Осколки

      «Помню холодное туманное утро, когда впервые встретила Мартина. Я сидела на стареньких качелях в лесу, слезы никак не останавливались, а руки так замерзли, что потеряли чувствительность. Рядом появился незнакомый мужчина: он тихо вышел из-за деревьев, не говоря ни слова. Мне было лет семь, но это чувство незабываемо — как екнуло в груди и пробежали мурашки по лопаткам, стоило ему приблизиться и сесть на корточки возле меня.       — Здравствуй, Катерина.       Смуглая мужская рука дотрагивается до скрюченных пальцев, заботливо снимает их с веревки.       — Я приехал за тобой.       Вздох.       Мое сердце стучит где-то в горле.       Его горячее дыхание касается окоченевших ладоней. И я это чувствую. Чувствую даже спустя десяток лет.       Я смотрела на незнакомца сверху вниз, не понимая, откуда этот красивый человек знает меня и почему он вообще здесь. От него вкусно пахло каким-то дорогим мужским парфюмом, а драповое пальто и классическая одежда говорили о принадлежности к миру деловых людей. Передо мной был эдакий джентльмен, сошедший со страниц старых женских романов, на земле даже лежала изящная трость. Но если бы он оказался маньяком или преступником… Мне все равно ничего не оставалось кроме как позволить снять себя с качелей и взять на руки. После смерти матери все стало безразличным.       — Ты — Мартин?..       Я помнила это имя. Мама говорила о своем названном брате, и все эти разговоры были полны смеси тепла и горечи.       — Да, теперь я буду заботиться о тебе. Не бойся.       Она любила его. Такое не рассказывают маленьким детям, но мама почему-то однажды рассказала. Это чувство преследовало ее всю жизнь, возможно, до самого конца, несмотря на то, что их пути разошлись также внезапно, как пересеклись когда-то. Он не был мне отцом и так и не стал, но очень хотел. И продолжает пытаться».       — Сядь нормально, как подобает девушке.       Голос Мартина одновременно строг и почему-то ласков.       Кэт почти лежит в кресле, залипая в psp, чтобы отвлечься. Ее острые колени разведены, а школьная юбка едва прячет нижнее белье. Ощущения до сих пор чертовски странные, стоит замереть в подобной позе перед Мартином — смесь стыда и желания продолжать. Хочется, чтобы он посмотрел. Хочется непозволительно высоко задрать юбку, но кишка тонка. Она была довольно примерной девочкой лет до шестнадцати, а потом вдруг словно прорвало.       Кэт с недовольной миной выпрямляется, сводит колени и ерзает, ожидая разбора полетов. Мартин выглядит привычно спокойным, листает газету (Кэт умиляет его привязанность к бумажной прессе), прерываясь на кофе. Эшли — его «девушка» — стоит у окна, скучающе наблюдая за газонокосильщиком. Домработница Бетти выдает свое присутствие на кухне периодическим звоном столовых приборов. Последняя хоть и знает характер господина, все равно готова в любой момент выйти и вступиться за «маленькую госпожу», если потребуется.       — Катерина.       — М-м?       — Как твои дела в учебе?       Кэт невольно морщится. Она (отчасти в нетерпении) ждала этого вопроса, но, дождавшись, растерялась и теперь нервно теребит край юбки пальцами.       — Ну, нормально…       — Да?       — Да…       — Ты уверена?       В общем-то, врать смысла не было, но обсуждать свой провал при недо-мачехе совсем не хотелось. Сначала Кэт ждала, когда уже Мартин наконец выскажется и перестанет томить ее ожиданием, но теперь злилась, что он все-таки начал разговор при «этой тетке».       — Я завалила итоговый тест по математике, — Кэт говорит раздраженно и краем глаза улавливает движение возле окна — Эшли поворачивается, складывая свои точеные белые руки на груди. Ее все это уж точно не касается, какого черта она вообще здесь делает?!       — Вот теперь больше похоже на правду. Я уже договорился с твоим преподавателем о дополнительных занятиях и дне пересдачи. Чем дальше, тем твоя успеваемость становится только хуже.       Мартин наконец кладет газету на стол, переводя нарочито хмурый взгляд на Кэт. Нужно же хотя бы пытаться изображать из себя строгого родителя, ага. Кэт избегает его карих глаз и снова ерзает в кресле, не зная, что он смотрит на ее голые коленки не менее пристально, чем обычно сама Кэт смотрит на него. Бедра трутся друг о друга — то ли невольно, то ли нарочно (Кэт приятно так делать и отвлекаться хоть немного на возникающие ощущения, а Мартину тяжело игнорировать ее движения).       — Положи свою игрушку мне на стол.       — Эй! Я ведь сама ее купила, с какой стати?       — Меня не волнует, сама ты ее купила или нет, но пока твои игры мешают учебе, она будет у меня.       Мартин протягивает руку, требуя отдать консоль.       — Мне бы хотелось, чтобы ты нормально закончила школу и продолжила учебу в хорошем заведении. Но с таким отношением… кем ты станешь, если продолжишь в таком духе? Тебе пора думать о своем будущем.       Охренеть как несправедливо! Ведь Кэт копила на приставку все лето, подрабатывая в кафе. Впрочем, если бы не назойливо стоящая над душой Эшли, это бы не возмутило так сильно. Все же наказание-то справедливое. Однако одним своим присутствием Эшли уже заставляет закипать, а когда подходит к Мартину, ласково обвив его шею руками, у Кэт в голове и вовсе словно что-то ломается.       — Я верну ее тебе, когда ты сдашь математику, — Мартин как бы смягчается под давлением своей подруги, которая что-то мягко воркует ему на ухо, но эти слова действуют нажатием на спусковой крючок.       — Знаешь что… ты мне не отец, и не тебе меня поучать!       Слова глупые, но звучат как хлесткая пощечина. Кэт прекрасно понимает, что уж кому тут ее поучать, так это ему, но подсознательно хочет сделать больно.       Ну или просто напомнить, что она тут, если что, ему вовсе не дочь. Что ей не нужна «мать», которой он наверняка хочет сделать Эшли, и не нужен «отец».       Но просто Мартин ей нужен.       — Я твой опекун, — напоминать нет смысла, однако, Мартин спокойно говорит это, словно ее слова ничуть не задели.       Кэт закусывает губу и, с громким стуком положив psp на стол, выбегает из гостиной.

***

      — Он такой дурак, — Кэт сидит на дереве вместе со своей подругой — Софи. Девушки болтают свисающими с ветки ногами и глядят вниз. Кэт рассматривает свои бедра и колени, думая о том, что они выглядят намного лучше, чем у Эшли. Она легко собирает юбку гармошкой, поднимая выше.       — Что ты делаешь? — любопытствует Софи.       — Смотрю. У меня ведь красивые ноги?       — Да, очень даже. Если бы я была парнем, точно не упустила бы своего шанса.       Софи улыбается во весь рот, и Кэт самодовольно хмыкает.       — А вот Мартин упускает.       — Это уже так давно тянется, но я все еще не знаю, чем тебе помочь, — Софи становится серьезной и немного печальной. Они дружат с первого класса и вместе хотят поступать в медицинский колледж, такая дружба обычно, что называется, навсегда. Софи стала единственной, кто был в курсе всей непростой ситуации дома у Кэт, и постоянно выступала в роли жилетки или дружеского плеча после каждого раза, когда ее подругу «обижал» ее отец. Впрочем, это было отнюдь не одностороннее общение — точно также Кэт любила и поддерживала Софи, когда той это было нужно.       — Может быть, лучше оставить все как есть? Он ведь явно хочет нормальную семью и хорошее будущее для тебя. К тому же он ведь старый.       — Он не старый, ему всего сорок шесть.       — Это чуть ли не в три раза больше, чем тебе.       — Ну и что? Да Господи, кому какое дело, я уже не ребенок, в конце концов.       — Зато для него ты ребен…       Софи замолкает на полуслове, когда Кэт поворачивает к ней обиженное лицо.       — Необязательно напоминать об этом.       Кэт ловко соскальзывает с ветки, слезая с дерева.       — Кэт, подожди! Я не хотела…       Кэт не хочет ничего слушать и говорить ни с кем не хочет. Сердце в груди щемит, а в носу предательски начинает щипать. Она часто дает волю слезам в последнее время. Мартин ничего не понимает, а Софи понимает, но делает только хуже.       Небо становится сиреневым, воздух — холодным и влажным, постепенно от земли поднимается туман. Кэт останавливается на дороге, смотря в даль. Она любит гулять одна по вечерам так, несмотря на опасность, потому что с детства привыкла бродить по окраинам. Страха нет.

«Говори со мной, плети мои плечи, Мне хочется вечно теряться В чужих городах по ночам».

      Ради нее Мартин переехал сюда, в холодный город туманов, где родилась ее мать. Купил дом, расширил свой бизнес, исправно брал отпуски, чтобы проводить больше времени с маленькой девочкой, так не хотевшей быть ему дочерью. А ведь кто знает, как могла сложиться жизнь Кэт дальше? Родному брату ее матери — пьянице, просаживающему деньги в азартных играх — не было дела до ребенка, и он хотел только поскорее отвязаться от племянницы и заодно получить неплохую «материальную помощь». Об отце никто вообще ничего не знал. Да, Мартин дал ей очень много… но не давал самого необходимого.

«Где начинается сон и кончается явь, Не знаем ни ты, ни я».

      В глубине души Кэт понимала, что его чувства легко могут стать такими, каких она хотела. Нужно было только подтолкнуть, приложить больше усилий, постараться. Кэт не всегда, но иногда все же замечала его сдержанные взгляды, каждый из которых был словно маленькая победа. И обжигал как реальное прикосновение.       Но Мартин упорно отказывался поддаваться. Несмотря на слишком очевидные чувства к ее матери, Мартин не позволял себе смотреть на Катерину как на девушку.       Потому что каждый гребанный раз он видел в ней ее мать. Это было чертовски неправильно. Он же не какой-нибудь педофил, верно?       И в общем-то Кэт понимала и это. Понимала, но злилась: на себя, на него, на общество.

«Пей и всем расскажи где, Ты встретил меня и как дышал На мои ладони пытаясь согреть».

      Потому что вот, пожалуйста, она вся для тебя, та самая — необходимая и до чертиков идеальная. Готовая совершенно на все. Но Мартин продолжал закрывать глаза и игнорировать.

«Пей и всем расскажи что Ты долго искал и нашел, Но так и не смог рассмотреть».

      Хотелось раствориться в тумане, исчезнуть, перестать существовать от бессилия и обиды. Потому что она делала, пусть немного, но в итоге все равно сделать ничего не могла. Хотелось бросить все, сдаться, заставить его пожалеть о своей сдержанности и желании играть хорошего папочку. Чтобы он жалел, но уже было поздно.       Такие обычные юношеские проблемы: драматизм и максимализм. Кэт расцвела, но в свою прекрасную юную пору вместо того, чтобы влюбляться в сверстников, была буквально одержима мужчиной, который ее воспитывал.       И если она не боялась своих чувств, принимая их и борясь за них, то он пытался забыться с другими женщинами.

***

      В конце концов, каждая вечерняя прогулка заканчивалась одинаково — Кэт возвращалась домой, шла в душ, абы как готовилась к школе и ложилась спать.       — Катерина.       И по обыкновению Мартин заходил к ней, чтобы пожелать доброй ночи, если Кэт не делала этого сама.       Он садится на край дивана, пока она молча собирает конспекты. Нужно еще написать Софи, да, написать Софи, извиниться…       — Прости.       Но извиняется Кэт в итоге отнюдь не перед подругой.        — Прости, что вела себя так. Я просто сорвалась… Мне стыдно за утро.       Чувство вины действительно гложет и довольно сильно. В последнее время все чаще случаются эти почти истерические вспышки, за которые хочется отвесить себе пару оплеух, но получаются только пощечины.       «Наверное, дело к месячным», — думает Кэт про себя. Или дело в Эшли, которая недавно переехала к ним. Постоянное присутствие в доме другой женщины превращало милую озорную девочку в ревнивую истеричку. «Нужно быть сдержаннее», — говорит она себе.       — И ты меня извини, не стоило поучать тебя перед Эшли, — он вздыхает, потому что кое-что все-таки понимает. Оба молчат какое-то время, пока Мартин снова не подает голос. — Я всегда чувствую себя… довольно одиноко, когда ты говоришь, что я тебе не отец, — Мартин начинает с меланхоличной улыбкой, говоря почти несерьезно. — Скажи мне, что я сделал не так и чего мне не хватило?       В горле становится сухо, а сердце стучит почти во рту.       Кэт оборачивается, смотря на Мартина. Даже в ее (почти детской) комнате он выглядит так, будто только ушел с фотосессии — белая рубашка небрежно застегнута не до конца, показывая краешек выпирающей ключицы, темно-серые брюки с идеальными стрелками открывают щиколотку на левой ноге, закинутой на другую ногу. Кэт охренеть как нравится его тело, фигура, легкая щетина и даже мелкий шрам под бровью. Ни один ни мужчина, ни парень не вызывал в ней столько желания, сколько Мартин. Да, Кэт знала, что это неправильно, но ничего не могла с собой поделать. И не хотела.       Она часто подсматривала за ним. Первый раз — совершенно случайно, в двенадцать. Тогда он вышел из ванной комнаты в одном полотенце, и Кэт — совсем еще маленькая девочка — впервые увидела его обнаженную спину, покрытую капельками воды. Это вызвало столько эмоций, суть которых еще не была до конца понятна, что впервые заставило помечтать о чем-то непристойном. Кэт всегда стеснялась представлять себя с кем-то, даже банально держась за ручку, хотя одноклассницы к тому моменту довольно много внимания стали уделять мальчишкам: начались первые «свидания», стали появляться первые «парочки». Кэт это было чуждо, но только до момента, когда она увидела своего не_отца полуобнаженным.       Самая первая фантазия была довольно невинной — всего лишь поцелуй, но не такой, о каких говорили одноклассницы — не эти щенячьи соприкосновения двух сопливых и сжатых бантиками губ. Кэт неоднократно видела, как Мартин целует других женщин — развязно, с языком, властно. Она завороженно наблюдала из-за угла, без возможности рассмотреть получше, но отлично представляя подробности — как скользит его язык, как зубы кусают, слегка оттягивая, нижнюю губу, как перехватывает дыхание. И хотела так же.       И хочет до сих пор.       — Выработал у меня комплекс Электры.       Она говорит это случайно, ляпнула не задумываясь, называется, поэтому теперь неловко смеется.       — Это шутка такая, ха-ха, я пошутила просто.       Мартин молчит, смотря на нее так, будто ждет чего-то. И Кэт замолкает тоже, чтобы пересчитать удары своего сердца по нёбу.       — Ты никогда не сможешь стать мне отцом.       Катерина легко качает головой и улыбается. Грустно — не натянуто, но достаточно печально, чтобы захотелось отвести взгляд. Мартин хорошо помнит эту улыбку, вернувшуюся к нему спустя пару десятков лет. Его немое «почему» висит в воздухе.       — Потому что это не то, чего я хочу от тебя.

Туман, туман…