Осколки

      «Мартин сначала ничего не ответил — пару мгновений он еще сидел на месте, смотря куда угодно, только не на меня, после чего поднялся. Поравнявшись, он остановился, не напротив, а как бы сбоку. В это мгновение я больше всего хотела, чтобы Мартин коснулся меня, хотя бы обнял — пусть даже сказав, что я глупый ребенок, — но он не удостоил меня даже словом.       «Неужели он вот так сейчас и уйдет?» — думала я.       Страшно.       Рука невольно тянется к руке, осторожно дотрагиваясь кончиками пальцев. Холодные.       Он не отдергивает ладонь от них, и на секунду кажется, что я сделала все правильно. Мы молчим. Мое сердце отстукивает прекрасный ритм для происходящего: как по нотам — легкий поворот корпуса, поднятая рука, нежное скользящее прикосновение костяшками пальцев к щеке. Закрываю глаза, чтобы вспомнить это мгновение в подробностях.       Это длится не дольше десяти секунд, но вызывает волну мурашек по коже и ту приятную щекотку в груди, которую хочется почувствовать снова. Льну щекой к его пальцам, но не делаю ничего больше. К сожалению или нет — не знаю. Я была практически готова проявить инициативу. До чертиков сильно хотелось поцеловать эти пальцы и взять в рот указательный. Чтó мне нужно было сделать, чтобы он остался?       Что я должна была сказать, чтобы он никогда больше не отнимал от меня свою руку?»

«Все, что осталось, я сохраню, я схороню…»

      Тень ползет по потолку медленно, соблюдая скорость движения солнца по небу. Книжные страницы разбросаны по всей комнате: по разложенному дивану-кровати, по полу, по стулу, столам и даже на шкафу. Кэт лежит, изредка подбрасывая горстку листьев вверх и безучастно наблюдает, как те круговыми движениями опускаются ниже: на лицо, на грудь, на бедра.       Воспоминания роятся в голове, сменяя друг друга, смешиваясь, переплетаясь, соединяясь с давними фантазиями. С губ срывается судорожный вздох, Кэт вжимает страницу в пах. Бумага мнется и надрывается. Ей тринадцать: Кэти часто целовала Мартина так, как всегда целовала маму — чмокая в губы, но последний год делает это только в щеку. Она часто думает о том, каково женщинам, которых он целует, и хочет попробовать, но понимает, что это просто невозможно. Мартин не поймет, отругает, а может быть даже отстранится или вовсе вернет другому дяде или отдаст в приют. Это глупо, конечно, так думать, но Кэти убеждена, что случится что-то непоправимое.       Девочка впервые за долгое время целует мужчину в губы, а он впервые находит что-то совсем не невинное в этом действе.       Четырнадцать: по привычке забирается на колени, чтобы обнять. Мягкая грудь, начавшая развиваться довольно рано, касается его, и Кэти вспоминает, что забыла надеть бюстгальтер. Стыдно. Она чувствует себя так, как тогда, когда раздевается в комнате догола и боится, что кто-нибудь это увидит. Страшно. Соски болезненно отзываются, а ласковые детские объятия становятся неловкими для обоих. Она пока не знает, что горошины сосков, затвердев, хорошо чувствуются сквозь тонкую ткань футболки, но заметит их, когда встанет, и в ужасе постарается «ненавязчиво» спрятать груди предплечьями: пальцы соединяются домиком под подбородком, и вот уже Кэти, неловко смеясь, о чем-то просит у Мартина.       Он тактично делает вид, что ничего не заметил.       Шестнадцать. На часах шесть утра, Кэт заходит разбудить Мартина, чтобы первой поздравить с днём рождения. Она зависает, любуясь спокойным спящим лицом. Мартин, в общем-то, почти всегда спокоен, но во сне его лицо становится каким-то по-особенному расслабленным. Хочется ласково прошептать что-нибудь на ухо, нежно разбудить, поздравить и поцеловать в колючий подбородок, но в какой-то момент Кэт решает просто уйти, чтобы дать ему поваляться еще полчасика. Мартин и так слишком много работает и почти не бывает дома в последнее время. Она уже было собирается выйти, пока не замечает, как приподнято одеяло в одном месте. Это ведь то, о чем она думает? Кэт неоднократно натыкалась на шутки про мужской стояк утром. Она чувствует себя резко взволнованной. Видеть его член ей доводилось пару раз украдкой — когда Кэт, нечаянно или нарочно, подсматривала за его развлечениями с женщинами, но сейчас момент был какой-то совершенно другой. Мартин ведь спит. Кэт думает о том, чтобы хотя бы потрогать. Она почти что видит движение собственной руки по стволу через одеяло. Кэт стоит еще пару мгновений, смотря и не позволяя себе протянуть руку.       С тех пор ее часто преследует желание однажды ночью прийти и все-таки хотя бы потрогать. Иногда Кэт представляет, как касается его губами, как, осмелев, берет в рот. Как просыпается Мартин от этого, но позволяет продолжать. Иногда она действительно приходит ночью, но так и не решается ничего сделать.       А Мартин думает о том, чтобы начать закрывать дверь на ночь на ключ. Но не решается.

«Я пересчитала с начала по дню Я пересчитала с начала Я пересчитала с начала…»

      Сто дней.       Она, вашу мать, считала.       Дни проходят за днями, Кэт не помнит девяноста процентов происходящего, но прекрасно помнит, сколько их было. Прошло сто дней с того дня, когда она отважилась сказать Мартину почти прямо о своих чувствах. Почти три месяца — потерянные январь, февраль и март. Теплая зима без снега, только бесконечные туманы из капель воды и льда… В которых Кэт тонула и ненавидела себя.       Потому что Мартин сделал Эшли предложение.

«Сто дней ты с ней И это число не дает мне покоя»

      Первое время Кэт не понимала, как к этому относиться. В общем-то, она подозревала и ранее, что Мартин не просто так предложил этой женщине жить у них, видела как та пытается найти хоть какие-то ключики к будущей «падчерице», но была уверена, что это все несерьезно, ненадолго. Подобное ведь уже бывало. Чужие женщины никогда не задерживались в этом доме (престарелая Бетти, которая из няньки превратилась в домработницу несколько лет назад, в их число не входит), хотя Эшли, как «друга семьи», Кэт знала давно.

«Сто дней ты с ней Сто дней вас двое И это число, в том числе, Не дает мне покоя…»

      Кэт яростно стучит кулаком по стене, но не может перебить тупую боль в груди. Это невыносимо и все еще не укладывается в голове. Он там, трахает свою шлюху, притворяясь хорошим и правильным добрым папочкой. Прикрываясь убеждениями в том, что так будет лучше, что ей нужна мамочка.       Ей не всралась эта «мамочка».       Кэт переполняет чувство ненависти к невесте Мартина. Несмотря на то, что Эшли была вполне неплохой женщиной (и Кэт порой даже слегка испытывала угрызения совести, когда срывалась на оскорбления), она была охренительной проблемой и вызывала столько ненависти к себе, сколько не вызывал еще никто в юном девичьем сердце.       Больше Кэт ненавидела, может быть, только саму себя. Потому что если бы она не сказала ничего, все было бы нормально, все было бы как раньше, Эшли в скором времени свалила бы, и они снова остались бы вдвоем.

«Сто дней вас двое И нет меня, а дней И нет меня…»

      И нет меня…       Листья подлетают в воздух в очередной раз, раскидываясь по постели, Кэт стучит уже двумя кулаками в стену, не заметив, как успела сесть. Слез нет, только иступленная ярость и горечь. Почти три месяца — она не может думать ни о чем другом. Какая к черту школа? Какой к хренам колледж? Каждый сраный тест, каждая вонючая контрольная и вуаля — Кэт со злорадством несла домой бланки с низшими оценками, и даже однажды, скомкав, кинула один из них прямо в Мартина. Вот тебе прекрасное будущее, вот тебе счастливая семья.

«И кто мне сказал, что счастья не ждут? Гори в аду, гори в аду!»

      — Гори в аду! — она говорит это громко, чтобы почувствовать хоть слабое удовлетворение, хотя сама толком не понимает к кому обращается. К Мартину? Нет, конечно. Как бы он ни поступал, ненавидеть его не получается, хотя зла, конечно, не хватает. К Эшли? Возможно.       — Ну что ты буянишь, девочка моя? — Дверь приоткрывается и в нее просовывается обеспокоенное и уже совсем не молодое женское лицо. Бетти стоит с подносом в руках, на котором переливается бликами апельсиновый сок в фужере и лежит креманка со свежим печеньем. Увидев царящий беспорядок, Бетти начинает причитающе охать.       Кэт тяжело дышит, поворачиваясь к няне. Нужно перевести дыхание, успокоиться, взять себя в руки. Она виновато отнимает кулаки от стены и сползает по кровати, чтобы сесть. Ну вот, опять заставила Бетти волноваться. Нянька все эти недели была единственной, кто почему-то оставался близким человеком. Кэт не могла разговаривать с Софи, Кэт почти не видела Мартина и демонстративно плевалась, стоило увидеть Эшли, но Бетти оставалась «неприкосновенной» в этой войне со всем миром.       Поднос опускается на журнальный столик, смахивая книжные страницы на пол, а Бетти подходит к Кэт, чтобы уткнуть ее лицом в свои мягкие теплые груди.       — Я так задохнусь, — незлобливо бурчит Кэт, оказываясь в плену объятий. Ее гладят по голове и почти качают, как маленького ребенка, но это совсем не раздражает. Кэт и сама обнимает няню в ответ, вжимаясь лицом в ее тело. Бетти стала кем-то вроде доброй бабули (хотя была всего лет на десять старше Мартина), которая пекла вкусняшки, варила куриные бульоны и вязала шерстяные вещи.       Она даже научила вязать Мартина. Совсем немного, но шарф его производства бережно хранился в шкафу Кэт.       — Ох, ты слишком себя изводишь, голубушка.       Бетти качает головой, немного отстраняясь, чтобы посмотреть на Кэт.       — Разве так можно? Устроила такой беспорядок… И посмотри, что ты сделала со своими рученьками, — Бетти обеспокоенно рассматривает ребра девичьих ладоней, истесанные до царапин шершавым покрытием стен.       Кэт подавленно молчит. Нет смысла что-то объяснять, няня и так все прекрасно понимает. Та вздыхает, снова гладя свою маленькую госпожу по голове. Кэт тянется за печеньем, чтобы хоть немного порадовать Бетти, даром только что кусок в горло не лезет.       Выдавливает из себя улыбку, кусает — выпечка у нее всегда обалденно вкусная и ароматная, — закрывает глаза. Хочется плакать. В такие моменты всегда хочется плакать.       — Что мне делать? Я не хочу, чтобы он женился.       — Ты ведь все равно скоро наверняка уедешь отсюда, когда поедешь учиться дальше. Так не лучше ли смириться? Неужели ты хочешь, чтобы твой дядя всю жизнь был один? Он и так ведь настрадался уже.       Бетти узнала Мартина чуть позже, чем Кэт, но знает в итоге намного лучше. Кэт следила за ним с одержимостью, знала мелочи, которые ему нравились, знала вкусы в одежде и еде, но понять в достаточной мере не могла. А порой просто не хотела.       — Ты думаешь, он собирается жениться, чтобы не остаться в одиночестве? — Кэт полна скептецизма, но нянька лукаво улыбается в ответ, так что вопрос остается риторическим.       — Многие девочки ищут в будущих мужьях своих отцов. У тебя не было отца в детстве и ты ведь не знала, каково это, поэтому нестрашно, что у тебя в сердечке поселилось такое чувство к Мартину, — Бетти присаживается рядом, приобнимая Кэт. — Ох, Кэтти-Кэтти… Но ты же умная девочка, вряд ли это надолго. Мы не в книжке, — она кивает на пол, усеянный страницами, — вот поедешь учиться, там новые люди, полюбишь какого-нибудь мальчика, перешагнешь свои чувства, а что Мартин?       Бетти не говорит прямо, но Кэт понимает, что та имеет в виду. Тем не менее, ей кажется чем-то невероятным, чтобы она когда-то смогла разлюбить своего «дядю» и оставить, особенно если он наконец ответит ей взаимностью.       — Сама и будешь жалеть тогда.       — Я люблю его так пять лет! Может быть, даже намного больше, я и сама не знаю, как давно это началось. Неужели мои чувства могут измениться?       Бетти молчит, потому что сказала уже достаточно. Кэт не ругается и не говорит няньке, что та ничего не понимает и не знает о ее чувствах, потому что нет смысла спорить. Ее дорогая нянечка все равно останется при своем мнении, а она сама при своем, так зачем ссориться?       Кэт не может принять и задуматься об истинах, которые услужливо поставила перед ней Бетти, но все-таки уважает ее мнение. Пусть для ее конкретной ситуации это совершенно неприменимо, Бетти всегда говорит о том, с чем сталкивалась так или иначе сама.

***

      — О, Мартин, сколько еще это будет продолжаться?       Эшли сидит со своим женихом в его спальне и грызет соломку. Она нервно стучит пяткой по полу, наблюдая со стороны за бесцельно ходящим по комнате Мартином с полупустой бутылкой вина в руке.       — О чем ты?       — Обо всем этом. Я знаю тебя так долго, и могу сказать, что последние три месяца твоей жизни были не многим лучше, чем те, когда ты сбежал из дома, бросив девушку, которую любил, или когда узнал, что ее…       — Не продолжай, я не хочу об этом. — Мартин останавливается перед шкафом, машинально перебирает вешалки, делая вид, что что-то ищет, затем садится на кровать. Делает очередной большой глоток из бутылки и кривится. Его знатно вымотали прошедшие месяцы.       Девяносто процентов времени Мартин находился в офисе, задерживаясь иногда за полночь, лишь бы только не идти домой. На работе удавалось оставаться относительно прежним: хорошим трудолюбивым руководителем, отпускающим редкие, но меткие шутки для поднятия настроения окружающим и самому себе, и способным управлять компанией даже в сложные моменты. К его превеликому сожалению, сложных моментов сейчас не было, поэтому Мартин на беду своим подчиненным выдумывал их сам. Впрочем, это пошло на пользу бизнесу: задавшись целью внедрить больше автоматизации во внутренние процессы, Мартин неплохо сократил издержки. Новому оборудованию еще, конечно, предстояло окупиться, но по предварительным расчетам и реальным результатам это должно было выйти в довольно короткие сроки — только удовлетворение от результатов работы помогало Мартину отвлекаться от того бреда, который творился дома.       — Я очень люблю тебя, — Эшли мягко обнимает его со спины, кладя подбородок на плечо, — но не могу смотреть на то, как ты ломаешься. Скушай соломку.       Эшли улыбается подставляя палочку к его рту, но мужские пальцы на автомате убирают лакомство от лица.       — Ты правда думаешь, что так будет лучше? Ей, тебе. Мне, в конце концов.       Она хрустит отвергнутой соломкой над его ухом. Эшли легкая и беззаботная, всегда веселая и энергичная, но не любимая.       Да и он, в общем-то, ею любим скорее как старый друг, с которым проходишь абсолютно все стадии отношений: и дружбу, и симпатию, и влечение, и секс, и разрыв, и даже ненависть, а потом становишься уже чем-то большим — потому что вы так прикипаете друг к другу, что не можете по-другому. Из Эшли вышла бы лучшая из возможных супруга для Мартина. Из Мартина вышел бы самый лучший для Эшли супруг.       Но стояк почему-то обычно был на девочку, которую Мартин все пытался воспринимать как дочь.       Судьба, так жестоко отнявшая у него самое дорогое, словно дала второй шанс. Когда-то Мартин уже «воспитывал» одну маленькую девочку, принимая на себя роль старшего ответственного брата. Теперь он воспитывал ее же снова, спустя двадцать с лишним лет. Мартин не хотел наступать на одни и те же грабли дважды, но все равно неосознанно для себя наступал.       — Да, я уверен, что так будет лучше.       — Почему?       — Потому что Катерине пора увлечься кем-то или чем-то еще. Я должен поставить точку во всем этом. Давно должен был.       — Но почему? Почему ты не хочешь хотя бы попробовать? Ты же знаешь этот ужасный возраст, когда запретный плод сладок, а все остальное отходит на второй план.       Эшли ложится на кровать, смотря на него снизу вверх. Они чертовски хорошие давние друзья.       — Ей еще даже восемнадцати нет, о чем может быть речь?       — Ой, кто бы говорил, сколько было ее матери, когда вы переспали? Шестнадцать?       — Это совершенно другое. Если ты забыла, я тогда тоже был глупым юнцом.       — Мартин, неважно, сколько тебе лет сейчас, — женская рука ласково касается мужского локтя. — К тому же для мужчины твоего возраста вполне нормально хотеть себе девочку помоложе, — она говорит шутливо, но почти сразу становится серьезнее, — если вы оба хотите этого… почему хотя бы не попробовать дать ей шанс? Тебе необязательно заниматься сексом с ней. Возможно, будет достаточно немного пойти навстречу, чтобы она сама в итоге остыла или испугалась и поняла, что это не то, что ей нужно.       — Она переболеет, когда уедет, и потом все будет в порядке, мы по-прежнему будем семьей. Если я позволю слабость себе сейчас, это все сломает в будущем. Разве я смогу потом оставаться ей отцом? — Мартин хмыкает, болтая вино в бутылке, и игриво смотрит на подругу. Сознание затуманено спиртным, поэтому Мартин позволяет себе в данный момент говорить так, словно реально думает над всем этим. И ведь он уже просто задолбался стараться не_думать.       — Переболеет, лет через пять, и все эти годы будет держать на тебя обиду, пока не смирится. Что для тебя важнее: потерять ее на много-много лет, или потерять иллюзию отцовско-дочерних отношений? Подумай об этом, пожалуйста. Если вы продолжите в таком духе, она вообще никуда не поступит. Девочки бывают такими бунтарками, — Эшли хихикает. — Она мне даже немного напоминает меня же в ее возрасте. Помнишь, как я сбежала от родителей из-за их требований?       — Помню. Ты хотела шить костюмы в театр, а они хотели, чтобы ты выгодно вышла замуж за нужного для корпорации человека, — Мартин насмешливо улыбается кому-то невидимому, цокая языком. — Смотри, а я ведь практически выполнил их желание.       Эшли молчит, все еще ласково поглаживая его локоть. Ах, если бы Мартин действительно сделал все это ради нее. Он прошел через тернии к звездам ради другой женщины, но в итоге так страшно опоздал.       Этот человек хорошо знал, каково быть «приемышем». Его новый отец, хоть и был довольно строг, постарался сделать для Мартина все, чтобы оборванец с улицы смог найти для себя более подходящую ячейку в обществе, чем помойная яма или наркопритон. А Мартин старался сделать все для его младшей дочери.       Но получалось как-то не очень.       Мартин снова предается воспоминаниям о своей юности. Катерина похожа на него самого не меньше, чем на свою мать: такая же своенравная, наглая и порой до жути вредная. Он так сильно любил ее… но чем старше становилась девочка, тем меньше он различал, где была Катерина, а где его сестра. Так же когда-то было и с ней: нежная братская любовь и привязанность превращалась с каждым годом во что-то неправильное, неуместное. Чтение сказок и книжек на ночь сменялось играми в карты (потому что ни во что так хорошо не умел играть Мартин, как в покер), время нахождения рядом становилось все меньше, а дистанция больше. Он буквально боялся до нее дотрагиваться. И даже простые объятия уже не воспринимались так, как раньше.       Младшая сестра или дочь… Так или иначе, а она начинала вызывать все больше вожделения, стоило девочке только начать взрослеть. Мартин не знал, когда была пройдена точка невозврата, но, честно говоря, проклинал половое созревание и то, что девочки так быстро растут.

***

      Кэт сидит на полу, перебирая страницы «Грозового перевала», чтобы сложить их по порядку. Проклеить заново все равно не получится, многие листы изрядно повреждены, но такое занятие успокаивает. Это ее любимая книга и к тому же подарок Мартина. История так похожая на ее собственную, и в то же время так непохожая.       С детства она отождествляла себя с Кэти, но ее Хитклифф был совсем не такой, как книжный. Мартин всегда оставался добр и заботлив, а понятия мести для него будто и не существовало. По крайней мере, Кэт не знала случаев, чтобы он кому-то мстил. Иногда она задумывалась о том, что совсем не знает этого человека, что все образы, которые она как бы накладывала на него, были иллюзией.       Внезапно раздается стук. Кэт вздрагивает, прижимая стопку страниц к груди и смотрит на дверь. Неужели это он? Сердце замирает и начинает трепетать.       — Катерина, я могу с тобой поговорить? — Но за открывающейся дверью оказывается человек, которого Кэт никак не ожидала увидеть.       Эшли робко стоит на пороге, не собираясь входить, если ей не позволят, когда Кэт поднимается и идет навстречу. Эшли старается приветливо улыбнуться, она волнуется и переживает, что зря решилась на этот шаг. Но ей так хочется объяснить все, потому что смотреть на то, как Катерина мучается, становится слишком неприятно. Более того, Эшли ведь прекрасно понимает свою роль во всем этом, от чего тоже испытывает чувство вины. Все не должно быть так. Пора уже что-то сделать, потому что Мартин это что-то делать не собирается.       Катерина продолжает молча идти навстречу и не останавливается, дойдя до порога, тем самым заставляя Эшли пятиться. В голове мелькает мысль о том, что все же не стоило даже пытаться вмешиваться. Лицо Катерины бесстрастно и равнодушно, но глаза выдают ее искреннюю пугающую ненависть. Она прижимает к груди стопку книжных страниц и стискивает зубы.       Из Мартина мог бы выйти идеальный Хитклифф, но жаждой мести была охвачена Кэти.       — Катерина, остановись, я… Прости, мне не стоило этого делать, я сейчас уйду.       Обе женщины останавливаются. Обе они дышат почему-то рвано и тяжело. Напряжение давит на плечи, требует склониться, прошибая дрожью колени. Одна грубо держит другую рукой за плечо.       — Поговорить? — девичий голос тих, а риторический вопрос полон чистой угрозы, которую ни с чем нельзя спутать. — Да гори ты в аду.       Вкрадчивый шепот звучит в голове Эшли, когда она кубарем катится с лестницы, пытаясь схватиться за балясину, хоть за одну, но в итоге пропускает каждую, ломая ногти и вышибая пальцы.       Книжные страницы парят в воздухе, рассредоточиваясь по всему коридору и лестнице. Кэт неверяще следит за тем, как женское тело ударяется каждым боком о ступени, и чувствует, что становится нечем дышать.