Панацея

       Гостей было больше, чем ожидалось.        Шестаков сидел рядом с четой Павельевых и не спеша потягивал виски, разглядывая подругу Юли. Он весь вечер наблюдал за этой девушкой, подливал ей вина в бокал, танцевал и, конечно же, ожидал хоть чего–то; естественно, он не обращал никакого внимания на отговоры Саши, отмахиваясь лишь фразами «у тебя есть жена», «Юля не будет рада тройничку» и «ты больше ешь и меньше пей, тебе меня ещё домой везти в случае отказа».        Павельев лишь устало закатывал глаза и возвращался к разговорам с женой, которая вечно отвлекалась на кого–то другого. Он воспринимал это как должное: она именинница; в добавок, Юля и так слишком редко встречалась с подругами — сейчас она имеет полное право отвлекаться от разговора с ним. Александру лишь хотелось снова окунуться в домашнюю обстановку, почувствовать запах готовившейся еды и унять эту боль на левой руке.       — Ты в порядке, милый? — Голос и улыбка Юли выдавали её опьянение. Её взгляд бегал по лицу мужа в поисках ответа, ведь она всегда знала, что у него на уме. Но, казалось, не в этот раз. — Всё хорошо?       — Да, конечно, — он улыбнулся, задержав взгляд на её губах. — Немного устал, может. Прости, я, кажется, единственный тут с серьёзной миной сижу.       — Глупости. — Юля быстро поцеловала его. — Ты точно в порядке?       «Девять лет вместе, а она всё ещё переспрашивает каждый раз», — усмехнулся Павельев.       — Я точно в порядке.       — Я люблю тебя, Саш.       — Я тебя тоже.       Поцелуй.       Боль в запястье.

***

       В квартире Антонины Фёдоровны всегда пахло свежей выпечкой. Ксюша всегда удивлялась этому, потому что сама выпечка отсутствовала. Женщина, несмотря на возраст, бодро рассказывала Ксюше о жизни и готовила обед.       — Тебе помочь, ба? — прервала Ленская женщину. — А то без дела сижу.       — А ты хочешь помочь? — Антонина Фёдоровна повернулась в сторону внучки, улыбаясь.       — Честно, не очень…       — Ну вот и сиди. Лучше расскажи, как учёба?        Ксения в подробности не вдалась: всё хорошо, спокойной, отлично.       — Ну, самое главное, чтобы тебе нравилось. — Женщина поставила перед девушкой тарелку с горячей картошкой и курицей. — Приятного аппетита.       — Спасибо, бабуль. Кстати, помнишь ты мне в детстве разные сказки рассказывала?        Ксюша попыталась сделать вид, что этот вопрос не был главной причиной её приезда, но скрывать свои чувства она умела плохо; Антонина Фёдоровна, всё ещё улыбаясь, села напротив внучки.       — Конечно, помню. «Колобок», «Айболит», «Красная Шапочка». Твоя любимая была «Аленький цветочек». Боже, будто недавно всё было…       — Да–да, но я про другие. — Ленская взглянула на бабушку. Ей казалось, что она ни на день не постарела. Антонина Фёдоровна нахмурилась. — Ну, помнишь, там что–то было про имена… Ты когда Саше рассказала, она ещё месяц ходила и восхищалась.       — А, да. Родственные души.       — Да, они. Ты можешь мне напомнить, что там было?        Ксюша попыталась не выдать себя, поэтому начала есть. Её бабушка была достаточно умной женщиной, чтобы понять: внучка что–то утаивает; но на то она и бабушка, чтобы помогать.       — Ну, кхм, теперь такое редко встречается, конечно… Зато раньше — вот было время.       — А суть–то в чём?       — Суть? — Антонина Фёдоровна усмехнулась. — Господи, а в чём суть есть? Просто у многих были имена на руках. Кто–то находил, кто–то нет. Так и жили.       — И всё?       — А что ты хотела услышать?        Ксюша медлила. Стал вопрос: говорить или не говорить о больной руке. «Вдруг она подумает, что я с ума сошла? Сразу же маме позвонит».       — Да просто интересно было, — ответила Ксения, пожав плечами. — Знаешь, чистое любопытство.       — Конечно. Ксюшечка, ты ничего рассказать не хочешь?        Ленская снова медлила, терпеливо поглощая еду. «Хорошая ли это идея?»       — Ксюш.       — У меня запястье горит, — на выдохе произнесла Ленская. — Просто неистово, уже почти неделю. Мне кажется, я с ума схожу.       — Покажешь?       Ксюша протянула бабушке левую руку, внимательно следя за реакцией женщины. Антонина Фёдоровна ни раз показывала своё имя на запястье, рассказывала истории других и жаловалась: «одарённых» ныне мало.       — Ну? — Ксюша с нетерпением маленького ребёнка смотрела на бабушку. — Это оно? Пожалуйста, скажи, нет.       — Почему?! — Антонина Фёдоровна отпустила руку внучки и теперь смотрела на неё ясными голубыми глазами.       — Потому что это будет очень–очень плохо…       — Почему?       — Ну, потому что, кажется, это преподаватель истории в моём универе. Женат. Ты понимаешь, насколько это отстойно?        Антонина Фёдоровна нервно рассмеялась, стуча тонкими пальцами по столу. Ксюша начала отгонять приближающуюся истерику.       — Ну, подожди ещё. Имена проявляются у всех по–разному. Кто–то сразу с ними рождается, у кого–то они проявляются пару месяцев. Может, это и не он.       — Буду, конечно, надеется. — «Но я–то знаю: это он». — А эта боль долго будет?       — Ой, самый пик — когда имя прорисовывается, вот тогда будет больно. А сейчас ещё всё нормально.        Ленская чувствовала, как безграничная печаль и отчаяние наваливаются на её плечи тяжёлым грузом, но могла лишь продолжать есть домашнюю еду. «Я, абсолютно точно, в дерьме».       — Кстати, бабуль, напиши рецепт сырников для Саши, пожалуйста. Если я вернусь без него, она меня убьёт и сделает отбивные.        Антонина Фёдоровна рассмеялась.

***

       Короткова готовила сырники и рассказывала Ксюше про пятничный вечер: встречу с бывшим, знакомство с Мишей, их весёлую прогулку и танцы около «арбатских» музыкантов. Ксения отрешённо кивала, с небольшой злостью закрывая и открывая страницы в браузере. Как назло, ничего дельного она не находила. «Ну что за бред? «Соулмейт — это такой мужчина… нет, не как баба. Он понимающий, заботливый. С ним можно поговорить, рассказать о том, что тревожит ранимую женскую душу. Он романтик: с ним можно смотреть на звёзды и мечтать, можно обниматься на лесной поляне ночью и смеяться…». Да чтоб вас на этой ночной поляне и убил какой–нибудь маньяк, — думала Ленская. — Хоть у Саши всё хорошо».       — Как Антонина Фёдоровна? — спросила Саша, пробуя первый готовый сырник. — Чёрт возьми, как вкусно!       — Она в порядке, — медленно отвечает Ксюша. — Ну, знаешь, как всегда. Так что там за Миша?       — Мой спаситель от Олега, — усмехнулась Саша. — Не знаю. Он вполне приятный. До дома даже довёз.       — Во сколько ты, кстати, приехала?       Девушка отвечать не спешила.       — Хм, кажется, в половину пятого утра…       — Саша!       — Что? Мы с ним потом зашли в «Шоколадницу», выпили кофе, съели по кусочку торта. Всё мило и невинно.       — Хочется надеется. — Ленская вздохнула, заметив грустное выражение Коротковой. — Ладно, главное, что он тебе понравился, да? Да. Расскажешь о нём ещё что–нибудь?       — Например?       — Ну, блин, то, что ты мне всегда и рассказываешь: возраст, знак зодиака, внешность, работа, хобби.       — Ну, про работу он мне толком ничего не говорил, но что–то прибыльное, думаю, — задумчиво протянула Саша, выкладывая сырники на тарелку. — Одет хорошо, стильно. Ты знаешь мой вкус… Поёт неплохо, на гитаре играет. Что ещё…       — Лет–то ему сколько?       — Тридцать два?       Ксюша почти пролила чай на новый ноутбук; она с удивлением смотрела на подругу, не веря своим ушам. Саша же стояла вся красная — то ли от жара печи, то ли от стыда.       — Саш, а это не многовато? Тринадцать лет разница.       — Не так и много. Зато он — Близнецы. А я люблю Близнецов. Близнецы хорошо ладят со Стрельцами.        Ленская качала головой, подавляя усмешку. Саша ни капли не изменилась с тех пор, как они познакомились. Конечно, обе выросли, но это мало что меняло. Ксюша всегда относилась довольно скептично ко всем сказкам, астрологии и мечтам. Зато Короткова в этом плане отличалась оптимистичностью: «Верила, верю и буду верить, — твердила она. — Если ты в это не веришь, не значит, что этого нет, моя дорогая Ксюша».       Ксюша посмотрела в сотый раз за день на прикрытое запястье. «А, может, и стоит верить хоть иногда?»