Осколки

      «Какой же все-таки глупой я была. Но когда Мартин касался меня, когда целовал — так, как я всегда мечтала, — мне было наплевать совершенно на все. Мне не хотелось думать о будущем, нашем будущем, не хотелось ничего планировать и загадывать. Я привыкла плыть по течению, действовать по указке Мартина. Полагаться на него слишком сильно — пожалуй, это мой конек.       И как можно было включить мозги, когда он оказался так долгожданно близко? Все еще страшно, но я честно собиралась отдаться прямо тогда, без лишних слов и сомнений. Единственное, что я знала наверняка, так это то, что люблю его и ни за что не пожалею о своем решении.       Тем не менее, Мартин ушел, оставив меня — разгоряченную и неспособную уснуть — разбираться со своим возбуждением самостоятельно.       Я лежала в кровати, откинувшись на подушки, лишь слегка касаясь себя — там же, где касался Мартин, чтобы оживить эти прикосновения снова.       Ладони спускаются из-под ребер к тазовым косточкам. Облизываю губы, скольжу языком по нёбу. Все еще чувствую его пальцы там, но хочу ощутить значительно ниже. Он не касался тогда даже моей груди, и все прикосновения к телу, пожалуй, были слишком невинными, но, клянусь Богом, я текла как никогда раньше.       Я часто мастурбировала, представляя себя с Мартином, лет с четырнадцати, наверное.       Но в этот раз я так ничего и не сделала. Потому что мои пальцы не могли заменить его».       Прошла неделя после происшествия с Эшли. Как и ожидала Кэт, та вскоре съехала, так что ни о какой свадьбе речи больше не шло. Не было ни скандала, ни наказаний — Мартин и Эшли прекрасно понимали, что Кэт и без наказаний осознает вину и корит себя самостоятельно. Но в то же время казалось странным, что Мартин вместо порицания начал оказывать ей знаки внимания не как к дочери, а как к девушке. Кэт совсем не понимала, что творится в его кудрявой голове, но предпочла затаиться и ждать продолжения.       Мартин стал часто целовать ее, но не заходил дальше этого. Всякий раз — «достаточно», и всякий раз — «датыиздеваешьсягосподибоже». Кэт терпела и ждала дальше.       — Милая моя, ты уже уходишь? — Мартин замечает Кэт, неловко топчущуюся у входа в гостиную. Утром к нему заехал важный партнер вместе с еще парой-тройкой мелких сошек, сейчас мужчины сидели в гостиной, обсуждая финансовые вопросы и в целом все то, что Кэт при всем желании не понимала. Она терпеть не могла экономику в школе, а Мартин, к счастью, был не из тех родителей, которые растят себе наследников и хотят, чтобы дети продолжали их дело. Впрочем, он и не родитель же.       Кэт кивает и собирается было неловко помахать рукой на прощание, чтобы не прерывать деловой разговор. Но тут ей словно возжа попадает под хвост — Кэт, хмурясь, коротко приветствует гостей и быстрым шагом пересекает зал, подходя к Мартину. Она старается игнорировать людей вокруг, но все равно ежится от взглядов.       — О, твоя дочь? Уже такая большая.       — Может быть я заслуживаю хотя бы поцелуя в щечку на прощание? — Кэт говорит ехидненьким шепотом и щурит глаза, смотря на Мартина с легким вызовом. В конце концов, чего она жмется к стенке и стесняется этих людей? И самое главное — попытаться поставить Мартина в неловкое положение — это же как котику сметанка. Ох, видит Бог, он заслуживает хотя бы эту маленькую и невинную выходку за все, что с ней делает. Или, скорее, чего не делает.       — Наклонись, — Мартин игнорирует вопрос друга и манит ее пальцем. Кэт смаргивает, но послушно наклоняется. Его губы накрывают ее, вовлекая в недолгий, но все же полноценный поцелуй, и Кэт чувствует, как сердце разом пропускает кучу ударов, а затем начинает отплясывать чечетку, чтобы восполнить пробел.       На них ведь смотрят!       Кэт отстраняется, выпрямляясь, почти отскакивает. Глаза — удивлено распахнуты, губы — сжаты, втянуты внутрь, словно в попытке откусить. Она давно так не краснела. А Мартин довольно посмеивается, потешается, наслаждаясь смущением своей воспитанницы. Ему совершенно плевать на реакцию окружающих — на открытый рот коллеги, который только что спрашивал про «его дочь», на смущенно отвернувшуюся женщину-секретаря, на молодого менеджера, с невероятным интересом изучающего свои туфли.       — Беги давай, опоздаешь, — Мартин слегка похлопывает Кэт по бедру, чтобы вывести из ступора. Едва ощутимо гладит, проводя рукой вниз. Она все хочет что-нибудь сказать, но только беспомощно открывает и закрывает рот, как выброшенный на берег окушок. Наконец, кивнув, Кэт разворачивается и, семеня ножками, покидает гостиную, избегая чужих глаз.       Останавливается у стены, где ее уже не будет видно через арочный проем, прижимает ладони к лицу. Сердце все еще танцует — переходя от вибрирующей чечетки к отзывающемуся в горле буханьем танго.       — Погоди, так она тебе дочь или не дочь?       — Не дочь. Я ей даже не родной дядя, просто взял на воспитание, как когда-то ее семья взяла меня. Так бывает.       Кэт невольно прислушивается к тихому разговору и никак не понимает, зачем Мартин это сделал. Мужчины быстро сворачивают тему, продолжая общаться по рабочим вопросам, так что смысла дальше стоять тут нет.       Кэт бежит в школу, практически летит. Воодушевлению нет предела. Это все так удивительно! Ведь раз Мартин поцеловал ее при всех, наверное, это что-то да значит. Первый урок пролетает мгновенно, погруженная в свои мысли она даже не замечает, что уже начался перерыв, пока Софи не щелкает пальцами перед смятенным лицом.       — Итак, рассказывай, — Софи садится напротив, опираясь локтями о парту.       — Ох… так заметно?       Софи смотрит на подругу, пытаясь придумать ответ посаркастичнее, но Кэт хватает и ее выражения лица с красноречивым взглядом.       — Ты весь урок ворон считала, а в класс влетела, сделав пируэт.       — Пируэт? Да ты гонишь…       Девушки смеются, но Кэт неловко смотрит в парту, пока взгляд Софи превращается в сверло. Даже нет, не в сверло, в самый настоящий бур. Отношения с подругой на прошлой неделе наконец вернулись в прежнее русло — Кэт рассказала ей абсолютно обо всем, и об Эшли, и о Мартине.       — Ну, — Кэти сглатывает и понижает голос, — в общем, он меня сегодня поцеловал…       — Это разве что-то новое?       — Да не перебивай ты! Он поцеловал меня при своих подчиненных!       — Оу… — Софи даже слегка присвистывает, чем привлекает еще больше внимания одноклассниц, прислушивавшихся к эмоциональной речи Кэт.       — Тихо. В общем, я чувствую себя после этого очень странно и не понимаю, зачем Мартин это сделал. Еще он потом объяснял им, что мы не родственники.       — А что тут непонятного? Было бы странно держать перед окружающими и дальше иллюзию того, что вы отец и дочь. К тому же если он решит на тебе жениться в будущем, гораздо лучше уже сейчас дать всем понять, что вы не родня и не делаете ничего противоестественного.       — Жениться? Пффф… — Кэт морщится, качая головой. — Такая глупость может прийти только тебе в голову, Софи. Ты слишком маленькая еще и много думаешь о замужествах в последнее время.       — Эй! И ничего не глупость, это естественно — думать о браке. Или ты собираешься всю жизнь быть с ним на уровне дочери-любовницы?       Кэт смотрит на Софи, Софи смотрит на Кэт. Подружка только недавно начала встречаться с парнем, но последние пять месяцев говорит только о том, как у них все серьезно, что они поженятся после колледжа, а может и раньше, что вместе поступят и уже копят средства для совместного съема квартиры. Понятное дело, что она и ситуацию Кэт будет равнять под свою собственную. Но Кэт никогда не могла даже подумать о том, чтобы выйти замуж. Отчасти виноват в этом был именно Мартин, поскольку она с детства рисовала себе странное будущее, где всегда была бы рядом с «любимым папочкой», который даже не знал бы о ее чувствах. И чтобы представить себя его женой? Да ладно.       Кэт не думала о таком ни разу. И не думала сейчас, откидывая от себя подобные мысли точно мусор.       Дома она не может найти себе места, пока Мартин не возвращается поздним вечером. Хочется поговорить о том, что было утром, поэтому Кэт беззастенчиво приходит к нему в спальню, заставая во время переодевания.       — Да, ты учил меня стучаться, — она отвечает на немой вопрос, но не собирается уходить. Впрочем, того не особо смущает ее присутствие. Кэт завороженно следит за тем, как расстегиваются пуговицы: сначала на манжетах — Мартин после этого слегка трясет руками, словно стряхивает с запястий невидимые оковы, — затем на рубашке. Ей страстно хочется, чтобы это ее пальцы расправлялись с застежкой. Мартин стоит вполоборота перед Кэт, пока она неотрывно следит за тем, как белоснежная ткань открывает сильное смуглое тело.       — Ты в хорошей форме, — сложно удержаться, чтобы не сказать это. Мартин хмыкает, хитро улыбается, искоса глядя на Кэт. Хочется спросить про спортзал, ведь он наверняка часто бывает там после работы, но язык застревает во рту, присыхая к нёбу.       Красиво. Она давно не видела его обнаженный торс. Взгляд скользит по шее и выпирающему адамову яблоку, спотыкаясь о ключичную ямку, чтобы плавно проследовать по груди и прессу, останавливается на пупке и отправляется дальше по линии черных волос. Как она дошла до желания поступить в медицинский колледж? Первостепенно из-за этого проклятого торса, его мышц, из-за выступающих позвонков на спине и острых лопаток. Кэт боготворила его тело и анатомию. Кэт хотела знать название каждому участку его тела.       — Не ешь меня так, — Кэт запоздало замечает движущийся из стороны в сторону указательный палец на вытянутой руке и поспешно отводит взгляд.       — Кхм! Твои проблемы, между прочим, не надо было тут передо мной раздеваться… растлитель.       — Растлитель? И почему же тогда жертвой чувствую себя я?       Он беззаботно издевается, она давится воздухом и своим во(с)мущением.       — Вообще-то я пришла по поводу утра, — Кэт, в конец стушевавшись, прячет руки за спину и смотрит в пол, снова краснея.       — А что не так было утром? — Мартин открывает окно, чтобы впустить в комнату прохладный вечерний воздух. Кэт хоть и чувствует жар, уверена, что дело не в том, что жарко в комнате. Жарко внутри, особенно между ног.       — Ну просто… я не знаю… Это… Разве им надо знать о наших отношениях?       О наших отношениях.       — Или как это назвать, я не знаю, — вздох. Довольно странно прозвучало и все еще непонятно лежит на языке послевкусием. Наши отношения.       — Наши отношения действительно никого не касаются, но ты была такой милой, что я не смог удержаться. — Он подходит ближе, чтобы положить свою большую ладонь на девичью макушку. Лицо Кэт на уровне его обнаженной груди, и страшно хочется податься навстречу, чтобы припечататься к коже губами, уколоться жесткими волосами, почувствовать запах лучше.       — Мне понравилось, — она отвечает тихо и вызывает у него своими словами легкую улыбку, которую не может увидеть, занятая рассматриванием каждой волосинки. — Я… будто бы наконец почувствовала, что это все по-настоящему.       И все-таки удержать себя не получается. Кончик языка касается впадинки грудины, поднимаясь вверх.

«Кто знает лучше тебя, что мне нужно? Я всегда была послушной, но сейчас…»

      — Не надо, Катерина.       Его голос звучит глухо, но имя отрезвляет — так, что хочется сразу уйти, потому что наваждение проходит. Кэти вздрагивает, бросает мельком пугливый взгляд на мужское лицо, и, целуя напоследок то место, которого только что касалась языком, отстраняется.       — Если ты продолжишь в том же духе, я скоро стану фригидной, — она колко отвечает, смотря в сторону.       — Какие слова мы интересные знаем, — Мартин добродушно вздыхает, целуя ее в макушку. Так странно это сейчас, он — наполовину раздетый, она — только что мечтала о том, как будет вылизывать каждый миллиметр его тела... И вдруг такой невинный отеческий поцелуй. Нежный, ласковый. Кэт обнимает своего не_отца, вжимаясь лицом в его грудь.       — Катерина, тебе всего семнадцать, и если ты еще раз скажешь мне про то, сколько было твоей матери…       — Молчу-молчу, — Кэт раздосадованно усмехается, поскольку Мартин будто прочел ее мысли. — Но ведь скоро экзамены, потом поступление. А ты только изводишь меня! Я скоро уеду, и мы будем видеться очень… очень редко.       Она выпутывается из его рук, расстроенно отстраняется, потому что этот глупый человек, то ли вбивший себе что-то в голову, то ли все еще не перешагнувший через табу, просто теряет время. И свое, и ее. Неужели он не понимает этого?       Кэти не поднимает больше глаз, боясь увидеть в мужском лице что-то, что расстроит ее еще сильнее, и, не сказав ни слова, уходит.       Мартин касается ладонями закрывшейся двери и тихо стукается лбом о дерево.

«Ты можешь быть прав, но рядом, рядом С тем, что я узнала и о чем молчу».

***

      Прошло еще несколько дней. Мартин пропадал на работе до полуночи, а когда возвращался, все ограничивалось легкими поцелуями и пожеланиями спокойной ночи. Каждый раз он надеялся, что она уже спит. Каждый раз Кэти, будто назло, ждала, пока за окном послышится шорох гравия, а по стенам пробегут отблески света фар, чтобы выйти и встретить Мартина.       Почему-то он опять отстранился. Это бесило. Конечно Мартин говорил, что «просто на работе проблемы», но он говорил это и когда собирался жениться на Эшли. Кэти знала — все ложь и провокация, всего лишь попытки сбежать от нее.       И в конце концов решила взять все в свои руки.       Она знает уже по минутам, во сколько Мартин вернется домой, и болтается в ванной, коротая время в ожидании. Немного странно целенаправленно бриться, не просто ради удобства и не для «авось», а потому что вот прям точно решила, что в этот раз черта с два Мартин так просто отделается.       Катерина-Катерина-Катерина. Кэти одновременно ненавидит это имя и обожает, когда его произносит Мартин. Она помнит интонацию, голос, и вместе с наслаждением испытывает острую боль. Катерина. Пальцы трогают ставшую особенно чувствительной после бритья кожу.

«Спаси меня от того, что я хочу, Спаси меня от того, что я хочу».

      Кэти вылезает из ванны как раз тогда, когда Мартин входит в дом. Она не кошка, чтобы чувствовать вибрации подушечками лап и знать наверняка, кто, где и когда, но ее интуиция ничуть не хуже. Завернувшись в полотенце и убрав за ухо мокрую прядь, Кэти открывает дверь в самое нужное мгновение — когда Мартин проходит мимо ванной комнаты.       Они оба застывают друг перед другом: он — немного удивленный и заметно уставший, она — в одном полотенчике.       — Ты как-то поздно ванну принимаешь.       — А ты как-то поздно приходишь домой. К слову, и тебе привет.       Мартин не выглядит смущенным, но чувство неловкости из-за того, как на него смотрит девушка, все же появляется. Очень сильно хочется спать, к тому же болит голова, но от Катерины буквально веет какой-то зловещей, вызывающей аурой, и Мартин начинает подозревать что-то неладное.       — Как дела в школе?       — …       Кэти молчит, злится, сжимает ладони в кулачки и сдвигает брови к переносице, смотря на Мартина. Но он почему-то не спешит уходить, и это роняет в душе робкое семечко надежды на благодатную почву. Кэти ловит на себе взгляд, который то и дело спадает с ее лица, блуждая по телу. На ней ведь одно полотенце, и, кажется, его заводит думать о том, что под ним.       — «Не ешь меня так», — она буквально цитирует Мартина, смущенно улыбаясь, торжествует. Мартин возвращается взглядом к ее глазам, и на какое-то мгновение непонятно из-за чего снова становится страшно. Она голая перед его глазами. Голая вне зависимости от того, в чем — в верхней одежде, трусах или полотенце, потому что когда Мартин смотрит так, он смотрит ей буквально под кожу.

«Спаси меня от него. Спаси меня от того, что я…»

      Пальцы вытаскивают краешек полотенца, загнутый, чтобы оно не спадало, и позволяют тяжелой влажной ткани упасть к ногам.       Потому что это как-то… правильно. Естественно. Быть перед ним обнаженной. Несмотря на то, что они стоят в коридоре, куда в любой момент может подняться Бетти.       Мартин закрывает глаза, Кэт наблюдает за тем, как тяжело поднимается его грудь при вдохе. Он наклоняется, чтобы поднять полотенце, и поднимается сам, держа ткань раскрытой за ее спиной, но не спеша укутывать.       — А ведь я когда-то тебя купал… — он смотрит на Кэти сверху вниз, сокращая расстояние. Так сверху видна только обнаженная девичья грудь, и Мартин старается не смотреть на призывно торчащие розовые соски.       — Жаль, что только в детстве, но я все еще помню, как ты это делал, — Кэти поднимает голову, чтобы столкнуться с его взглядом. В ее глазах читается вызов. В его — что-то черное и всепоглощающее. И это пугает, но Кэти старается действовать дальше. — Может быть, хочешь искупать меня снова?       — Боюсь… тогда купание превратится в нечто совсем другое, — он медленно касается мокрым полотенцем ее плеч и лопаток, замирая. — Например в то, чем мы займемся сейчас.       Предшествующие действия шли несколько вразрез с тем, что сказал Мартин, поэтому Кэти от неожиданности ахает, когда он прижимает ее к стене.

«Мы заслужили все, что получим. Время ничему не учит».

      Катерина чувствует себя тряпичной куклой в его руках — так мягка и податлива под каждым движением. Выгибается в спине, прижимаясь, чувствует, как сильные руки приподнимают ее, заставляя обхватить ногами за талию. Страшно-страшно-страшно. Если он возьмет ее прямо тут и прямо так — это будет чертовски больно, наверное. От страха начинает трясти, а возбуждение буквально исходит на нет. Кэти прижимается к Мартину, держась за него как обезьянка, и очень боится упасть.       — Испугалась? — шепот на ухо тихий и рваный. Мартин держит ее за ягодицы, и она для него охренительно легкая. Маленькая глупая девочка, которая испугалась, стоило только слегка отпустить тормоза. Его маленькая глупая девочка.       — Да, — она отвечает честно, хоть и злится на себя. Потому что… ну может уж лучше бы так? Сейчас Мартин опять погладит по головке, извинится и отправит спать. Кэти уверена в этом, хоть и чувствует его стояк, соприкасаясь пахом к паху.       Мартин осторожно опускает ее, позволяя ступням снова встать на пол, но полностью отпускает только тогда, когда понимает, что Кэти достаточно твердо стоит на ногах. Заботливо укутывает полотенцем, закрепляя то над ее грудью. Тяжело дышит, полуприкрыв глаза. Сглатывает.       — Пойдем, — на запястье смыкаются пальцы, и Кэти понимает, что ошиблась.

«Ты сейчас не можешь быть прав, Но можешь быть рядом».

      По коже то и дело пробегает волна мурашек, пока он ведет ее к себе. Уж лучше бы Мартин и правда сделал это у стены! Кажется, что с каждым пройденным шагом чувство страха только усиливается.       Когда она оказывается на пороге, Кэти одновременно хочется выйти и зайти. Дверь закрывается, Кэти проглатывает нервный ком и облизывает пересохшие губы. Что сказать? Как себя вести? Молча садится на кровать, не понимая, куда себя деть.       — Не бойся, я не сделаю тебе больно, — его тон успокаивающий, ласковый, но какой-то неожиданно отстраненный. Будто Мартин находится где-то в глубине своих мыслей. Он наливает себе вина, пока Кэти старается расслабиться.       — Можно мне тоже?       Мартин вздыхает, осушая бокал.       — По-моему, сегодня тебе уже вообще все можно.       Он наливает и Кэти тоже, целый бокал, до верху. Она следит за тем, как красная жидкость переливается за край, капая на пол. Кэти принимает вино, припадая к нему, и испытывает какое-то извращенное удовольствие от того, как напиток проливается, пачкая подбородок, шею и полотенце.       Алкоголь быстро ударяет в голову, и становится как-то морально легче.       — И как мне воспитывать тебя после всего этого?       — О, у тебя определенно теперь расширится диапазон наказаний.       Мартин фыркает от ее неловкой шутки и садится на корточки рядом. Кэти смаргивает, вспоминая, как он сидел перед ней так же когда-то в момент их первой встречи. Пальцы леденеют, вспоминая ощущения остро врезающейся в кожу веревки. Он убирает прядь волос с ее лица и гладит по щеке.       — Я бы хотел спросить тебя, уверена ли ты, — в голосе слышно что-то странное: смесь сожаления и безнадежности. — Но уже все равно не смогу тебя отпустить.       Кэти слегка хмурится, не понимая смысла слов, но улавливая странное что-то в лице и тоне. Она кивает, чувствуя, что от нее этого ждут. Мартин приподнимается, легко целуя ее губы. Это вызывает странный трепет, и Кэти чувствует себя так, словно вот именно это сейчас был тот самый мифический первый поцелуй, о котором мечтали ее одноклассницы лет в двенадцать, о котором пишут в сказках для девочек, и который отбирает последнее сопротивление у души.       Он целовал ее — так нежно, так медленно и так… тихо. Как если бы ему снова было двадцать два, а ей шестнадцать.       — Моя маленькая, Катерина, — он шепчет у ее уха, и Кэти понимает, что было не так. Разум резко хочет воспротивиться, потому что вот это как раз неправильно, это как раз дико, это как раз неестественно! Потому что для него сейчас существует только одна женщина. И это не Кэти.       Катерина.       Но… Разве это в то же время не закономерно? Разве она не понимала этого раньше? Душой Кэти всецело принимает его, она чувствует свою готовность пойти на все, лишь бы быть с Мартином и заглушить его боль. Если он хочет, чтобы она была ею, она будет ею. Катерина готова быть кем угодно, лишь бы стать для этого человека всем.       Она и так была для него всем.       Полотенце съезжает по груди, повинуясь воле чужих рук. Кэти судорожно вздыхает, чувствуя, как зубы смыкаются на коже шеи. Приятная зудящая боль. Она понимает, что Мартину тяжело терпеть, и улыбается, когда он целует ее грудь. Тонкие пальцы теряются в курчавых черных волосах. Это так странно приятно — осознавать, что тебя любят. Или не тебя? В какое-то мгновение до Кэти доходит, что этот Мартин — тот самый человек, который провел с ней десять лет своей жизни, тот самый заботливый не_отец, который всегда любил ее так же, как любил ее мать, и все, что он делает сейчас, он, так или иначе, делает с ней, и он помнит, кто перед ним. Он помнит.       Но просто не делает различий.       И от этого становится почему-то очень легко и радостно. Кэти закрывает глаза, сосредоточиваясь на ощущении — губы смыкаются на соске, язык катает его во рту, прижимая к нёбу. Мартин целует ложбинку между ее грудей, спускается ниже по животу. Ладони ласкают бедра — нежно, но то и дело пальцы впиваются в мягкую плоть, сжимают. И этот человек обещал, что больно не будет? Кэти больно, но это та самая разновидность боли от которой тащатся мазохисты и за которой женщины приходят к БДСМ. Тянучая, приносящая кайф и заставляющая раздвигать ноги.       Кэти не замечает, когда оказывается лежащей на кровати, и снова отдается глубокому поцелую, цепляясь пальцами за мужские плечи. Он буквально трахает ее рот своим языком, и это дико заводит. Кэти уже не такая неловкая, как в первый раз — она с упоением отвечает и позволяет Мартину целовать себя развязно, пошло, с какой-то совершенно животной страстью. Ей адски нравится чувствовать его слюну у себя во рту, а когда его пальцы добираются до ее гладко выбритого лобка, Кэти вспоминает, что ей семнадцать и что она маленькая девочка, которой положено смущаться и зажиматься. Но почему-то только раздвигает ноги получше и тянется языком за его собственным. Она неожиданно чувствует себя женщиной — пошлой и падшей. И говорит себе: — «Ну и пусть».       Пальцы проскальзывают между чувствительных половых губ, окунаясь в мягкую скользкую плоть. Гладкая, влажная, классная. Невыносимо хочется трахнуть ее, так же, как хотелось много лет назад. Но Мартину сорок шесть, и он хорошо знает, что с невинными девочками спешить нельзя.       Впрочем, не такая уж эта девочка и невинная — два пальца слишком уж легко проскальзывают внутрь. Мартин прикусывает мочку ее уха и тихо спрашивает: — И как часто ты этим занималась?       Кэти прекрасно понимает, что он имеет в виду. Но, черт возьми, в отличие от некоторых она, между прочим, готовилась!       — В течение последних двух недель — довольно-таки, — она испытывает легкий стыд. — Но я пробовала только пальцами. Мне хотелось хоть немного… растянуть.       — Ты просто удивительная девушка, — Мартин целует ее висок, и Кэти не понимает, что тут удивительного, но чувствует, что приятно слышать такие слова от него. Пальцы плавно двигаются внутри, и Кэти неосознанно подается им навстречу, двигая тазом. Когда он разводит их, ощущения меняются, но не становятся слишком неприятными — слабое пощипывание, жжение. Прекращать вовсе не хочется.       Кэти робко лезет к рубашке, чтобы расстегнуть. С одной стороны, хочется просто лежать, сосредоточившись на его пальцах внутри, но с другой… Рубашка влажная в некоторых местах, Мартин не успел даже переодеться после работы. Ей до чертиков нравится запах его тела, пальчики выталкивают пуговки из петель, а рты снова соединяются.       — Помнишь, как я раздевался при тебе недавно?       Кэти нравится, когда он говорит ей практически в рот, касаясь языком между словами.       — Да… — протяжное тихое «да», точно полустон.       — Я хотел, чтобы это ты расстегивала тогда мою рубашку.       Кэти довольно улыбается. Она тоже этого хотела и может беспрепятственно делать теперь. Может, наконец, трогать его грудь костяшками пальцев, проводить их кончиками по линиям пресса, спускаясь к брюкам. Может даже целовать, но сил пока приподняться нет. Его пальцы уже снаружи, круговыми движениями ласкают самую чувствительную область, и это полностью подчиняет. Ничего, у нее еще будет достаточно времени и возможностей, чтобы сделать все, что только может прийти в голову.       Он отвлекается, чтобы взять приготовленную заранее смазку. Она боится смотреть вниз.       — Не сжимайся, — Мартин целует ее подбородок, чувствуя липкий вкус вина. — Потрогай себя сама, я хочу посмотреть.       Черт возьми!       Кэти закусывает губу, но послушно спускает ладонь к своему паху, чтобы сделать то, что велено. Она не трогает клитор, потому что иначе ясейчасточнокончу, скользит по внутренней стороне половых губ и внезапно думает о том, как недавно касалась кончиком указательного пальца бокала сверху, очерчивая его края. И медленно делает то же самое с собой внизу. Кэти понимает, зачем Мартин попросил ее сделать это. Слышит едва разборчивый скользкий звук, понимая, что он наносит смазку, но все еще стесняется посмотреть.       Может быть только если мельком, одним глазом, и сразу отвести взгляд. Кэти ласкает себя, легко и застенчиво изредка извивается. Она бросает короткий беглый взгляд на Мартина, на то, как он размазывает по члену смазку, и почти сразу возвращает его, чтобы посмотреть еще. Так близко, так хорошо видно. Господи!       Кэти жмурится, проникая в себя верхней фалангой среднего пальца. Она и без смазки кажется себе неприлично мокрой. Мартин снова возвращается к ее лицу, целуя скулу, нависает сверху. И страх куда-то сбегает в самый ответственный момент. Кэти хочется почувствовать его в себе, хочется, чтобы он ритмично двигался, чтобы был в ней на всю длину. Это совершенно развратные и такие чистые инстинктивные желания, что девушка больше не чувствует себя девушкой, она что-то другое — такое же похотливое животное, желающее секса.       Член, конечно, не два пальца и даже не три. Кэти сдавленно охает во время поцелуя, не понимая своих ощущений. Ее колени касаются его бедер, все еще частично обтянутых брюками. Какая несправедливость, она тут перед ним нагишом, а он даже не удосужился полностью раздеться. Глупые мысли лезут в голову, но сразу отходят на второй план. Мартин целует ее, снова так же ласково, как в самом начале. Как в самом начале.       Он двигается медленно, позволяя привыкнуть, он все еще терпелив и чуток. И Кэти понимает, что бесконечно доверяет этому мужчине. Потому что ей и правда не больно, совсем не больно.       Может только если немного в груди.       Сколько лет она ждала этого и сколько мечтала? Несколько недель назад Кэти была уверена, что уже не дождется, никогда. Что Мартин окончательно потерян для нее, что никогда не позволит себе этого, и что она сама-то не позволит.       Его руки играются с ее грудью, сжимают, выкручивают соски, заставляя вздрагивать и насаживаться на член сильнее. Это не больно физически, это больно иначе. Но ей дико нравится и хочется больше. Хочется еще, еще, ещеещееще.       Кэти никогда не стонала раньше, боясь быть услышанной (может только если пару раз недавно, когда делала это специально, чтобы быть услышанной), но тихо то и дело срывается на стоны сейчас. Это тонкие короткие «ах», «мм» и всхлипы. Они — идеальный аккомпанемент, ложащийся на ритмичные звуки фрикций. Рука касается шеи, слегка давит, нажимает на выпирающее горло. Кэти хотелось бы, чтобы он задушил ее. Кэти хотелось, чтобы это все продолжалось бесконечно, и хотелось быстрее.       Все эти ласковые детские объятия, поцелуи в щечку, сказки на ночь — все горит, сгорает, разрушается. Катерина тихо стонет ему в рот и двигает тазом намного быстрее, чем сам Мартин, сбиваясь с ритма и заставляя его подстраиваться под нее, а не наоборот.       Он скоро кончит, потому что эта дикая, желанная и больная на голову девочка ест его изнутри. Впивается ему в мозг своими жемчужными зубками и грызет, грызет, грызет. Сосет его, облизывает, устраивает в черепной коробке дикую вакханалию своими полудетскими стонами, своей красивой грудью с острыми сосками, своим чертовым узким влагалищем.       Катерина-Катерина-Катерина. Моя Катерина, моя маленькая, маленькая Катерина.       И это доводит до исступления обоих. Заставляет двигаться рвано и резко. Выносит остатки рассудка напрочь.       Кэти чувствует влагу у себя на животе, и ей до отвратительного странно нравится это ощущение. Она всегда испытывала легкое омерзение, когда смотрела, как в порно кончали на тела девушек — на лицо, на грудь, на живот или спину. Но с Мартином все было по-другому. Кэти, затуманненным умом понимает, что была бы рада почувствовать его сперму и во рту.       Она ощущает острую пульсацию внизу и легкую неудовлетворенность. Но Мартин бы не был Мартином, если бы оставил все так. Пальцы возвращаются к изнывающему лону, пока он снова целует ее в губы. Кусает ее в губы.

«Мы сложим из равных сторон, Кровь и песок, сахар и снег».

      Кэти часто мастурбировала, да, часто и всякий раз думая о Мартине. Ощущение не было чем-то новым, но сам факт того, что это его реальные пальцы — энергично и умело заставляющие чувствовать приближение оргазма — заводил в тысячу раз сильнее. Кэти жмурится, не зная, как Мартин смотрит сейчас на ее лицо, как буквально впитывает каждую черточку, запоминает, как оно меняется. Она не может унять приятную судорогу в ногах.

«И я просыпаюсь во сне, Когда вижу твои глаза».