чая создавали в одной забегаловке ощущение какого-то приятного уюта и вместе с тем летящего камня, который в конечном счете обязательно прилетит тебе в лицо. Кафе "Пустошь". Каждый раз, когда он вспоминает название этого места, из гортани вылетает то ли истеричный, то ли сумасшедший смешок. В грязном кирпичном здании забегаловки были старые железные арочные двери, грубые, как канализационные решетки, которые, как ему казалось, стояли там вечность. Окружение, в котором он был вынужден существовать, казалось большой и невеселой иронией. Впрочем, как и старый мужчина, с которым удалось иметь честь общаться “чужаку”. Старик имел длинную бороду, привычку подсаживаться к любому, кто сидит за столиками у окна, выпивать имбирный чай каждую среду, рассказывать чудные истории или просто вести монолог, почему-то очень неожиданно рожденный в голове у пожилого человека. Монолог, потому что он никогда не вступал в диалог с этим старикашкой, который носил на шее кулон с чертовой черепахой.— Не люблю зеркала, знаете, мистер... — сухие старческие губы, казалось, сейчас рассыпятся от любого дуновения ветра. Старик сделал глоток горячего черного чая и посмотрел на визитку, лежащую на столе, — Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, мистер Грей, что важно, не на себя, а на окружение слишком долго, то у меня появляется чувство, будто я вылетаю из тела. А тело само обводится черно-желтой полоской. Нет, не так... Я как будто сплю. Да, так будет правильнее, — губы пожилого человека дрогнули в легкой улыбке, — Ощущение такое необычное — ты отводишь взгляд от зеркала, и всё вокруг кажется сном или фильмом, который ты смотришь через какие-то странные очки. Всё становится будто фальшивым. И только смотря в зеркало тебе кажется, что ты не спишь, а живешь. Зеркало будто забирает у меня чувство и осознание жизни. Ты не отличаешь реальность от сна. Да, не люблю я зеркала, мистер Грей.
Взгляд мужчины упал на визитку возле зеркала.«Роберт Грей...»: усмехнулся сам в своей голове мужчина, переведя взгляд на свое отражение. Когда произошел тот момент, когда он окончательно присвоил это человеческое имя себе? Сколько уже прошло с того дня: год, два, пять, десять? Понятие времени никогда не касалось его так сильно, как сейчас. Очередное осознание того, кем он является, отдалось ломотой в груди. Ломотой. В. Груди. Это действие, совершенное на поводу собственных эмоций вызвало отвращение к самому себе, которое выплеснулось лишь в два слова: «Какое ничтожество...»— Недавно, дня так три-четыре назад, ко мне прибежал мальчонка. Маленький такой, метр двадцать, не больше. Так этот юнец начал срывать яблоки с дерева, которое посадила когда-то моя покойная жена – Мария. Прелестная женщина, верьте. Он увидел меня, засмеялся и дальше рвать, поганец… Но то дети, ладно, — пожилой человек махнул рукой и глухо посмеялся, — возраст шальной, сам был бесом, — Старик нахмурился и почесал чахлыми пальцами запутанную бороду — Только вот, мистер Грей, яблоки из моего сада потом рвали уже не дети… Нет твари хуже человека, человека осознанного и выросшего, мистер Грей, уж вам ли, образованному человеку, не знать...
Когда-то летевшие по ветру тихой колыбелью слова старика теперь звучали громким маршем в голове Роберта. Его губы поджались в тонкую линию, он не смог сдержать очередной порыв эмоций и взял зеркало. Одна секунда и блестящий предмет ударился о поверхность темного стола, покрываясь глубокими трещинами. Мужчина резко встал и скинул разбитое зеркало на пол. Стекло откололось и крупной серебряной крошкой посыпалось на пол. Ярость жидким бурлящим металлом растекалась по всему телу Роберта. Когда-то его верный проводник и товарищ — зеркало, теперь стало оковами для него. И сейчас на его теле были зеркальные браслеты, которые были повернуты отражающей частью к коже и не давали менять Роберту форму. Свет, который был естеством Оно, вечно отражался изнутри в зеркалах, и это не давало Оно уйти. Разбить их не получалось, как Роберт не старался. Понимание того, что ты можешь думать, совершать действия и чувствовать, но сделать ничего с этим не можешь — было настоящей пыткой. Человеческая форма прижилась к его разуму и теперь только одна вещь могла помочь выбраться ему. Закрытые доселе чувства и эмоции вспыхивали в нем один за другим ярким и бурным пламенем, который сжигал его изнутри. Злость сменилась жгучими, ранее неизведанными чувствами задетой гордости, огорчения и бессилия. И именно эти ощущения и были настоящим наказанием за... За что? За удовлетворение жизненно-необходимых потребностей, пусть и жестоких? А чем они лучше? А от кого? От кучки людей, которые смогли заковать его в ментальную зеркальную тюрьму и отправить из своего мира в другой лишь своей верой и желанием, даже не подозревая об этом. Они думали, что убили его, как обычное животное, загнав в угол, с презрением смотря на одну из физических оболочек Оно. Мужчина встряхнул головой, схватил старое потрепанное пальто и вышел из места, которое теперь именовалось его «домом». Адский котел не был отлит, а ад не был сотворен. Оно действительно исчезло из их мира, оставив после себя засыпанные землей трупы с недрах Дерри. Желание о наказании и возмездии было так велико, что сохранило свою силу в мире, где оказалось Оно в человеческом облике.— Думали ли вы о том, какого быть волком, которого убили овцы? — Старик поставил чашку на блюдце и вздохнул, — Вероятно, ужасно. Волк ведь всяко умнее, чем овца. Точно так же и с теми путешественниками, которых убили аборигены. Если бы они притворились дикарями, пошли на уступки, а может бы сразу убили бы их, то, возможно, их сердца бы не пронзили каменные копья. Но человек не сможет жить среди дикарей в их шкуре, оставаясь разумным. Дикарь должен думать, что ты тоже дикарь. Иначе, либо ты убиваешь их, либо они тебя, законы природы никто не отменял, мистер Грей. Ты подчиняешься среде, в которой обитаешь.
Роберт сел в машину, укрываясь от сильного холодного вечернего дождя, в очередной раз подумав, что теперь, чтобы оказаться в каком-нибудь месте, ему приходилось пользоваться ногами или транспортом. Машина тронулась, проносясь по улицам небольшого и тихого городка.— Многие люди имеют вредную привычку сетовать на судьбу за всё, что с ними происходит. Глупцы, не правда ли? — Старик посмеялся и взглянул на часы, висевшие над вазой с искусственными цветами, — Но жизнь — игральные кости: ты не знаешь, что выпадет на этот раз. Может быть, судьба хотела дать тебе цветок, но подул ветер и сдул все лепестки на нем, оставляя лишь стебель. А может, она уже протягивала тебе лишь огрызок, когда-то называвшийся кенийской розой.
Машина резко остановилась. Детский крик, а затем хрипение вывело Грея из небольшого транса, и мужчина выглянул из окна транспорта, чтобы убедится в истинности увиденного. Нервная усмешка дрогнула на губах, и смех сам вырвался наружу. «Нашел...»: с такой мыслью мужчина нажал на педаль, объехал ребенка и быстро устремился вдаль. В этом мире он не сможет просто так остаться безнаказанным. Много мыслей крутилось в его голове, но лишь одна была самой ясной и затмевала все остальные.— Иногда есть то, что изменить слишком тяжело, мистер Грей. Всему есть цена, а цена перемен — огромная. Но, несмотря на это, люди соглашаются платить её. Судьба — вещь, имеющая очень специфическое чувство юмора, — старое кресло неприятно скрипнуло, когда старик поднимал свое тело с него. Он оставил грязные и помятые пять долларов и по-доброму улыбнулся мужчине, который даже не смотрел в его сторону, — Неспокойное нынче время, хотя, когда оно было на моем веку спокойным… А когда будет? Черт его знает. Спасибо вам за компанию. Доброй ночи, мистер Грей... Сегодня передают ливень, будьте аккуратнее у водостоков.
Уголок губ пополз вверх. Телефон в кармане завибрировал, а через секунду был уже у уха мужчины. — Роберт Грей, детский психолог, слушаю. А, здравствуйте, миссис Денбро. Как прошел переезд? Как там Билли? Уже нашел себе компанию?
