Осколки

      «Мартин выбежал из-за раздавшегося грохота из спальни. Мы пересеклись взглядами. Не знаю, что было написано у меня на лице, но на его отразилась гримаса ужаса. Ни криков, ни стонов не было. Эшли замерла на лестничном пролете, а я боялась посмотреть вниз, чтобы узнать, что с ней стало. Он бросился к ней, ничего не говоря, а я стала пятиться назад.       Трясло. Меня до сих пор бьет дрожь, когда я вспоминаю, как она полетела вниз. Хотела ли я этого?       Хотела ли я убить ее?       Сама не знаю, что на меня нашло. Это один из тех случаев, когда делаешь что-то, думая, что тебе плевать на последствия, а столкнувшись с ними, понимаешь, насколько сильно ошибался.       Она даже не попыталась позвать на помощь, только беспомощно хваталась за перила, чтобы остановить падение. Я дернулась вперед, но ничего не могла сделать, чтобы помочь.       В ее глазах было столько простого человеческого страха, что я до сих пор не могу прийти в себя. Если я что-то и делала неправильно в этой жизни, то это точно было по-настоящему неправильным.       На негнущихся ногах я побежала назад, в свою комнату, запирая дверь впохыхах. Что делать? Куда спрятаться? Страшно, страшно, страшно. Мне снова было страшно, но на сей раз так, как не было страшно никогда.       Я поспешно открыла окно, потому что единственным правильным решением было сбежать».       Ноги мерзнут. Кэт обнимает себя за плечи, радуясь, что сейчас апрель и довольно тепло даже ночью. Впрочем, «радуясь» не самое подходящее слово в сложившейся обстановке.

«Все, что было дорого — сожжено, Пепел с неба падает, как пшено. Под ногами соленая земляная каша»

      Кэт кое-как вылезла из окна, чуть не упав со второго этажа, и теперь ходила по ночному городу босиком — вся обувь осталась в прихожей. Носки немного спасали подошву от мелких острых частиц в почве и на дороге, но из-за ткани ноги совсем не высыхали и не разогревались, поэтому было намного холоднее. Она не раз порывалась снять носки, но боялась, что так будет еще хуже.       Кэт не знала, куда идти, а телефон, лежащий в кармане домашних джинсов был выключен. Кэт понимала, что ей будут звонить, поэтому отключила его, но в то же время не могла не взять с собой. Периодически она брала смартфон в руку, смотрела на черный погасший экран и мелко дрожала. Об экран разбивались капли.

«Я хотела тебе позвонить, Так хотела тебе позвонить…»

      Но стало страшно.       Что она скажет? Как будет оправдываться? И… если Эшли мертва или серьезно покалечилась, как она будет с этим жить сама дальше?       Периодически Кэт начинала с детской наивностью молиться, потому что чем себе еще помочь, она уже не знала. Она обещала богу отказаться от Мартина, вернуться к учебе, уехать из города, лишь бы только с Эшли все было хорошо.       И плакала, садясь на поребрик. Ей скоро должно было исполниться восемнадцать, но взрослее себя от этого Кэт не чувствовала. Сейчас она была потерянным ребенком, не знающим, куда идти, чтобы вернуться домой.       К папе.

«Там, на карте города, есть улыбка, Исполняет желания золотая рыбка. Исполняет желания без разбора, Идиота, предателя или вора».

      Кэт снова встает, потому что сидеть становится слишком холодно. Надо куда-то идти, что-то делать. Хотя бы куда-то. Она пытается вспомнить любимые места в окрестностях, но чувствует себя абсолютно дезориентированной. Страшно. Слезы постоянно бегут по щекам, а губы кривятся. Кэт всхлипывает, утирает глаза грязным кулаком, размазывая грязь по щекам и носу. Чумазый ребенок, не прекращающий рыдать. Вдали показываются люди, и в Кэт просыпается инстинкт самосохранения. Нужно успокоиться, нужно пройти как можно тише, так, словно она идет себе своей дорогой.       Приходится свернуть к покрытой туманом реке, чтобы миновать ненужных ночных прохожих. В голове постепенно проясняется, и Кэт начинает понимать, где находится. Она любит эту речку, заросли камышей и рогоза по берегу, песок, забивающийся в обувь. Река впадает в залив, поэтому ей нет ни конца ни края. Кэт никогда не приходила сюда затемно — слишком опасно и безлюдно. Но сейчас…

«Стелется дым и плавится дым, Тянет на дно омут».

      Ноги медленно ведут ее по мокрому песку, превратившемуся в грязь, к кромке воды и туману над ней. Так движется сомнамбула, не в силах проснуться. Может быть, это и правда выход? Она ступает в холодную воду, не видя ничего впереди. Все дальше, дальше, глубже, пока вода не поднимается выше колена. И тогда почему-то сразу хочется выйти — ноги быстро начинают неметь и колоть, но Катерина стоит, оцепенев.

«Прячься и ты, Чужие следы ведут к твоему дому».

      Икроножные мышцы сводит судорогой, и Кэт понимает, что не может пошевелиться. Страх снова сковывает, прошивая тело болью.       — Помогите… — она шепчет тихо, хрипло, потому что кричать не выходит.       «Помогите…»       «Помоги мне».       Но никто не приходит на помощь. Еще мгновение, и ноги подломятся, а Кэт упадет в воду. Еще мгновение, и в воде окажется она вся. Может, это и к лучшему? Глупости — здесь слишком мелко, чтобы утонуть. И не настолько холодно, чтобы умереть от обморожения. Когда Кэт говорит себе это и берет себя в руки, все заканчивается. Судороги постепенно проходят, а ноги привыкают. Сейчас ведь уже апрель, а она нередко в апреле днем мочила здесь себе пятки, забираясь вместе с Софи на лежавшую неподалеку в воде сваю.       Стыдно. Из-за своих страхов и лишнего драматизма она уже было подумала, что не выйдет из воды. Ноги свободно двигаются назад, чтобы вывести свою хозяйку на «сушу». Все в порядке, с ней все в полном порядке. Да, вероятно придется полежать недельку с простудой дома, но не более того.       Дома…       Кэт закрывает лицо ладонями и опять срывается на слезы, стоит только подумать о доме. Очень хочется домой, промокшие до колена джинсы облепляют кожу и добавляют еще больше холода, заставляя то и дело содрогаться, стуча зубами. Она не может и дальше ходить тут. Кэти домашняя девочка, она хочет в ванну и печенья Бетти. Хочет, чтобы ее пожалели, погладили, а потом вспоминает, что возможно убила человека.       Наверное, ее посадят. Отправят в колонию для несовершеннолетних, а там… Допустит ли это Мартин?       Ох, Мартин. Наверное, он ее возненавидит.       Но в итоге Кэт все равно через полчаса находит себя стоящей недалеко от дома. Уже скоро рассвет.

«Все, что было дорого — сожжено, Я смотрю зачарованно на твое окно».

      Во всех комнатах горит свет. Кэт смотрит на окно спальни Мартина и чувствует, как ее внутренности сжимаются. А в руке сжимается телефон.

«Я хотела тебе позвонить, Так хотела тебе позвонить…»

      Рядом с домом нет никаких машин: ни скорой, ни полиции, ни чего-то еще такого. Вероятно, все уже закончилось, но Кэт слишком страшно узнать чем. Плечи опускаются, она вздыхает и возвращает телефон в карман. Как бы ни было холодно, как бы ни хотелось вернуться, она понимает, что просто не может себя пересилить и заставить сделать еще хотя бы шаг в сторону дома.       Неожиданно оттуда кто-то выходит, Кэт щурит глаза, чтобы понять, кто это, и второй раз за день видит того, кого точно не ожидала увидеть. И это почему-то снова Эшли. Видимо, увидела Кэт в окно, и поспешила выйти. Она, хромая, пытается бежать, прижимает одну руку к груди, а жестом другой просит не уходить.       Свет уличных фонарей дает неплохое представление о состоянии Эшли, когда та оказывается в нескольких метрах от Кэт.       — Прошу тебя, не беги. Все хорошо, все в порядке, ты не сделала ничего непоправимого, — Эшли почти крадется, медленно подходит, так, как полицейские подходят к психопату-убийце, чтобы обезоружить. Эта аналогия проходит где-то на фоне в голове Кэт и покажется ей чуть позже относительно уместной. Но сил бежать все равно нет. Рука Эшли, которой та пыталась затормозить падение, в плечевом бандаже с шиной, но не в гипсе, на лице видно несколько больших синяков, один поднимается к припухшему веку.       — Видишь? Я отделалась синяками, испугом и вывихами, все хорошо. Я знаю, что ты не хотела этого, — Эшли уже стоит прямо перед Кэт, ее тревожный взгляд блуждает по мокрой одежде. Судя по тому, что Эшли стоит сейчас на своих двоих и еще пытается кого-то успокоить, она действительно легко отделалась.       Кэт снова начинает плакать, позволяя приобнять себя. Эшли аккуратно гладит ее по лопаткам. Все происходящее так дико и непонятно, но тот смертельный страх постепенно начинает отпускать: все образуется, раз с Эшли все относительно хорошо. Теперь все будет хорошо, это точно.       — Надо позвонить Мартину, он ищет тебя.       Ищет? Кэт шмыгает носом, пытаясь машинально кивнуть. Он ищет ее. Не для того ведь, чтобы отругать, верно? Он ведь испугался за нее тоже, да? Кэт затравленно смотрит по сторонам, пока Эшли настойчиво ведет ее к дому. Она даже не заметила, когда рядом по другое плечо появилась Бетти. Женщины словно боялись, что Кэт сейчас снова сбежит.

***

      — Повторяю еще раз, это вышло случайно. Я сама виновата, девочка просто слегка толкнула меня. Так толкаются все подростки, я сама полезла на рожон.       — Так толкаются все подростки? Замечательно. С каких пор подростки сталкивают людей с лестниц?       — Это банальное следствие стресса, которому ты же ее, мой дорогой, и подверг.       Мартин и Эшли негодующе смотрят друг на друга. Это все же так по-женски — перекладывать вину на мужчину. Мартин отводит взгляд и прячет лицо в руках. Голова раскалывается: и из-за алкоголя, и из-за бессонной ночи, и из-за всего случившегося. Он растирает себе виски, глядя в пол.       — Мы все зашли слишком далеко. Но ни тебе, ни мне сейчас не будет так тяжело, как ей. Поверь, она испугалась гораздо сильнее, чем я или ты. Страшно подумать, какие мысли ее преследовали! Она ведь наверняка решила, что убила меня. И мы оба ответственны за то, как она это переварит.       Эшли рассуждает как женщина, как несостоявшаяся, но все же мать. В глубине души Мартин радуется, что она сейчас рядом, потому что он точно не может понять всю гамму чувств, которую переживает Катерина. И совершенно не знает, что делать. Пожурить ее? Наказать? Обругать? Или наоборот пожалеть? Что будет правильным?       — Иди к ней, ей ты сейчас намного нужнее. Телесные увечья имеют свойство заживать намного легче, чем душевные, — Эшли гладит его по плечу условно здоровой рукой. Мартин решает довериться хоть и считает просто невыносимым, что Эшли пострадала. Однако в конце концов, это и правда его вина. Он несет ответственность за Катерину и ее действия, он ее воспитывал, и он же «накосячил».       — Хорошо, — Мартин кивает. Они еще не виделись с момента, когда он вернулся после поисков.       Кэт спрятала мокрые и испачканные джинсы вместе со всей одеждой, чтобы потом самостоятельно все постирать. Не хотелось, чтобы Бетти этим занималась и лишний раз сетовала. Домработница и так сильно переживала за беглянку, было бы свинством заставлять ее переживать все это еще раз. Но еще больше Кэт не хотела, чтобы вещи увидел Мартин. Она вообще не представляла, что будет, когда придет время для «серьезного разговора». Эшли совсем не ругалась, не упрекала и всячески старалась успокоить, а Кэт не могла понять, что теперь чувствует. Она так сильно перепугалась за жизнь Эшли, что ненависть резко отошла на второй план и стало даже совестно, что теперь эта женщина, наверное, уйдет от Мартина. А у него ведь, может быть, есть чувства к ней. Впервые за десять лет, что Кэт его знала, и впервые за всю свою жизнь он сделал кому-то предложение. Это ответственный шаг, так что Эшли была явно не последним человеком. Только теперь Кэт смогла об этом трезво подумать и поразмыслить. Она отодвинула чувства на задний план — как и обещала ночью себе и кому-то свыше — и сразу все начало становиться на свои места.       Но предстоящий разговор с Мартином все еще навевал ужас. И когда он, не стучась, тихо вошел, Кэт втянула шею в плечи.       В комнате темно из-за занавешенных штор, а Кэт уже который час пытается провалиться в сон, но так и не может. Замок на двери выломан и справедливо: наверняка Мартин перепугался, когда пытался достучаться и не получил никакого ответа.       Он тихо подходит к постели, присаживаясь на край, и осторожно тянет одеяло на себя, чтобы увидеть заплаканное девичье лицо. Мартин не боялся ее разбудить, потому что знал — она вряд ли уснет.       — Ты не против, если я включу свет?       — Зачем?       Мартин не отвечает и идет делать то, что ему нужно. Люстра разливает свет по комнате, пока Кэт вылезает из-под одеяла и садится. Нетрудно догадаться, что ему просто хочется удостовериться, что она цела.       Мартин вновь садится рядом, пристально осматривая свою подопечную. Голова опущена, в глазах опять появляется надоедливая влага, но Кэт делает глубокий вдох, чтобы не потерять самообладание.       — Ты в порядке?       — Да.       — Не надо было убегать. Это сделало только хуже. Из-за того, что ты сбежала, мне пришлось вместо того, чтобы помочь Эшли, ехать и разыскивать тебя по всему городу.       Он бы хотел, наверное, говорить мягче, но слишком тяжело перенес события этой ночи, чтобы сдерживаться теперь. Первые полчаса, когда Мартин тарабанил дверь ее комнаты, дались тяжело: в голову лезли нелепые, но жутки мысли о том, что Катерина могла наложить на себя руки, потому что она не отвечала — ни на крики, ни на просьбы. А потом он чуть не вышиб дверь, сломав замок, и обнаружил в комнате только холод и открытое настежь окно. Подойти и посмотреть вниз было так охренительно страшно, что начинало тошнить, несмотря на то, что это всего лишь второй этаж. Когда Мартин все-таки удостоверился, что внизу ничего нет, его действительно чуть не вывернуло от перенапряжения.       Но еще страшнее было ездить по городу, периодически останавливая машину, чтобы выйти и начать кричать: Катерина! Катерина! Катерина… Она не отзывалась, и Мартин не представлял, куда Катерина могла пойти, попасть, что с ней могло случиться. Он никогда не одобрял ее вечерние похождения, но Катерина обычно гуляла в окрестностях возле дома.       Опять начинает трясти, стоит только подумать, что с этой маленькой хрупкой девочкой что-то могло случиться.       — Ты знаешь, как умерла твоя мама?       Голос звучит подавленно, и Кэт смаргивает, поднимая лицо.       — Я… да, наверное. Это ведь была авария?       Мартин наконец смотрит в ее глаза, и Кэт внезапно понимает, что не знает подробностей гибели матери. Он, горько хмыкая, как бы кивает. Действительно, в некотором смысле это можно назвать аварией.       — Чем ты собираешься начать меня попрекать? — Кэт не знает, что творится у него в голове и внезапно чувствует, как накатывает злость. Она не понимает, к чему Мартин об этом заговорил, и какая тут связь с побегом. — Хочешь прочесть мне лекцию о жизни и смерти? О том, что я чуть не отняла жизнь твоей ненаглядной так же, как кто-то когда-то отнял жизнь у моей мамы? К чему ты об этом всем говоришь?       Они пристально смотрят друг на друга несколько мгновений: она — зло и с вызовом, он — холодно и выжидательно.       И Кэт, как по заказу, начинает нести.       — Знаешь, ты ужасный лицемер все-таки. Ты все время притворяешься примерным семьянином, всем своим видом всегда давал мне понять, как любил ее, а на деле… Я всегда гнала эти мысли от себя, выгораживала тебя, пыталась найти обоснования… Ты, черт тебя подери, соблазнил ее, когда ей было шестнадцать!       — И откуда же ты знаешь об этом? Дядюшка рассказал? — В тоне Мартина появляется злость и язвительность. Девять коротких слов, и каждое — будто ядовитый плевок. Он не может понять, почему начинает закипать, но эта ее чистая и несправедливая ярость остро скребет по чему-то давно желавшему взорваться. Так любопытный ребенок выворачивает перчатку, чтобы посмотреть изнанку, и Мартин чувствует себя ею — облезлой замшевой перчаткой, — пока Кэт, не задумываясь, делает это с ним.       — Нет, мама сама мне рассказала однажды, — Кэт отвечает так же зло и продолжает в запале дальше, — и что ты потом сказал ей? Ох, это все было ошибкой, но так ведь даже лучше, что у тебя первым был я, а не какой-нибудь левый мальчишка? Между нами ничего нет и быть не может, ты всегда будешь моей младшей сестрой, а это все ничего не значит, такое бывает между братьями и сестрами. И прекрати плакать, у тебя вся жизнь впереди, найди себе парня, роди спиногрыза потом, в конце концов! Будь счастлива, мил!..       Мартин буквально затыкает ей рот. В прямом смысле — и своим же ртом. Потому что она должна заткнуться, должна замолчать, потому что она не имеет права говорить обо всем этом, потому что она — наглая маленькая дрянь, за которую он сегодня перепугался в тысячу раз сильнее, чем за женщину, которая чуть не сломала себе шею.       Это не поцелуй или, по крайней мере, совсем не то, о чем всегда мечтала Кэт. Мартин вжимает ее в кровать, и от этого неожиданно становится страшно. Он грубый и злой, а его пальцы на ее подбородке больно давят, заставляя открыть рот. Кэт неожиданно для самой себя упирается ладонями в мужские плечи, пытаясь оттолкнуть. В уголках глаз выступают слезы.       И он видит их. Медленно отстраняется, сглатывает, но все еще нависает.       — Что-то не так? Не этого ты хотела? — цедит тихо, верхняя губа слегка поднимается, обнажая ряд стиснутых зубов, и Кэт думает о том, что если бы Мартин был волком, это бы был оскал.       Это и так был оскал.       — Прости… прости меня. Прости меня, пожалуйста, я не… Я не хотела.       Девичьи пальцы все еще впиваются в ткань рубашки, комкая ее у плеч, и дрожат. Кажется, еще чуть-чуть, и он выдрал бы ей язык зубами. Катерина напугана и практически готова расплакаться. Мартин не может на это смотреть. Хочется вскочить и стремительно выйти из комнаты, хлопнув сломанной дверью.       Хочется сесть и прижать девочку к себе, обнять, успокоить.       Мартин снова садится, снимая девичьи цепкие пальцы со своей рубашки. Он и не уходит, но и не пытается успокоить. Тишина становится почти что физической, и Кэт, боясь пошевелиться, думает о том, что эта тишина разом сожгла весь кислород, заполнив пространство вокруг собой, и теперь проникает в легкие. Поэтому там так больно. Поэтому хочется проколоть себе грудь, чтобы выпустить это сраное ничего обратно.       — Если ты знаешь про все это, то наверняка знаешь и о том, чем я занимался в юности, — с иронией Мартин неожиданно продолжает разговор примерно там, где остановился. — Лет с шестнадцати я болтался по казино, начиная с обычного мальчика на побегушках и заканчивая дилером. Как ты можешь понимать, это не самая достойная работа, а мой образ жизни то и дело балансировал на грани преступности. Уйдя из казино и найдя себе «спонсора», я отвоевал участок в парке развлечений для маленькой лавки фокусов. Но это все еще было просто ничто, которое заглохло, оставив меня по уши в долгах.       Кэт осторожно приподнимается, чтобы сесть рядом. Спускает ноги с кровати, касаясь пятками пола. Тело все еще дрожит, но то, о чем говорит Мартин, поглощает внимание. Такая странная и стремительная смена состояний и положений. Этот день точно сведет с ума. Впервые за последние три месяца время зашевелилось, превратилось в тайфун и, кажется, решило ее раздавить.       — Когда брат узнал обо всем, он устроил скандал. Мы тогда с ним здорово подрались, — Мартин усмехается, задумчиво потирая бровь со шрамом, и продолжает. — В некотором роде меня выгнали. Твоя мама так много плакала, но… Я всегда думал, что она поверила, что у меня нет никаких чувств к ней. Ни ей, ни мне ничего другого и не оставалось, в общем-то. Я уехал и на кое-какие сбережения начал жизнь сначала. Мы не поддерживали связь.       Кэт внимательно слушает рассказ, не задавая вопросов и не встревая. Об этих вещах она знала мало, особенно о том, кем работал Мартин до того, как уехал. Тон его условно спокойный, а Кэт, подстраиваясь, будто вода, готова принять ту форму, которую он задает.       — Но я хотел стать достойным человеком. Тогда я думал, что когда будут деньги, стабильный заработок, тогда я приеду к ней, скажу, что соврал, потому что иначе бы она меня не отпустила… и что люблю ее. А если она замужем — дождусь, пока разведется, или приеду и сломаю челюсть ее избраннику.       Слишком много иронии и горечи, насмешки над самим собой и отвращения к юному, но глупому себе. Кэт больно смотреть на Мартина — потому что он впервые рассказывает о том, что буквально разломало всю его жизнь.       Мартину больно смотреть на Кэт — потому что она словно чертов призрак, доппельгангер.       — И что было дальше? — севшим голосом спрашивает Катерина после затянувшейся паузы. Но Мартин молчит не потому что хочет убедиться в том, что ей это интересно, а потому что не может заставить себя продолжить. Он трет пальцами переносицу, делает тяжелый вдох, кашляет. Катерина наблюдает за каждым движением, будто пытаясь впитать их в себя.       — Когда я узнал, что она родила… Я не простил ее. Не простил за то, о чем сам просил. У меня к тому моменту наконец-таки было все, чтобы позволить себе быть с ней, и оставалось только… Я не знаю. Пойти навстречу? Приехать? Вполне вероятно, если бы я приехал раньше, когда она еще была жива, ты бы действительно стала мне дочерью, а твоя мать не оставила бы тебя так рано. Но я одновременно чувствовал себя преданным и неуместным. Я даже не смог заставить себя узнать что-то подробнее о вашей жизни.       — Ты не виноват.       — Конечно не виноват. Но это не мешает мне чувствовать себя виноватым.       Они сидят бок о бок несколько минут. Он — под тяжестью воспоминаний. Она — чувствуя себя окончательно запутавшейся.       — Ты все еще любишь ее?       И снова смотрят друг другу в глаза. Мартин немного подается навстречу, а Кэт не двигается. На сей раз он касается ее губ осторожно, медленно. Кэт старается прочувствовать это получше, но почему-то боится отвести взгляд. Постепенно она начинает ощущать, как по телу пробегает волна тепла. Мартин уже не пугает, но, несмотря на то, как долго Кэт ждала этого, ей не удается сразу расслабиться — мешают события вечера и ночи. И то, что он сделал минут пятнадцать назад.       Катерина понемногу смелеет и позволяет себе робко дотронуться до мужской колючей щеки. Проводит пальчиками по линии челюсти, застывает. Маленькая, как пичужка. Кажется, достаточно одного резкого движения, чтобы птичка, вспорхнув крылышками, исчезла.       — Как некультурно, уходить так от ответа, — Кэт тихо шепчет практически ему в губы.       — Это самый точный ответ, который я способен дать.       И в общем-то даже обидно, что Мартин вдруг взял и поддался именно сейчас, стоило Кэт только решить отступиться от него, и когда она нуждается в отцовских объятиях и ласковом поцелуе в лоб, он целует почему-то в губы. И когда она хочет спать и валится от усталости, Мартин аккуратно забирается под футболку. Движение ладоней заставляет кожу покрываться мурашками: он лишь ведет вверх по ребрам, замирая и не поднимаясь выше. Кэт хорошо чувствует большие пальцы в области диафрагмы.       Ее никогда еще никто так не касался, конечно. Дыхание становится тише, почти пропадая. Прикосновение языка ощущается на мочке уха, затем он спускается ниже — по скуле к шее. Кэти давно закрыла глаза, отдаваясь этим прикосновениям. Ей уже не хочется, чтобы Мартин остановился и ушел, она желает продолжения и изнывает, понимая, что он дразнится. Безумно хочется, чтобы он повел руки вверх, хотя бы еще на миллиметр приподнял указательные пальцы… но ладони соскальзывают на лопатки, чтобы спуститься к пояснице.       И он снова ее целует — дразня касается кончиком языка нижней губы, легонько прикусывает. Кэт склонна полагать, что скоро хлопнется в обморок от переизбытка чувств, потому что в голове болезненная тяжесть, а черепную коробку словно что-то распирает изнутри.       Однако это совсем не мешает чувствовать, как готово плавиться и течь ее тело, застывая на его пальцах.       — Этого достаточно, — он улыбается, едва касаясь подушечками больших пальцев тазовых косточек. Давит на них, практически массирует. Его пальцы должны быть ниже! Если он остановится сейчас, она же к чертям собачьим просто разорвется.       Но Мартин действительно убирает руки, только касается лица напоследок. Снова нажимает на подбородок, заставляя открыть рот.       — Этого охренеть, как недостаточно, — она успевает выпалить это до того, как язык снова проникает ей в рот. Кэт и не думала, что когда-нибудь Мартин будет так жадно ее целовать. Она пытается ответить, но получается слишком неловко и неумело. Мартин не торопится, позволяя ей с трепетом медленно коснуться кончиком своего языка — его. И по телу пробегает очередная волна дрожи, будто слабый, но ощутимый удар тока. Если от его уверенных движений она чувствовала непрекращающуюся тягучую истому, отдающуюся зудом в груди, паху и пропитывающую все естество вплоть до кончиков пальцев ног, то когда Кэт касалась его сама — до дрожи, до всхлипывания — она буквально хотела взорваться на месте тысячей искрящихся осколков.