Aurantium genus 16

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Hagane no Renkinjutsushi

Пэйринг и персонажи:
Рой Мустанг/Фрэнк Арчер
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Драббл, 23 страницы, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Hurt/Comfort Ангст Драма Любовь/Ненависть ООС Психология Смерть второстепенных персонажей Эксперимент Элементы гета Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
- Что это такое, чёрт подери?
- Апельсины.

Посвящение:
Рою, тому самому, у которого день рождения был только что, потому что он когда-то возмутился, что нет ни одной работы по пейрингу (на русскоязычном фб).

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Вообще это чистой воды эксперимент. Автор рылся на иностранном фикбуке, наткнулся на работку по этому странному (оос влепил за это, пожалуй) пейрингу, показалось забавным. К тому же, это своего рода подарок одному товарищу, да простит он меня, грешного.
22 апреля 2018, 00:11
Примечания:
Вот не надо только потом в комментах орать про никанон - я всех предупредил еще в шапке.
      — Что это такое, черт подери?       — Апельсины.       Губы Мустанга брезгливо кривятся сами собой от накатившей неприязни. Кроме раздражения в темных омутах глаз виднеется почти по-детски наивное разочарование — нежданный посетитель, взявший привычку появляться на пороге военного госпиталя каждый божий день, стоит у двери абсолютно прямой и сдержанный, в аскетичном черном пальто, накинутым на плечи поверх наглухо застегнутого кителя и с бумажным пакетом из ближайшей бакалейной лавки подмышкой. Его длинные бледные пальцы туго переплетаются в замок, напоминая сцепленные вместе паучьи лапы.       От холодного немигающего взгляда, сосредоточенного на слегка одутловатом после дневного сна лице, алхимику хочется взвыть: а еще лучше — запустить в статную фигуру сослуживца костылем, так удобно подвернувшимся под руку.       Рой Мустанг давно уже мог бы привыкнуть к столь частым визитам полковника, но все равно злится, не стесняясь выражений, пока рядом нет Элизабет.       — У меня аллергия, — голос кажется усталым от того, как часто, изо дня в день, алхимик повторяет это, но так и не может решить, на что именно у него аллергия: на апельсины или же самого Арчера, как обычно вздергивающего темные брови с едва ощутимой насмешкой.       — В следующий раз будут яблоки.       Впрочем, Мустанг знает наперед, что обещанных яблок ему не дождаться: их всегда приносит Хоукай — за что он мысленно благодарит небеса и бога, в которого не верит — в руках Фрэнка все такой же ненавистный бумажный пакет, доверху наполненный треклятыми апельсинами.       Рой не знает, кого ненавидит больше — Арчера или себя, за то, что не прогоняет его, на горе медсестрам, вынужденным собственноручно очищать фрукты от плотной кожуры, из чистого упрямства съедая все до последней дольки, давясь и скаля от отвращения зубы, прежде чем приходит Риза.       Забывая о старой неприязни, назойливо засевшей в сердце отравленной иглой, Мустанг с облегчением вздыхает каждый раз: застань лейтенант извечного визитера своего начальника — скандала было бы не избежать.

***

      Рой лежит здесь без малого месяц. Он учится вынужденно терпеть: уколы, причитания персонала, возню, сочувствие, вперемешку с жалостью, которым блестят глаза коллег, изредка заглядывающих к нему на пару минут. И в частности — печальные, поддернутые молчаливой тоской карие очи старшего лейтенанта Ризы, после взгляда в которые ощущение остается таким, будто он проглатывает ежедневно литр ледяной воды залпом.       Рой давно решает для себя, что сумеет устоять на ногах без помощи чужих рук, но теперь чужие руки везде — там, где он не хочет их видеть от слова «совсем». Они кормят его, как немощного старика или капризного ребенка, с ложечки; они купают его, водят в процедурные кабинеты, ставят капельницы и прикрепляют дотошные катетеры к синюшным без того запястьям. Руки Хоукай нарезают для него аккуратно дольки переспелого немного яблока, отдающего на вкус забродившим домашним компотом — он все равно ест, неохотно отводя взгляд уцелевшего глаза в пол, не сетуя, не ворча. Она уходила, всегда сохраняя строгое молчание, и в карих глазах все равно сверкала непрошеная ревность.       Прежний Рой — лишь в воспоминаниях, затертых, как старая хлопковая ткань ношеной рубашки. Прежний — яро отрицающий все то, что ломает его воздушные замки, отстроенные свыше этого мира, полного несправедливости вперемешку с болью, теперешний — вяло возмущается, и, увы, не всегда вслух.       Теперешний — обросший щетиной, растрепанный, страшно исхудавший, и глазная повязка, нелепым пятном закрывающая половину лица, выглядит больше убогой, чем уместной для него.       На него смотрят не так, как смотрели прежде, и, должно быть, потому, Мустанг сумел смириться с присутствием Арчера — тот не жалеет его ни капли.       Арчер смотрит свысока, и сейчас проходит уверенным строевым шагом, так, что подошва сапог противно скрипит по полу. Равнодушные глаза сверкают лукавством, пока он рассматривает помещение, запоминая все, вплоть до расположения личных вещей на маленькой прикроватной тумбочке.       И от того, наверное, немного тошно осознавать, что самым терпимым из окружения друзей, готовых кинуться на помощь, становится его извечный враг — человек, готовый продавать и предавать, идти по трупам товарищей ради достижения своих целей.       Рой Мустанг ненавидит его всеми фибрами души, и вовсе не за апельсины, набившие оскомину, составляющие добрую треть скудного рациона алхимика.        За холод и равнодушие, приземленную любовь к насилию, за которой слишком сложно, непомерно трудно углядеть хоть крупицу того светлого — что делает человека человеком.       Ненавидит за то, что так и не решается прогнать: смотрит в голубые глаза человека, чуть не убившего его из-за одной лишь жажды войны.       Фрэнк Арчер никогда не приходит с пустыми руками, а иногда садится напротив и смотрит — впивается таким долгим взглядом, где Мустанг никогда не увидит ничего, кроме мертвого отчужденного спокойствия. От него хочется спрятаться в таком момент, а еще больше — изучить, разобрать на части, разбить плотную корку вечного льда, забраться непослушными пальцами в зияющую пучину, в поисках того, что — как казалось Мустангу — давно уже не бьется в застывшей груди.

***

      Когда приходит сиделка, нанятая лечащим врачом — Рою Мустангу стыдно, каждый раз, как в первый: натянутая жеманная улыбка, от которой сводит зубы, поднос в пухлых маленьких ладонях и больничные белые туфли с невысоким каблуком, отстукивающие своеобразный ритм. Она всегда глуповато смеется, говорит с ним, будто с маленьким ребенком, от чего овсянка, которую Рой не может терпеть с далёких воспоминаний о детстве, кажется ещё более мерзкой.       От неизбежности быть накормленным не спасает присутствие Арчера, вдруг подходящего беззвучно сзади к миловидной даме — он берет поднос с тарелками из ее рук, чтобы в следующее мгновение ровным, на удивление вежливым для чопорного солдата голосом заверить:       — Позвольте мне.       Не спрашивает — утверждает.       Ещё ни разу больничный персонал не посмел возразить полковнику, подсаживающемуся неприлично близко к своему давнему врагу; пока он ставит на свои худые колени поднос, Мустанг непроизвольно сглатывает — чувствует себя капризным мальчиком, но почему-то не решается спросить — какого чёрта.       Какого чёрта с ним возится он, будто с маленьким ребёнком, даже сейчас — кормит сваренной на воде пресноватой кашей, не разрывая ни на миг зрительного контакта между их глазами: угольно-черными, вечно недоумевающими, как у молодого, загнанного в угол кадета и голубыми, промерзшими насквозь, как вода в заброшенном посреди зимы колодце.       Из рук ненавистного Арчера, которые хочется время от времени то переломать, то просто очень долго держать в своих, Мустанг съедает всё без остатка, сохраняя гнетущее молчание — полковник не возражает, потому молчит тоже, привыкший подолгу, не мигая, смотреть в лицо тому, в кого выпустил некогда целую обойму.

***

      Подолгу, оставаясь иногда один, в почти болезненном ожидании новой встречи, Рой Мустанг думает о том, что начинает понимать Фрэнка Арчера, как никто другой.       В те моменты, когда тот рассеянно ставит поднос обратно, иногда — будто бы нарочно — касаясь края чужого одеяла озябшим запястьем. За те несколько недель, что он здесь, Огненный алхимик привыкает к этим рукам, потому апельсины — на этот раз почищенные Арчером заранее — съедает с ощущением вставшего предательски кома в горле от грызущей вины.       Виноватым он ощущает себя невольно каждый раз, когда садится на кровати не без чужой помощи, до последнего упрямо отодвигая от себя поставленные с кроватью рядом костыли: полковник Арчер не кидается помогать, но с готовностью подставляет плечо — его голос по-прежнему насмешливо холоден:       — Тебе невероятно повезло, что ты остался жив. Покушение на фюрера в его же резиденции заслуживает смертной казни.       За всё прошедшее здесь время он впервые заговорил об этом так, как сейчас — прямо, не переводя темы на что-то повседневное, вроде погоды, и именно в этот момент Рой нервничает как никогда сильно: он знает в точности, что именно имеет ввиду Арчер.       ≪Тебе невероятно повезло, что ты остался жив≫       И дело вовсе не в убийстве Кинга Брэдли.       На немой вопрос, отразившийся в чёрных глазах алхимика, полковник только глухо коротко смеётся, вновь поправляя край больничного одеяла.

***

      Проходит месяц, проведённый в военном госпитале, прежде чем Рою Мустангу разрешают самостоятельно вставать с кровати. Его глаз, чудом оставшийся целым, по-прежнему немного слепит ноябрьское солнце — тёмная повязка, закрывающая половину осунувшегося лица, придаёт ему усталый вид, как и трость в правой руке, на которую бригадный генерал опирается то и дело, шаркая по тротуару тяжело заживающей ногой.       На этот раз Элизабет не навещает его сама: о выписке Огненного алхимика не знает никто из его подчинённых, разбросанных теперь по разным отделам. Ему ужасно повезло, что нынешняя власть оказалась куда лояльнее к государственному изменнику, позволив ему остаться в армии уже в звании капрала.       Для того, кто когда-то грезил мечтами о фюрерском кресле — такая милость со стороны канцлера Аместриса кажется зловредной насмешкой.       — Мустанг, — кличет кто-то позади, так, что алхимик невольно поворачивает голову: усталый взгляд, заплывший от попадающих на скулы капель дождя натыкается на смутно знакомые черты бледного лица.       Всё то же черное пальто и бумажный пакет подмышкой. Поджатые губы кривит однобокая улыбка — впервые за долгое время лишенная насмешливой уверенности.       Рой может поклясться, что чует на расстоянии пяти метров запах спелых апельсинов.       От влажных улиц веет небывалым спокойствием — тем самым, которого так предательски не хватало в послевоенное время: Рой невольно думает, что Арчеру, хлебнувшему лиха сполна в восточном регионе, тишина, повисшая между ними сейчас, необходима, как воздух.       Прервать постылое молчание — как противное богу преступление, но Мустанг, благо, не верит ни в какого бога.       Он идёт за странным человеком, задерживает свой взгляд — невольно — на серебристой нити подкрадывающейся седины в тёмных волосах; вспоминает с почти болезненной нежностью Ризу Хоукай, спасшую его, такую же смиренно тихую, когда впереди мелькают очертания городского кладбища.       И Рой Мустанг, поддавшись ледяному дуновению ветра, шагает вперед смелее — как его спутник — замирает на пороге, всего лишь на мгновение, показавшееся вечностью.

***

      Безымянная могила, вся поросшая травой, выглядит неухоженной — неуместной среди тех, где стоят цветущие букеты и выбиты последние слова на мраморном камне. Кругом ни души, и пока полковник оставляет свою ношу подле холодного изваяния, в голове Мустанга проносится почти безумная мысль:       ≪Могила принадлежит Кимбли, погибшему в столь коротком, позорном сражении в Лиоре≫       У него возникает ощущение дежавю при виде одинокого памятника и застывшей над ней фигурой, облаченной в военную форму: Рой Мустанг до сих пор помнит Элизабетт, непоколебимо ровную, достойную и скорбную, с маленьким букетом белых лилий, чьё плечо он сжимал неуверенно застывшими от холода пальцами.       И он позволяет себе, спустя всего лишь минуту, потянуться к худому, сведенному судорогой угловатому плечу напротив, крепко сжимая горячей ладонью. Накрывает почти полностью — чужая дрожь пронзает запястья даже сквозь плотную кашемировую ткань.       Наверное — думает Мустанг с легким сомнением — вырвется сейчас, скажет что-нибудь язвительное и уйдёт, как и положено заклятому врагу.       Арчер не уходит вопреки всем вставшим поперек горла ожиданиям.       И нет ничего сложного в том, чтобы просто повторить смутно знакомые движения, продолжая сохранять молчание, будто самое дорогое, самое светлое, что осталось в их постылых жизнях.       Сейчас ни к чему эти громкие слова, как и много лет назад.

***

      За окном сиротливо моросит дождь, барабанит пыльное стекло исхудавшими, как у скелета, пальцами, требует распахнуть настежь форточку. Рой сидит за старым кухонным столом, оглаживает ладонью небрежно выбритую щеку и вздыхает тяжело — укалывается о грубую щетину и вспоминает с легким смешком самого себя много лет тому назад: на этом самом месте, с бокалом дешевого виски в руках.       Врачи рекомендуют ему сбалансированное питание, чтобы поскорее восстановить истощенный после многочисленных капельниц организм, и будь сейчас жив Хьюз — Рой ничуть не удивился бы, обнаружив напротив себя плетенную корзинку, полную разложенных аккуратно контейнеров с тёплой домашней едой.       Но так как Маэс Хьюз мертв, напротив — бутылка виски, стеклянная пепельница, с тлеющим в ней окурком и поставленный на столешницу локоть непрошеного гостя.       Если бы сейчас был жив Кимбли — Фрэнк Арчер очень удивился бы, обнаружив себя, погруженного в мрачное молчание, за кухонным столом в квартире давнего врага. Очередная сигарета, зажатая между его тонких пальцев, испускает струи сизого дыма, уходящие куда-то вверх: запах наполняет помещение стремительно, и Мустангу еще сильнее хочется открыть окно, чтобы вдохнуть без отвращения полной грудью.       — Почему? — он наконец-то позволяет себе нарушить воцарившуюся в комнате тишину, отставляя от себя недопитый бокал. Этот вопрос давно волнует Роя, не даёт уснуть ночами в этих одиноких стенах, когда напротив него, прикорнув в потрепанном стеганом кресле, не дремлет рассеянно полковник — не сопит тихо носом, изогнув неестественно бледную бескровную шею, будто специально выглядывающую из-под расстегнутого воротника форменной куртки.       От него, как и тогда, пахнет дурацким апельсиновым ликёром и табачным дымом: для Мустанга, выпавшего из реальности, этот запах вяжется с надоевшей до смерти больницей, а немигающий, будто змеиный, взгляд голубых глаз давно набил оскомину.       В них по-прежнему не меняется ничего, даже когда игнорировать заданный вопрос становится неприличным — Арчер вовсе не хочет ничего отвечать ему, противоречит тем самым собственному принципу всегда говорить прямо, не скрывая. Холодные тонкие губы кривит привычная ухмылка, после чего он снова затягивается дымом, выдыхая шумно перед собой.       Несмотря на то, что Мустанг задает этот вопрос уже четвёртый раз с тех пор, как он покидает здание лечебницы, он позволяет ненавистному полковнику снова выскользнуть из душного плена маленькой кухни и рухнуть утомленно в побитое молью кресло.

***

      — Сколько вы были с Кимбли вместе?       Лежащий на изрядно помятых простынях, он смотрит рассеянно, будто в первый раз, приподнявшись на согнутом локте правой руки. Взгляд Арчера — острый, почти насмешливый, прежде чем он закидывает не слишком изящно ладони за голову, кинув в стоящую на тумбочке чашку догорающий бычок.       Подобные вопросы, в отличие от причин, по которым полковник до сих пор остается подле Мустанга, он никогда не оставляет без внимания.       — Полгода, может больше, — он прикрывает лениво свинцовые веки и потягивается на жестком матраце до хруста отекшей изрядно спины, — Прямо после инцидента в Южном штабе.       Угольно-чёрные брови мужчины хмурятся от такого уточнения, и он спешит уткнуться взглядом в поддетые серебристой сединой виски своего собеседника, мысленно даёт себе пощечину, но продолжает испытывать его пристальным взглядом — Арчер позволяет себе курить в чужой постели даже во время таких странных разговоров, чем бесит Мустанга как никогда сильно.       Невольно, заставляя что-то сдавленно ухнуть в животе, он вспоминает Ризу Хоукай — такую преданную ему, послушную и робкую, когда на них не смотрят посторонние. Вспоминает и вздыхает тяжко: она иногда звонит ему домой, интересуется его самочувствием, но никогда не приходит без спроса — он меньше всего на свете хочет, чтобы лейтенант увидела его, своего бывшего начальника, в таком состоянии.       Именно поэтому, когда затхлая палата с витающим запахом болезней остается позади, Рой Мустанг не чувствует отвращения, находясь в непосредственной близости от своего недоброжелателя — тот смотрит на него без сожаления, задумчиво касается обжигающе холодными кончиками бледных пальцев исхудавшей скулы, прямо под нелепым полотном глазной повязки и тянет вниз. Всматривается внимательно в пустеющее глазное гнездо, будто обожженное по краям.       Рой Мустанг злится на себя невольно, что не испытывает никаких угрызений совести — только неосознанную обиду, будто им пытаются прикрыть кровоточащую рану, заменить выбитую из механизма шестерёнку.       — И ты точно так же как и сейчас курил в одной с ним постели?       На сознательную дерзость, выплюнутую ему в лицо, Фрэнк Арчер впервые улыбается, тянется расслабленно и позволяет краю шерстяного одеяла сползти с обнаженного, покрытого сеточкой тонких шрамов плеча.       — Он курил, — поправляет сонно, прежде чем откинуться на старую перьевую подушку.

***

      Вторжение в чужую личную жизнь перестаёт казаться чем-то постыдным, когда не остаётся больше никого, с кем можно просто стоять часами на балконе и молчать так, как сейчас. За прошедший месяц, связав свою судьбу нитью отношений без обязательств с ненавистным офицером, Рой Мустанг едва ли может вспомнить самого себя хотя бы полгода назад: все, что было там — из другой, прошлой жизни, и вернуться к ней перестаёт быть возможным.       Без спросу, без разрешения, он вторгается туда, куда нельзя — он точно знает, как и почему Арчер принял решение вернуть Кимбли в армию, хоть и не понимает до конца.       — Он любил тебя? — спрашивает хрипловато Рой. Его лицо находится в неприличной близости от чужого лица, и, если бы полковник повернул голову вбок, они непременно столкнулись бы носами.       Вместо терпкого дыма вокруг них — красноватое свечение, ласкающее бледную болезненно кожу последними лучами закатного солнца: они смотрят на него всегда по-разному, но оба цепенеют, словно набрав воды в рот. Мустанг всегда любуется им и отчасти чувствует облегчение от того, что наступают долгожданные сумерки, Арчер — мрачнеет, облокачивается на деревянную раму ладонями, вспоминает охваченный пламенем Лиор, в котором гибнут безостановочно солдаты, посланные с его лёгкой руки.       От Кимбли не остаётся ни кусочка, чтобы закопать его под безымянным тёмным камнем.       — Любил, — голос не дрожит, и угадать, есть ли в нем хоть капля сомнений — невозможно.       Рой кивает молча, незаметно сгорбившись, так что кажется ниже на полголовы: спросить, любил ли Кимбли Арчер, у него не хватает ни смелости, ни сил.       — Любил, — зачем-то повторяет он, запуская пятерню в отливающие сталью, растрепанные непривычно волосы. Это вводит Огненного алхимика в некоторое замешательство, и он силится понять, был ли это ответ на его незаданный вопрос или же нечто другое.       Когда последний луч скрывается за горизонтом пыльных городских зданий, на вытянутом угловатом лице мелькает уловимая едва насмешка, с которой Арчер подается чуть вперед и утыкается — дразнит кончиком длинного прямого носа чужой висок, прежде чем, выпрямившись, потянуться за забытой в кармане пачкой сигарет.       Вопреки собственному упрямству, Рой совсем не злится. Он протягивает ладонь вперёд выжидающе — закуривает вместе с ним, растворяясь в сизом дыму и не ощущая больше себя самим собой.

***

      Везение — это такая вещь, в которую Рой Мустанг никогда в жизни не поверил бы, и потому, уже третий раз подряд выигрывая у полковника в карты, без всякого сомнения задумывается о том, что Арчер поддаётся. Думает об этом до тех пор, пока вдруг не получает в конце партии погоны — шестерки, кинутые на пеструю ткань покрывала небрежной рукой.       — Ещё? — невозмутимо, с долей насмешки, тянет офицер, тасует игральные карты непринужденно и легко, будто всю свою жизнь посвятил им.       А Рой хмурится непонятно почему — его идеалистические принципы не признают фортуну. Он хочет думать, что проиграл лишь потому, что приложил недостаточно сил: закон равноценного обмена преследует его даже вне армии, которая, вне всяких сомнений, воздаёт лишь за прилежность.       Рой качает головой, понимает — недостаточно иметь козырь в рукаве, чтобы обеспечить себе победу.       — Как хочешь.       Глядя, как пожимает Фрэнк безразлично плечами, Рой готов поклясться — ему почти что жаль. То, что невозможно прочитать по застывшим, будто кромка ледяной воды, глазам — лежит под худощавыми ладонями, ломкими пальцами, поджатой нижней губой. Везение — такая вещь, с которой он почти уже смиряется, но по-прежнему ненавидит: действует напролом, не жалея ни себя, ни подчинённых. Хочет обойти закон равноценного обмена, доказать, что достаточно силён для этого.       Невольно, поджимая ноги под себя, Рой Мустанг начинает понимать, почему так часто Арчер упоминает о везении.       Ему, государственному алхимику, просто повезло остаться в живых.       Не Кимбли и даже не Стальному, сгинувшему за вратами — ему, герою ишварской войны, выжившему практически случайно.       — Почему? — снова спрашивает он. Хмурит оставшийся глаз, обжигает нарочно грубые черты бледного лица напротив — ждёт ответа, словно приговор, — Почему ты промахнулся тогда? Пожалел?       Карты рассыпаются под тонкими пальцами, падают на покрывало рубашкой вверх — обычно избегающий таких вопросов, Арчер смотрит исподлобья застывше: его взгляд — начищенное до блеска лезвие, об которое весьма легко пораниться, если поймать неаккуратно. И Рой пока что не умеет — режется, но стискивает упрямо в огрубевшей, переставшей быть чувствительной ко всему ладони.       Он знает — Арчер видит его упрямство, застывает, как всегда, на месте, пытаясь жадно выцепить из него знакомые до боли черты.       На этот раз, что ничуть не удивляет Огненного алхимика, он вновь предпочитает промолчать. Рой знает, что полковник Арчер — опытный стрелок, и дело вовсе не в осечке.

***

      Потёртый от старости бордовый пиджак выглядит нелепо. Непонятно — чем обоснован выбор именно этого предмета гардероба, по виду несуразно широкого для фигуры самого Арчера, и тот выглядит почти довольным, когда накидывает грубую, неприятную на ощупь ткань на плечи Огненного. Ему неудобно до ужаса — он всячески ёжится, пытаясь выбраться из дурацких, длинных даже ему рукавов, но то, как смотрит полковник, по-детски трепетно замирая на месте, выбивает из колеи полностью.       В зеркале Рой видит себя, облаченного в бесформенный тёмно-красный мешок, от которого все ещё пахнет смесью дешевого одеколона, женских духов и терпкого виски. От ткани исходит запах другого, постороннего мужчины. На правом рукаве — обугленное пятно от сигаретного бычка.       Рой кутается неуверенно под оцепеневшим взглядом Фрэнка, впервые замечая, как тот улыбается болезненно уголком бескровных губ, словно рухнет вот-вот, подстреленный, на пол.       Обнимая полковника за плечи одной рукой, он сам не понимает, почему позволяет себе неуклюже играть чужую роль — это не кажется таким уж плохим, когда Арчер вдруг, словно выйдя из минутного своего помешательства, уверенно тянет лацкан на себя, бормоча на ухо:       — Тебе не идёт.       Вся его забота, когда он приходит в чужой дом, вытирая слой пыли влажной тряпкой со столешницы — отчаявшаяся; когда приносит апельсины, которые сам терпеть не может — Рой Мустанг почти что ощущает на своей коже эту потребность реализовывать весь свой потенциал, и позволяет, до последнего стараясь сохранить во всём этом самого себя.

***

      Он — не Кимбли.       Напиваясь до звёздочек перед глазами, упрямо заявляет Мустанг сам себе. Он тоже убивал, и его руки по локоть в крови — возможно, именно поэтому Арчера так влечёт к нему, когда он смотрит изучающе-холодно на его ладони, оценивающе касается кончиками холодных пальцев, облачённых в шёлк форменных перчаток.       Разумеется, всё это нужно лишь для того, чтобы сбежать от своего горя, заесть обиды, податься хоть куда-нибудь: Рой, пьяный до безобразия, не хочет быть похожим на Багрового.       Не хочет быть Багровым.       Когда появляется возможность, он сам говорит об этом Арчеру, лежащему уже привычно сбоку на широкой двухместной кровати — укалывается о полный молчаливого укора взгляд и уходит из квартиры, чтобы завалиться в первый попавшийся бар. Надраться до потери сознания не выходит — не вовремя проснувшаяся совесть колет где-то под ребром, просит вернуться домой.       Рой чувствует себя побитым и жалким, когда поднимается на ноги и берёт в охапку помятое пальто, вместе с ним выходя из заведения на улицу — лёгкие тут же обжигает прохладой наступающей зимы, так, что хочется вдыхать до боли глубоко, растворяться в этом полностью.       Не выходит.       — Какого чёрта, Мустанг?        Арчер появляется на удивление скоро, запыхавшийся и всклоченный, с расстегнутым воротником, нараспашку. Удивлённый, Рой Мустанг подходит ближе: будь полковнику всё равно на него — он бы не пришёл, не уставился бы волком, прищурив рассерженно льдисто-голубые глаза. Не схватил бы за рукав форменной куртки, потянув за собой, не помог бы дойти до дома, придерживая под локоть — Рой не хочет думать, что каждое движение Фрэнка давно заученно, проверено на ком-то, но не может, обмякая на середине пути и упираясь в стену сутулым плечом.       — Ты здесь, потому что беспокоишься обо мне, правда? Когда приходил в больницу, сейчас, — голос срывается позорно на придушенный шёпот, предательски дрожит, будто от озноба.       Сжимая крепко чужую ладонь — тёплую, влажную от волнения — Фрэнк не отвечает ничего, ведёт дальше, по ступенькам вверх, будто всё происходит так, как и должно быть. Его ничуть не смущает, кажется, ни пьяное дыхание, оседающее пылью на щеке, ни кислый, до боли знакомый запах, режущий глаза.       Наверное, он мог бы с лёгкостью, присущей командиру, ответить утвердительно — успокоить скупым прикосновением к плечу: ничего не стоит ведь солгать, пока Рой податливый и пьяный, глядящий сквозь мутную пелену, не понимая сам — зачем спрашивает, будто надоедливый ребёнок, одно и тоже. Почему надеется, до сих пор, что есть какой-то мост между ними — нечто правильное, какое и должно быть между двумя, потерявшими всё людьми.       Пока чужие руки ведут куда-то в сторону спальни — Рой Мустанг не может для себя решить, отчаявшись, что хуже: услышать отрицательный ответ или же не услышать вообще ничего. Назло, будто издеваясь намеренно, Фрэнк Арчер чаще всего молчит — говорит немного и по-солдатски сдержанно, словно военная муштра намертво въелась, вросла навсегда в его нутро.

***

      По утрам, собираясь на работу в штаб, они почти что не разговаривают друг с другом: сваренный в старой керамической турке кофе исправно греет ладони, но всё равно горчит, так что с непривычки Рой иногда добавляет — тайком — пару ложек сахара.       Обжегшийся неосторожно, он сгоряча ругается про себя и мысленно поражается тому, как же похож этот богомерзкий напиток на того, кто варит его исправно возле этой плиты каждый раз. Сосредоточенно хмурый, Арчер уже спустя минут десять меряет комнату ровными шагами, в отутюженной форме — не придерешься. Под его испытывающим колючим взглядом любая работа идёт нужным ходом, и Мустанг, поостыв, невольно задумывается о том, что ему не помешало бы в своё время это качество.       — Одевайся, опоздаешь, — чопорно, богомерзким приказным тоном.       Насмешливо щуря угольно-чёрные брови, Рой хочет заявить, что он выше — значительнее, как вспоминает с холодком, что он, в новом звании капрала, не имеет права смотреть свысока на него, носящего полковничьи погоны.       Как и в больнице, Рою отчего-то стыдно: полковник, горделивый до неисправимости, не кичится своим званием, относится к нему как к равному себе.       В этом — думает алхимик, запуская то и дело пятерню в непослушные вороные пряди — весь Фрэнк Арчер, не упускающий возможности цепляться за то, что безвозвратно утеряно. Он, должно быть, боится жить настоящим теперь.       — Не пойду, пока не допью, — вторит упрямо Мустанг, категорично закинув ногу на ногу и улыбается ехидно — ждёт ответную реакцию с ребяческим почти нетерпением.       Его упрямство раздражает, выводит Фрэнка из себя, и это почти осязаемо — так ново и необычно, что Рой жадно всматривается, забывая о собственных принципах, ловит крохи разгорающейся ярости. И всё равно, что они потухают тотчас, столкнувшись с непоколебимым холодом голубых, будто бы стеклянных, глаз.       Странное, почти мальчишеское желание вывести из себя: Огненный хочет увидеть хоть одну живую эмоцию, зацепить, изучить его.       Не выходит.       — Тогда я буду вынужден доложить фюреру, — и бровью не повёл, — Отчитать, если так угодно.       Мелькнувшую было радость будто смывают — сдирают с лица Мустанга. Он утыкается носом в кромку чашки, сопит от досады неразборчиво, так что выглядит беспомощным отчасти. Его влажные пальцы жадно цепляются в разогретый фарфор, царапают тупыми ногтями — напряжённый весь, как обиженный на неосмотрительность взрослого ребёнок.       В этот самый момент, наблюдая за тем, как натягивает неуклюже безнадежно помятые форменные брюки Рой Мустанг, полковник Арчер едва ли верит, что тот виновен в смерти диктатора Брэдли.

***

      Как же глупо — так опрометчиво кинуться к мисс Хоукай, застывшей каменным изваянием прямо посреди не пустого далеко коридора центрального штаба. Начать извиняться сбивчиво, вперемешку с не нужными никому оправданиями, разводить руками, коситься каждый раз за спину старшего лейтенанта — невольно — в ожидании поддержки.       Ему начинает казаться, что всё зря. Каждое слово, каждый нервный смешок, выдавленная болезненно улыбка — Риза сохраняет молчание, как настоящий солдат, но её губы синие от дрожи, лицо белее штукатурки на стенах.       Зря всё, что происходило между ними когда-то.       Пока напряжение растёт между ними, и пол штаба застывает поблизости с открытым ртом, Рой ненавидит себя, попавшего в такое глупое положение — за то, что позволил себе вольность явиться на работу вместе с Арчером, держащим сейчас в руках добрую пачку свежих отчётов. Он переводит взгляд — безразлично — в потолок, мысленно считает до десяти, прежде чем, подойдя ближе, взять крепко за плечо, успокоить.       И Мустанг смолкает тотчас. Ожидает, будто смертного приговора, всяческих обвинений — Ризе, думает он, есть за что его возненавидеть, плюнуть в лицо на глазах у всех.       Возможно, думает он, ссутулив плечи под прохладной ладонью сослуживца, она могла бы кинуться на Арчера, уложить на месте пулей, выпущенной в лоб из табельного пистолета — она не имеет права, и знает это, сжимая в кулаки свои маленькие ладони. Не смеет поднять руку на новое начальство, хотя помнит — не может простить выстрела в мужчину, ради которого обрекла свою жизнь служению, темно-синей форме и военному уставу, вызубренному мучительно за год в академии.       — Возвращайтесь на своё рабочее место, лейтенант, — невозмутимый и хмурый, он никогда не просит. Велит. Приказывает.       Рою почти больно смотреть ей вслед, отдающей напоследок честь и цедящей сквозь зубы своё «так точно», прежде чем развернуться, уйти вглубь под издевательский свист из толпы. Ему нужно работать тоже — покинуть штаб, вернуться в солдатский корпус, чтобы строить рекрутов. Навсегда и отныне, Огненный алхимик, герой ишварской войны — всего лишь пешка в руках офицерского состава, и даже Грумман, спасший его от смертной казни, не способен ничего изменить.       ≪Должно быть, Арчер прав, — вышагивает он по коридору, сопровождаемый до самого выхода полковником, — В том, что любая армия скрывает проступки.≫       И потеря звезд с погон, конечно же, всего лишь везение. Ничтожная плата за право оставаться живым в мире мёртвых надежд.

***

      ≪Жизнь прекрасна≫ — убеждал некогда прежний, безвозвратно утерянный Рой Мустанг с непреодолимой жаждой изменить, возвести стены до самых облаков, где каждый нашёл бы то, чего хочет в итоге. Без войны. Должно быть, это одна из основных причин, по которой он стремился, рвался непреклонно к фюрерскому креслу.       Когда он — теперь уже уставший от всего — рассказывает, делится своими мыслями на этот счёт с полковником, уединившись впервые на просторной кухне его немаленькой квартиры, тот скептически ухмыляется: не верит ни единому слову.       Сцепив в привычном для себя жесте длинные бледные пальцы, Фрэнк Арчер слушает внимательно, колкая улыбка клеймит тонкие губы — мир вовсе не таков, считает он, каким желает видеть его Мустанг.       — Твои стены не выстоят долго, — он критикует, смакует всё, что говорит негромко, как когда-то объяснял Кимбли, буквально разжёвывая, — Всё идеальное и правильное — хрупкое, его сломают и снесут, если ты не укрепишь его, не обеспечишь полную защиту. Сильный стержень — это хорошо, но его внешняя оболочка должна выстоять любой напор.       С нетерпением, Рою вдруг хочется резко возразить, оскорбиться — как поступил бы он, пожалуй, полгода, год назад. Сейчас он только хмурит сосредоточенно выразительные брови, приложив к губам палец: вопреки всем его суждениям о Фрэнке, он не может отрицать полностью его правоту.       Государство, о котором Огненный грезит — сильные, независимые от армии люди, готовые встать на ноги и раздавать, творить во благо тех, кого он любит. Идея захватнических войн кажется ему абсурдной, прямо как бокал с вином, стоящий чуть поодаль — бесполезным, терпким, сбивающим с толку.       — Ты не понимаешь, — устало вздыхает он, потирает после выбритую гладко щеку, — Страна не может опираться лишь на армию. Нельзя жить спокойно, постоянно убивая.       Когда-то, успевает подумать Мустанг, он сорвался — показал всем, что мир, будучи неидеальным, не устраивает его, бросившего мечту, цель, отдавшего всё ради того, что он считает правильным.       — Но армия важна, — Арчер вообще не привык уступать. Он угловатый и точный, настоящий солдат, воспитанный в семье военных, — Откуда ты будешь черпать ресурсы, силы для того, чтобы укреплять свою страну? На чём — скажи — она будет твердо стоять, защищая интересы тех, кто ждёт защиты у своего государства?       Арчер верит, что воздвигать крепость — надежнее, лучше — на обломках старого, чтобы не допустить ошибок больше. Он никогда не выступает против войн и насилия, против армии.       Счастье, по его мнению, вообще не может возникнуть просто так, если для этого не был разрушен чей-то дом.       — Скажи, — полковник требует, как обычно, в форме допроса, прерывает повисшее ненадолго молчание, — Неужели ты сожалеешь о вчерашнем инциденте с мисс Хоукай?       Рой по-прежнему молчит, вцепившись в ножку хрустального бокала побелевшими пальцами. Потеря звания, распад его команды, уход Ризы — и есть падение отстроенных им стен, за которыми он чувствовал комфорт и защищённость. Он едва ли понимает теперь, что именно на этих обломках — на разрушенных войной противоречий его разума — можно выстроить что-то ещё.       — Да.       Рой Мустанг видит, как смягчаются резкие черты чужого лица — уставшего тоже, осунувшегося. Как опускается презрительно вздернутый уголок губ и подрагивают пальцы, подливающие в опустевший бокал густеющее столовое вино.       Ему, сосредоточенному на собственном горе, иногда необходимо уверять себя каждый раз, что Арчер, твёрдо убежденный в том, что он сможет сжечь все оставшиеся позади мосты, не верит — боится в глубине души того, что происходит теперь.       Так же, как и он сам.

***

      Не хватает сил.       Катастрофически не хватает сил закончить работу, ноют отекшие с непривычки ноги, тянет простуженную на полигоне спину: Рой никогда не был полевым офицером, он работал в штабе последние десять лет, где большую часть его обязанностей выполняла послушная, преданная во всём Риза.       Но сейчас Ризы нет с ним рядом, и её не хватает тоже — теперь она совсем в другом месте, и, почему-то с горечью думает он, ей не приходится много возиться. Арчер ведь всё делает сам.       От осознания, что он ревнует — их обоих — застревает противный комок в горле, пока Рой застегивает неуклюже пальто, бредёт в сторону штаба, зная, что возвращаться домой теперь выше сил. Бесполезно идти туда, где всё не так — где пыльные гранённые бокалы неумолимо напоминают о другой, лучшей жизни, о почившем друге, о многочисленных любовницах, от которых у Мустанга не было отбоя в своё время.       Не сейчас.       Застёгивая лениво каждую пуговицу, вымученно и неохотно, Огненный алхимик запускает мозолистые ладони в карманы; пальцы обжигает холод знакомого до боли шёлка старых перчаток. Ведомый чувством ностальгии, он вытаскивает их бережно, долго рассматривает, закусив губу — сероватые под грязным смоляным светом жёлтой лампы, круг преобразования почти стёрт.       Он смотрит застывше, водя подрагивающими пальцами, а после хмурится — зло почти запихивает их, будто обвиняя во всем случившемся, в карман. Лучше было бы — для всех — если бы он никогда больше не пользовался ими.       С тех пор, как сгорел заживо Кинг Брэдли, Рой не позволял себе.       Путь до штаба он преодолевает быстро. Такси довозит прямо до дверей, и, выходя из авто, Мустанг бьётся рассеянно лбом — потолок непривычно низкий, в отличие от служебных машин. Терять минуты, рассекая двор неуверенными шагами, становится мучительно — по щекам бьёт холодный декабрьский дождь, и погода совсем не кажется зимней.       Преодолевая страх, ему хочется вдруг зайти за тяжёлые, недоступные ему больше дубовые двери — как раньше — снять нелепую повязку и кинуться стремглав к своему старому кабинету, устроиться поудобнее в мягком кресле, положить ладони на стол и долго глупо улыбаться.       Потерявший даже это неразумное счастье, Рой вдруг понимает, что именно чувствовал Фрэнк, когда сверкал безумными от жажды глазами — когда скрылся наверху, запирая его и Хоукай в сыром подвале вместе со стаей голодных химер.       Он и сам, признаться, хочет вцепиться сейчас — голодно, прямо клыками, как в первый день, когда увидел его, держащего пакет спелых апельсинов, в больнице.       — Мустанг, — слышит он и поворачивает голову, отряхивая влажные, прилипшие ко лбу редкие пряди.       Боится, ударившись в воспоминания, увидеть вновь тот безумный оскал, исказивший некрасивое худое лицо. Фрэнк Арчер устаёт не меньше, чем его сослуживец — ступает аккуратно, с трудом держа равновесие, чтобы не упасть, не окунуться по колено в глубокую лужу.       Когда Рой осмеливается наконец взглянуть, ему становится легче дышать — полковник утомлён, его черты кажутся мягче при тусклом свете уличных фонарей, а в руках, облачённых в ткань форменных перчаток, покоится классический зонт-трость.       Когда Арчер видит, как сглатывает напряжённо Рой, не отозвавшись на его приветствие, он открывает зонт — подходит ближе, укрывая его и себя от студёных капель, как это, наверное, сделала бы Элизабет Хоукай.       И хотя Рой понимает, что это вовсе не её рука обжигает его, беря под локоть, облегчение расползается по его коже спасительным теплом.

***

      — Она плакала, — хриплый от простуды голос заставляет Роя, держащего в руках чашку с горячим чаем невольно поёжиться.       Чужие слова ранят почему-то в самую грудь, выбивая из неё остатки воздуха — она никогда не позволяла себе подобного рядом с ним, и то, что это происходит теперь, кажется абсурдным до боли.       — Постоянно спрашивала про тебя, — осипший не вовремя, Арчер продолжает вещать, его ладони оглаживают кружку. По вечерам, в отличие от Роя, он по-прежнему предпочитает пить крепкий кофе.       В этот момент Рой чувствует, будто он — тяжело больной родственник на дрожащих от усталости руках Фрэнка Арчера. Тот ненавидит всё кругом, но упрямо тащит — в его глазах мутно от подскочившего давления, и они полны токсичных мыслей о несостоявшемся будущем, утерянном безвозвратно прошлом.       Тяжело поверить и самому Мустангу, что жизнь без твёрдой опоры под ногами возможна едва ли.       — Я долго не мог её успокоить, — продолжает тем временем полковник, не щадя его, не останавливаясь, — Отпустил домой пораньше, ей нужен отдых.       Ревность, вклинившаяся в грудь куском раскалённого добела металла, давит на Роя сверху — осознание, что Фрэнк, возможно, понимает и видит несколько больше, чем он сам способен понять. Осознание, что, может быть, Риза Хоукай, его лучшая подчинённая, достойна гораздо больше, чем он сам из себя представляет, игнорирующий обычно любые проявления тёплых чувств с её стороны. Признаться, она всегда нравилась ему. Нравится сейчас, выходя за рамки субординации, оставшаяся где-то позади, чья преданность дороже всего на свете.       Когда Рой воображает невольно, какие именно слова подбирает полковник, дабы сохранить всё в рамках субординации и какими заплаканными шоколадными глазами она смотрит на него, вспоминая Арчера — он вздрагивает — ещё студентом, со смешными взлохмаченными волосами до плеч, ещё не такого чопорного, но с куда более тяжёлым, чем сейчас, характером. Нет, невозможно представить, оставаясь непоколебимо спокойным, что станет говорить неудавшийся убийца той, кто служит верой и правдой самому дорогому человеку на земле.       А может — думается Рою с терпкой горечью от крепкого чая на языке — он слишком много о себе думает, и Ризе не стоило идти за ним в армию, брать в руки автомат, до мяса срывать ногти на тренировках и, конечно же, попадать в одну группу с честолюбивым Арчером — несмываемым смоляным пятном, одним из самых опасных проявлений армейского уклада.       И всё же, что-то другое, в противовес отвращению, всплывает у него в груди — вопреки своим всепоглощающим эмоциям, которые захватывают его с головой: то, что раньше казалось ему чисто-чёрным, покрытым сажей его собственной ненависти, покрывается пылью сомнений и противоречий. Фрэнк Арчер, безобразно пьянеющий каждый вечер в стенах собственной квартиры, не так плох, как думает Рой в течение долгих лет их совместной службы. Через честолюбие, надменную гордость пробивается, тянется наружу почти болезненная потребность помогать, и это осознание словно ударяет Мустанга по лбу: он вовсе не бездушное каменное изваяние, прошитое насквозь презрением.       — А она ни разу о тебе не говорила, — зачем-то отвечает рассеянно Огненный алхимик, после шмыгает носом, губами прижимаясь к кромке белой бескомпромиссно чашки — такой же, какую сжимает крепко пальцами Фрэнк, — Когда мы работали, только вскользь упомянула.       В лице Арчера, поддёрнутом усталостью и желанием поскорее лечь в кровать, ничего не меняется, но Рой всё равно замечает — его брови чуть вздёрнуты, поджаты чуть сильнее, чем обычно, губы. Он весь сквозит неуловимым сожалением, неприглядно постаревший за тот десяток лет, проведённый безвылазно в штабе.       — Мы и на последнем курсе не особо много общались, — вдруг отвечает, режет слух хриплым непривычно голосом, — Она замкнулась немного — сначала смерть отца, потом сессия, полигон, — голубые глаза скользят медленно по мягким чертам округлого лица сослуживца, будто припухшим к вечеру — в них сквозит любопытство и усталость одновременно, — После выпускного она начала сближаться с тобой, ну и…       Чашка опускается на стол чуть громче, чем обычно — Рой учится читать по каждому скупому жесту и цепляет их отчаянно каждый раз, в попытке понять, что он чувствует, сидящий напротив, обманчиво спокойный и иногда непредсказуемый. Понимает, что Риза ему даже не друг — маленькая сирота, которая нашла себе временную опору в армии, где ей совсем не место. Робкий, кинутый всеми ребёнок, стоящий плечом к плечу другого, более стрессоустойчивого, готовящегося стать прилежным солдатом.       — Ты тем ещё уродом был в академии, — говорит негромко Рой Мустанг с ухмылкой, растягивающей потрескавшиеся губы, — На Элрика похожий, только ещё хуже. Агрессивный — только тронь пальцем лишний раз, вечно чем-то недовольный, невообразимый заучка.       Вечер перестаёт казаться невыносимо холодным, когда Арчер вдруг громко фыркает, чуть не расплескав кофе: впервые потревоженный всерьёз, он перестаёт быть неживым и показывает то, что так хочется увидеть его собеседнику.       — Зато ты как был необыкновенным лентяем, так им и остался, — его глаза щурятся рассерженно, — Сидел и списывал на первой парте, никого не стесняясь, так ещё и требовал диктовать тебе каждое слово.       — Потому что твой почерк просто отвратителен: букву «а» можно спутать с буквой «и», а букву «и» — с буквой «ы».       — Просто если бы ты удосужился хоть раз на лекции записать конспект и внимательно с ним ознакомиться, то понимал бы, о чем идёт речь, — Фрэнк оглушительно фыркает, как потревоженный лебедь и кажется Рою смешным настолько, что он, не сдержавшись, смеется в голос.       Как переставший бояться чего-либо подросток, глупо хихикающий за спиной учителя, он давится остывающим стремительно чаем и отчаянно хочет чувствовать себя молодым как можно дольше — когда его лучшим другом был Маэс Хьюз, сам не слывший никогда прилежным учеником. Когда не было иных забот, кроме как не опаздывать на нудные в большинстве своём лекции, толпиться в столовой, выбирая себе места получше, да бежать осточертевший кросс. Тогда еще совсем молодой, наивный, Рой не испытывал никакой неприязни к нему — не умеющему сдерживать подолгу свой темперамент, но прилежному выпускнику стрелкового корпуса.       Фрэнк Арчер не смеётся вместе с ним, но улыбается едва заметно уголком сухих губ, и эта улыбка — самое странное, что Рой видел в своей жизни.

***

      Погружённая во тьму сумрака, со строгим убранством спальня перестаёт казаться такой нелюдимой, пока зажжена старая лампа на прикроватной тумбочке — отбрасывает мягкий маслянистый свет на худощавые запястья, вытянутое, с грубоватыми чертами лицо. Рою кажется, что он уже видел это раньше, никак не может вспомнить когда и где, потому всматривается жадно, на этот раз, без привычной ему настороженности. Они медленно, но привыкают друг к другу — разным до безобразия, противоположным в каждом своём начинании.       — Ты бы мог стать хорошим врачом, а пошёл почему-то в армию, — заговаривает, как всегда первый, Рой, — Такие высокие баллы за экзамены и такая отвратительная физическая подготовка.       Взгляд его раскосых глаз, вернее, единственного видящего глаза, задерживается на сложенных неподвижно руках сослуживца: в них нет ничего особенного, их нельзя назвать красивыми даже с преувеличением за неприглядную угловатость, резкость выделяющихся под тонкой кожей сухожилий, некоторую хищность напряжённых пальцев. Однако, Рой Мустанг учится не обращать внимание на недостатки — видит, как старательно и почти мягко двигаются кисти, обхватывая друг друга в неплотный замок, как заваривают кофе теми редкими вечерами, когда им удаётся побывать рядом. Рой невольно завидует погибшему в Лиоре Кимбли, который видел их, по рассказам Фрэнка, каждое утро.       Тот не реагирует остро на колкости — приподнимает выше брови.       — Я хотел, — признаётся небрежно, будто в этом нет ничего значимого для него, — Но военная форма определённо смотрится на мне лучше, чем медицинский халат.       За такими мелочами, вслушиваясь внимательно в каждое слово, Рой учится различать нечто большее, нечто конкретное, таящееся под ворохом ненужных слов. Понимает — убивать проще, чем спасать, и потому ему проще карабкаться наверх, полностью отдаваясь службе. Автомат в его руках ложится послушно, как безо всякой задержки появляется покорное пламя на кончиках пальцев Огненного алхимика.       Армия стала им когда-то, лишённым семьи, единственным доступным домом.       — Я знаю тебя так долго, — признаётся Рой вдруг, задумавшись об этом впервые, возможно, сожалея о потери их простой, такой понятной ненависти друг к другу, — И почему-то только сейчас почувствовал это в полной мере.       — Цифры вообще ни о чём не говорят, — едко улыбается в ответ Арчер — обезоруживает опять, пытаясь примоститься поудобнее на двухместной кровати родительской спальни, подгибает мёрзло ноги под себя.       В его словах Рою снова слышится намёк, и он не успевает сдержаться, прежде чем спросить.       — А Кимбли? Тоже спрашивал?       Теперь уже потерянным кажется Арчер: настолько, что Мустанг испытывает стыд за то, что влез, надавил на больное, возможно, если у Арчера вообще может что-то заболеть.       — Не могу сказать, — тот пожимает плечами, складывая на груди руки, — Я сам будто знал всё, не зная ничего о нём. Может, ему и было что-то интересно, но мы не говорили толком, это всё казалось лишним.       Для Роя, который помнит наизусть даты рождения всех своих подчинённых и то, какие цветы больше всего на свете ненавидит мадам Кристмас, это звучит, как дикость. Ему не хочется, совсем необязательно догадываться о том, насколько близки оказались эти двое, и он силится осмыслить, как можно жить полгода вместе, ничего друг о друге не зная.       Даже он, ненавидящий Арчера всеми фибрами души, знает, кем были его родители и как погибли — знает, как учился Фрэнк в академии, нередко помогая ему в те моменты, когда они пересекались. Ему сжимает сердце от того, что они теперь рядом — там, где из загнанного, отбившегося от любой компании мальчишки вырос мужчина, намеренно идущий убивать. И жил он — с тоской думается Рою — с другим, таким же как он, жадным до войны преступником.       — Не жалеешь? — алхимик подсаживается ближе, сам того не замечая, и дышит почти что в чужой висок, задевая зачесанные назад волосы, — Что рассказываешь это всё своему врагу?       — Какой же ты враг? — голос Арчера полон желчи, но в нём ни намека на насмешку. Он не отсаживается — смотрит пристально в лицо, — Ты теперь даже не равный мне.       Меньше всего на свете Рой Мустанг хочет услышать именно это. Понятно и так, что теперь между ними не может существовать никакого соперничества, но ему иногда просто необходимо, чтобы Фрэнк завидовал ему — как раньше. Это всё, что сохранилось от его прошлого, по которому он страшно скучает.       — Мне вообще не о чем сожалеть, — к большому удивлению Мустанга, полковник продолжает говорить, хотя его никто не спрашивал на этот раз, — Кроме тебя не осталось больше никого.       Слушая его, отводя старательно взгляд к дающей свет едва-едва лампе, Рой вздрагивает тяжко всем телом, и по его спине бегут мурашки, как бывает часто, когда они разговаривают о чём-то. Тени, отбрасываемые ими на кровать, становятся мягкими и расплывчатыми — он не может разобрать на них, как прижимается горячей лихорадочно щекой к чужой макушке, выслушивает ладонью биение чужого сердца во впалой груди. Ждёт, когда оттолкнут наконец.       Этого не случается, медленно текут минуты, прежде чем холодная ладонь накрывает его щеку, оглаживает самыми кончиками пальцев, едва касаясь, налёт трехдневной щетины, но не брезгует совсем, хотя Рою — невольно — стыдно перед ним за то, что он забыл. Раньше не забывал, и едва ли его можно было назвать чуть менее аккуратным, чем самого Арчера, за которым никто не замечал никогда помятого воротника формы, растрепанных с раннего утра волос.       Обычно Рой не теряется в таких ситуациях: он точно знает, как нужно приобнять, что прошептать на ухо, подавшись чуть вперёд, где прижаться влажными горячими губами, не давая договорить одновременно важных и ненужных никому слов. Он замирает — краснеет сам, как пятнадцатилетний мальчишка, вспоминает о том, что Фрэнк не похож ни на кого из тех, с кем он крутил когда-то многочисленные, недолговечные свои романы.       У Фрэнка нет опыта встреч с тремя десятками партнёрш на один вечер за плечами. Только Кимбли, а что было до него не догадывается даже Рой. Не пытается догадаться — ему не нужно этого знать.

***

      В Централе весна наступает гораздо позже, чем в других городах, за исключением далёкой северной границы Бригс, и грозовые тучи покрывают небо, как всегда, полностью — ветер непреклонен, обдувает безжалостно со всех сторон, кусает за щеки, хватает полы пальто, в которое кутается полковник и ругается негромко себе под нос. Жалеет, что отказался взять служебный автомобиль, подготовленный специально для него у ворот штаба.       Он торопится, потому что в его постели лежит, надрывно кашляя, Рой Мустанг: глупый, рассеянный, совершенно неприспособленный справляться сам с бытовыми мелочами, он похож в этот момент на Кимбли, и эта схожесть выше жёстких принципов Арчера. Тот не обращает внимания на то, что сам вот-вот сляжет с приступом очередной мигрени — нельзя, у него слишком много работы. Рой простужается в самый неудобный для него момент, припухший, какого он видел однажды в больнице, стоя у его палаты с пакетом апельсинов, и этот хлюпающий вечно нос, и заплывший глаз, отёкшие, словно от аллергии, веки.       В окне мелькают редкие огоньки уличных фонарей, отсвечивая красным на фоне угрюмого, грязно-серого неба. Огненному алхимику, сжимающему цепко край зимнего пухового одеяла, невольно кажется, что это небо, как и вся столица, очень подходят Фрэнк Арчеру — такие же хмурые вечно улицы, холодные, нелюдимые, неприветливые сырые лавочки. Он редко-редко видит солнце, когда выезжает чуть за город, но в будни его преследует дожди, забывающего по рассеянности взять с собой зонт — раньше это всегда делала за него Риза Хоукай.       — Какой же ты идиот, Мустанг — повторяет раз за разом Арчер с раздражением, и оно пронизывает все вокруг: лампу, блекло освещающую спальню, чашку горячего, только что заваренного чая. Приговаривает и отводит мрачно взгляд куда-то в сторону, — Невыносимый, потерянный придурок.       Это вовсе не злит, вопреки ожиданиям.       — Это ты идиот, — шмыгает Мустанг носом и шумно отпивает в очередной раз, — Весь промок. Не мог поехать на машине?       Тонкие губы тут же кривятся болезненно, и полковник предпочитает отвернуться — Рой позволяет, чувствует, что тот спешит. Ему небезразлично, как долго придётся ждать спасительного лекарства, щедро разведенного в кружке с тёплой кипячённой водой.       — Ты прямо как он, — роняет неосторожно, хмурится, пытаясь совладать с собой, покачивается туда-сюда, сидя боком на кровати, совсем рядом, — Только вдвойне несносный. Неблагодарный. Самовлюблённый бабник.       Вопреки теплу, разливающемуся по ладоням от горячей чашки, Рою становится обидно. Стыдно от того, что он совсем не считает нужным отдать ему взамен хоть что-нибудь. Пока он здесь, перебирающий тайком чужие вещи, узнает, что Кимбли, живущий здесь до него, умел говорить «спасибо», пускай даже неуклюже — недостаточно. Между ними был тот самый равноценный обмен, о котором так часто думает сам Рой.       — Ты прав, — он кивает осторожно, позволяет себе приобнять за плечо, подавшись какому-то порыву и чувству собственной никчемности, — Мне абсолютно нечем тебя отблагодарить.       И в общем-то, сидящему совсем рядом Мустангу, становится понятнее, чем обычно, что Арчер вовсе не искупает перед ним вину за последний свой выстрел — они оба просто тяжело больны.

***

      — Грумман правда отправляет тебя на север?       Проходят дни, недели, уже месяц, как Рой Мустанг теплится в обществе Арчера, за стенами его одинокой, но просторной вне всяких сомнений квартиры, потому наблюдает, как тот меряет шагами комнату, не успев разуться даже. Привыкший наблюдать, он замечает — полковник на взводе, на оголённой, свободной от воротника рубашки шее бьется отчаянно синяя жилка. Распоряжение действительно приходит от нового фюрера Аместриса, и приходит только сегодня, лично Мустангу — Арчер не должен был об этом знать.       Он не выдаёт, что злится, но его дыхание сбитое, плечи напряжены так, что Рой это чувствует самыми кончиками пальцев, когда встаёт и подходит вплотную со спины. Он нажимает на них настойчиво, требует остановиться: Фрэнку ни к чему его слушаться, хотя он тут же замирает, привыкший быть солдатом.       — Правда, — следует ответ безо всякого сожаления, пока пальцы сжимают плечи почти до боли, — Думаю, это должно было случиться, рано или поздно. Я же убийца, и это большее, что он может для меня сделать.       В комнате страшно, если честно, когда не горит свет, когда тени от их фигур наползают на стены, прямо напротив окна — они вытянутые и худые, все изломанные у основания, покорёженные, словно ветки загнившего дерева.       — Выходит, уезжаешь?       От чужого голоса сквозит тревогой — ему кажется — в кромешной почти темноте, и он старается сохранить это в тайне, прижимаясь ближе всем телом. Рой Мустанг может себе позволить это, потому что уже завтра — поезд, и никто не знает, вернётся ли он домой. Не казнят ли его годом позже, потерявшего и без того всё.       — Уезжаю, — шепчет низко под ухом, сам не верит в то, что говорит. Мысли в голове крутятся буквально обо всём: о старой квартирке, где он жил один, о мёртвом Хьюзе, чью могилу он больше никогда не навестит, о Ризе, теперь уже работающей не с ним.       Об Арчере, как ни странно, он не думает в этот момент совсем — он пока ещё настоящий, здесь, ненавидимый им горячо и слишком близкий, чтобы тоже отпустить его туда, где сгинуло всё остальное, дорогое Рою.       — И не вернёшься, — это вовсе не звучит, как вопрос. Утверждение.       Рой Мустанг мнётся, прежде чем согласиться с ним.       — Не вернусь.       То, что они становятся чуть ближе ничего не значит, как не значила, должно быть, утерянная навсегда жизнь Стального алхимика ничего — для Роя, Багрового — для Арчера. Мир кажется ему потерянным, ничтожным и крошечным, в котором он ещё более ничтожный — ничтожнее, быть может, в десятки тысяч раз.       — А что? — он разлепляет губы, всегда влажные в те моменты, когда он взволнован, касается пальцами прохладной скулы, впалой щеки под ней, — Будешь скучать? Поцелуешь на прощание?       Рой Мустанг понимает, что остатки его прошлой жизни утекают безвозвратно прямо между пальцами, царапают его ладони, будто крупные, похожие на битое стекло, песчинки — а Фрэнк действительно его целует, с непонятной ему злостью, в уголок ухмыляющегося рта. Он запоминает, что его губы — сухие, и тянет, прижимая к себе вплотную, поворачивает лицом, отвечает сам, не задавая себе больше вопросов о правильном.       Правильного ведь больше не останется.       Не останется, когда он уедет отсюда, избежав позорно заслуженного наказания.       Неправильное больше не пугает его, бегущего по молодости слепо за своими идеалами, потому Рой не боится больше ничего и садится на кровать, освещенную наполовину блеском убывающей луны — скоро скроется за тучами, и перестанет быть видно вообще хоть что-то, но пока он вглядывается пристально, щурит правый, уцелевший чудом глаз, позволяет Арчеру стащить с него надоевшую повязку. Подставляется, как слепой котёнок, под частые колкие поцелуи, клеймящие его изуродованную шрамом щеку, висок. Рой закрывает его собой от жадного света из окна — не хочет, чтобы он разъел полностью, растворил дрожащее трепетно лежащее под ним тело.       Мустанг знает, что успеет собрать вещи утром, задолго до отбытия его поезда.

***

      Вокзал, обычно переполненный, этим утром пуст на удивление — тихо, как на кладбище и так же холодно, под порывами студёного ветра. Рой Мустанг, прибывший с вещами на десять минут раньше, по старой привычке, вовсе не ждёт, что кто-нибудь станет провожать его сегодня, в понедельник, отпросившись с работы. Ему, пониженному до капрала, больше нечего делать в столице — армия выносит свой вердикт безжалостно, будто забыв о всём, что он сделал для нее, когда носил погоны старшего офицера на плечах.       Теперь просто солдат, рядовая пешка.       Шею саднит немного из-за раннего подъёма, и Рой кутается получше в колючий шерстяной шарф, чтобы не простыть снова: знает, что впереди его ждёт кое-что похуже централовских дождей. Взглядом он высматривает, надеется увидеть хоть одно знакомое лицо, понимая заранее, что — теперь уже — точно никому не нужен.       Подошва его сапог противно скрипит, когда Мустанг загружает в вагон сумки по очереди, но не торопится сесть сам — вздрагивает, оборачиваясь, когда слышит лёгкий стук каблуков чужой обуви.       Своим ходом, полковник Арчер добирается до пустеющего с утра вокзала, смотрит долго, будто не верит своим глазам. Рой понимает, что не может ничего сказать ему и только делает шаг-другой вперёд — он выше всего на несколько сантиметров, что гораздо ощутимее, стоит подойти вплотную.       Молчит и Фрэнк, в его руках бумажный пакет из злосчастной бакалейной лавки, который он протягивает, ждёт, что Рой возьмёт сам — тот готов поклясться, что знает о его содержимом. Их руки пересекаются на один короткий момент, касаются друг друга, прежде чем тишину разрывает в клочья протяжный гудок. Рой Мустанг вдруг понимает, что остаётся один, исчезает в клубах густого дыма. Он цепляется за чужую руку, ругаясь про себя на полковника за то, что тот в перчатках.       — Ну, стало быть, прощай?       Слова режут слух, но Рой отказывается пока ещё верить, что на этом всё кончится, прямо сейчас, и обнимает напоследок, ничего не говоря в ответ.       Когда он запрыгивает спешно в вагон отходящего пока ещё медленно, ползущего неуклюже поезда, Арчер замечает мелькнувшую в чужом кармане белую ткань своей собственной перчатки.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.