Осколки

«Сон сном, я стучу в твой дом, Держи меня за руки крепче».

      Лежать у него на груди было все еще немного странно, но здорово. Мартин дремал, а Кэти еле ощутимо водила пальцем по грудине, тревожа короткие волосы. Он не был сильно заросшим, полоса волос начиналась ниже ключичной ямки, расползалась по нижней линии груди и дальше шла по середине живота к паху. Мартин немного кололся, но Кэт это даже нравилось.       На часах уже больше шести, так что скоро нужно будет собираться: ей в школу, ему на работу. Совсем не хочется. Вот бы остаться сегодня дома…       — Уже не спишь? — Ладонь ложится ей на затылок, приподнимая волосы от корней. Даже это движение вызывает легкое возбуждение и кажется дико приятным. Кэти тянется, чтобы поцеловать Мартина в уголок губ.       — Отец, я согрешила, — шутливо начинает она. Мартин слегка улыбается, но остается молчалив — то ли потому что не хочет ничего отвечать, то ли потому что его рот уже занят. Кэти чувствует, как в груди словно шевелится что-то, щекочет и играется с ней изнутри. Все еще не верится, что это взаправду.       — Будешь вставать уже? — Кэти немного отстраняется, спрашивая с ноткой надежды.       — Я бы предпочел остаться сегодня здесь, — его пальцы все еще в ее волосах, и Кэти довольно тычет пальчиком в колючую грудь.       — О, со мной? — Игриво очерчивает ареолу соска.       — С тобой.       — Значит, я могу не идти в школу?       — Удивительная сообразительность.       Кэти наконец удается получить вместо серьезности легкий сарказм, и она (почему-то с облегчением) коротко смеется, укладывается обратно, обнимаемая смуглыми руками.       Хочется радоваться, трепетать от счастья, но нарастает легкая тревога. Она волнуется за Мартина и то, как он все это теперь «переварит». Карие глаза полуприкрыты, и кажется, что он уходит в свои мысли все глубже и глубже. Нужно как-то отвлечь, заговорить, вытащить из омута, в котором Мартин медленно пропадает.

«Тон в тон, он я не знаю кто, От меня навсегда засекречен».

      — Ты сам-то читал Грозовой перевал?       — Да, читал, — во взгляде просыпается легкое удивление, когда Кэти приподнимается на локтях. Она остро упирается ими в его грудь, и это почти больно, но не мешает.       — Я когда-то писала фанфик, где Хитклифф спит с Кэти, и у них все хорошо потом.       — Что такое фанфик? — Мартин легко улыбается: хоть приблизительно и понятно, о чем говорит Катерина, стоит уточнить. Чтобы показать заинтересованность, конечно.       — Хм, ну, если коротко, это рассказ на основе какого-то произведения: книги, фильма и так далее. Даже песни. Надеюсь, понятно. Так вот, мне кажется это логичным развитием событий. Жаль, что в оригинале Хитклиффа ослепило чувство мести до такой степени, чтобы игнорировать Кэти.       — Честно говоря, я читал эту книгу лет двадцать назад, так что помню сюжет только в общих чертах. Но, вижу, мой подарок тебе понравился. До такой степени, что я недавно собирал его по всей лестнице.       Кэти неловко улыбается, обнажая ряд жемчужин-зубов. Мартин смотрит на них и невольно протягивает руку, чтобы потрогать. Пальцы проводят по острой части, давят немного вверх, заставляя открыть рот сильнее. Кэти чувствует, что ее заводит и это.       А Мартин думает о том, что зубы чертовски хрупкие и не вырастают заново, но способны при этом рвать и раскалывать.       Ее язык, заигрывая, проходится по среднему пальцу, вовлекая в рот. Она давно хотела это сделать. Вобрать в себя эти пальцы, обхватить губами, вылизать. Сосать. Воспоминания о том, что они были вчера в ней, внутри, вызывают еще больше желания. Кэт делает легкое поступательное движение головой, принимая ртом еще один — указательный. Она отстранено смотрит в никуда, но чувствует на себе чужой взгляд. Ей хочется, чтобы ему нравилось.       И ему нравится.       Кэти думает о том, что у Мартина красивые длинные пальцы. Она не издает влажных звуков, потому что стесняется и считает, что это будет «не очень», но невольно причмокивает, собираясь выпустить свою добычу изо рта.       — Мартин… — она хочет спросить, но страшно. Язык проходится от основания до подушечек. — Ты же не оставишь, как Хитклифф, свою Кэти? Чтобы воссоединиться на том свете с Кэтрин.       Звучит, пожалуй, слишком глупо и по-детски. Они смотрят друг другу в глаза, и Кэти почти жалеет, что спросила. У него обычная каряя радужка, но в такие моменты она кажется буквально черной. Игра это света или собственного воображения — Кэти не знает.       — Разве я похож на человека, не способного нормально жить дальше после утраты? Милая, я-то тебя не оставлю.       Это хреново «то» добавляется чисто случайно, вырывается. И Кэти давится своим еще не понятым и необозначенным страхом. А Мартин думает о том, что она скоро уедет учиться.       Кэти прокручивает в голове сказанное и приходит к выводу о том, что у страха нет причин. Более того, он ведь сказал, что не оставит. Значит, не оставит свою Кэти. Довольно улыбается, целуя все еще находящиеся перед собой пальцы. Затем ладонь перебирается ей на щеку, и Кэти подставляется под нежное прикосновение, ластится подобно ручному зверьку.       — Можно потрогать? — Любопытство и невинность. Она не может сказать точно, что хочет потрогать, и Мартина это слегка забавляет.       — Тебе нужно мое разрешение?       Катерина наклоняется к его лицу, но не целует, дразнясь, опускается ниже, чтобы прошептать на ухо: — Мне нужно твое желание.       Ноготь слегка царапает кожу, чертя острую линию от пупка к паху. Она еще неопытная, но почему-то умеет делать то, что ему нравится. Словно делала уже раньше. Делала раньше. Рука уходит под одеяло, пока губы робко целуют область под пупком.       Кэти впервые касается его члена так, рукой, осторожно проводит пальчиками по стволу и испытывает целую гамму чувств: смесь восхищения, стыда и желания. Твердый.       — Я иногда приходила к тебе ночью, хотела потрогать, но так и не решалась.       — Знаю. У меня достаточно громко щелкает язычок в двери, когда ты ее открываешь.       — Ох… как неловко. — Кэти внезапно понимает, что Мартин знал об этом уже давно, но так ничего и не сделал. — Наверное, мне стоило перебороть смущение? — издевается. Пальцы обхватывают ствол сильнее.       — Как я допустил, что ты стала такой развратной? — Он отвечает вопросом на вопрос, вздыхая.       — Просто был со мной все эти годы. Этого достаточно, — она убирает руку, и Мартин, сначала принявший последние слова как продолжение предыдущих, понимает, что это месть.       Кэти хитро улыбается, садясь ему на живот. Все еще полностью обнаженная, уже влажная, и, черт возьми, вредная до ужаса. Он любуется ее телом, рассматривает как картину художника на выставке: кожа светлая, молочная, почти прозрачная — просвечивают то и дело синие ниточки вен, довольно большая уже сформировавшаяся грудь, мягкий живот и раздвинутые бедра. Колени давят ему на бока, и Мартин вспоминает, как злился, когда Катерина носила свои умопомрачительно короткие юбки. Он не знал, что она задирает их подобным образом только дома. Только для него. И каждый раз, когда Катерина наклонялась за чем-то, неотрывно следил за движением ткани, приоткрывающей нижнее белье. Хотелось взять ее прямо так, но дальше желаний Мартин зайти себе позволить не мог.

«Послушай, послушай… Нас ищут, нас душат».

      — Вот значит как, — руки ложатся ей на бедра и с небольшим усилием сдвигают ниже. Туда, где ей положено быть сейчас.       Кэти, немного приподнимая таз, послушно вытягивает из-под себя тонкое одеяло. Но она хочет немного по-другому, и знает, что Мартин не будет против. Кэти гладит ствол, оттягивает, прежде чем присесть. Член оказывается между влажными складками и приятно скользит, стоит немного подвигать бедрами. Кэти наклоняется, упираясь ладонями в грудь, и плавно двигает тазом. Мартин позволяет ей делать так, как ей самой будет сейчас удобнее, как больше хочется. Ему хочется в нее, но Мартин потерпит.       — Как это называется? — в нежном голосе звучит придыхание. Кэти двигается, прикрывая глаза, трется о его член, чтобы довести себя до оргазма. И его, если получится.       — Фроттаж, если не ошибаюсь, — Мартин запоздало отвечает, увлекшись рассматриванием и ощущениями. Его руки держат ее за бедра, направляют и заставляют двигаться быстрее, не позволяют сбиться с ритма.       — Какое смешное слово, — Катерина легко хихикает, срываясь на стон. Мартин снова жадно всматривается в ее лицо, следя за тем, как оно изменяется. Ему нравятся припухлые — искусанные им же — губы, приоткрывающиеся и подрагивающие. Он любит и помнит каждую черту этого лица — маски, отлитой из посмертного слепка.

«В холодные дни ты сохрани Тепло моего тела».

      «Не понимаю, что случилось с нами после той ночи, но больше одна я не спала. И не понимаю, откуда в сорокашестилетнем мужчине было столько сил и… Не было дня, чтобы мы не занимались сексом. Чаще всего еще и по несколько раз. Если у него не вставал, он доводил меня до оргазма руками или ртом — и я готова поклясться, что ему это нравилось не меньше, чем обычный секс. Мартин отправил Бетти в бессрочный отпуск, потому что она явно не одобряла того, чем мы занимались, и взял отпуск сам. Я была будто в бреду, хотя и безмерно счастлива, но постепенно… медленно, плавно это начинало меня пугать.       Мартин не делал мне больно, не принуждал, но хотел так сильно и так страстно, что это даже сбивало с толку. Сначала мы еще немного сдерживались — он сдерживался, — я старалась подтянуть учебу, часто заигрывала с ним, когда получала хорошие оценки… И старалась не обращать внимания на то, что за пару недель растеряла почти всю свою волю и свободу выбора. Я была готова делать все, что угодно, по малейшему приказу, по одному его вздоху. Если бы он захотел делать со мной что-то грязное и мерзкое, что я всегда считала до тошноты ужасным — я бы согласилась. Я теряла себя с каждым днем. Я теряла свое «я» в погоне за желанием стать своей матерью, в которой он так отчаянно нуждался всю жизнь. Которую он так невыносимо и жутко обожал. Я превращалась в «ничто» — в безвольную куклу, сломленную женщину. Наверное, что-то такое делает доминант с сабмиссивом. Стирает границы, рамки, табу, подчиняет себе. Но это было приятно, комфортно, доставляло удовольствие и радость.       Я больше не была собой. И это даже не пугало».       Мартин часто вспоминал свое прошлое, Мартин жил в нем сейчас.       Рассветает. Окно открывается, и Мартин вспоминает, как забирался к Катерине в комнату, пока все спали. Никто не должен был знать об этом, особенно ее брат — брата дико бесило, что сраный приемыш проводит с его сестрой так много времени.

«Пока все спят пусть греет тебя, Тепло моего тела».

      Катерина была милой и наивной. Любящей и ласковой. Мартин до сих пор по ночам бывало рассказывал сочиненные на ходу сказки, пока она лежала на его плече, внимательно слушая и мило щебеча комментарии. Он не позволял себе ничего не_братского, потому что не мог предать ее доверие. И доверие отца. Но безумно хотел — и с каждым днем только сильнее. Катерина надевала вечером легкие платьица и спала в длинных девчачьих сорочках с рюшами, зная, что они ему нравятся. Мартин называл ее своей принцессой, и периодически похищал, чтобы отвести на какой-нибудь очередной ночной фестиваль, ночь в музее или различные сходки молодой интеллигенции, устраивающей подобие вечеринок.       Они танцевали на мостовой, и Катерина смеялась, порхала как птичка, и была такой восхитительной, что Мартин чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Они оказывались под деревьями, увешанными гирляндами, гуляли до рассвета, а потом он носил ее, уставшую, на руках. Катерина была без памяти влюблена, но Мартин все что-то мешкал.

«В холодные дни ты сохрани, Тепло моего тела. Давай помолчи, давай помолчи».

      Ему было двадцать два и нравилось баловать свою любимую младшую сестренку. Ей было шестнадцать.

«О том, как я стучу в твой дом В далекое смутное время».

      — Катерина, — Мартин оборачивается, отходя от окна. — Ты не устала?       Кэти валяется на его большой двуспальной кровати, усердно решая в рабочей тетради задачи по генетике. Через пару часов идти в школу, а сделать домашку вечером и подготовиться она не успела из-за кое-кого.       — Мм? — Кэти машинально отзывается и продолжает заниматься. Конец карандаша катается во рту — не нарочно, но приковывает внимание.       — Ты не устала заниматься? — Мартин присаживается рядом, безучастно смотря на раскиданные по постели тетради, учебник и дополнительные методические материалы. Кэти усиленно готовится к экзамену по биологии и подчищает хвосты.       — А ты хочешь, чтобы я занялась чем-нибудь другим? — Она ехидно шутит, отрывая глаза от тетради, и улыбается, показывая кончик языка под карандашом.       — Лучший отдых от умственного труда — труд физический, — Мартин принимает эстафету и берется за карандаш. Кэти сразу убирает руку, позволяя мужчине держать его, пока она будет заигрывающе посасывать кончик.       — Зачем тебе этот колледж?       — Что?..       В глазах Кэти застывает вопрос, и она даже на мгновение перестает баловаться с карандашом. Мартин вытаскивает его у нее изо рта, проводя по губам.       — Зачем тебе продолжать учиться? Я вполне могу себе позволить, чтобы ты была дома. Тебе не нужно будет работать, не нужно будет и учиться.       Кэти замирает, осмысливая сказанное. Карандаш медленно ползет по ее подбородку, это отвлекает от размышлений. Действительно, зачем ей колледж? Карандаш скользит по коже, по груди, оттягивает футболку и останавливается. Погодите-ка, как это не нужно? Она ведь давно мечтала поступить туда, потом стать врачом. Пока еще не решила каким, но хирургия привлекала особенно.       — Но я хочу…       — Ты можешь читать, сидеть за компьютером или приставкой, играть — делать, в целом, что угодно. Зачем тебе уезжать?       — Мы с Софи планировали это еще класса с пятого. Это наша мечта… — Кэти отвечает робко и неуверенно, потому что Мартин давит на нее во всех смыслах — карандаш болезненно колет в грудину. — И я люблю учиться. Не хочу быть глупой и ограниченной, образование это ведь здорово и важно даже для личной эрудиции.       — Ты можешь пройти обучение дистанционно.       — Мартин… — она не понимает, чего он завел эту тему и почему так настаивает. — Я не хочу сидеть дома. Это не для меня. Я похожа на будущую домохозяйку?..       Кэти страшно. Очень-очень страшно. Она говорит неуверенно, кажется, готовая согласиться на все, что скажет Мартин, если тот надавит сильнее. Но в то же время в ней ворочается протест и настоящий ужас. Кэти нежно касается обеими ладонями кисти, держащей карандаш. Она — маленький ребенок, бровки домиком и жалостливый вид.

«Беги и не оставляй следов — Они ни кого не жалеют».

      — Я не буду счастлива, если останусь здесь взаперти, — Кэти ловко старается манипулировать, надавить на жалость. Потому что это последнее, что ей остается.       Мартин еще недостаточно свихнулся. Его желание всецело обладать крепнет с каждым днем, но прожитые годы, статус, выработанная человечность, память — они не дают опуститься еще ниже.       Мартин хмурится, но кивает. Карандаш отстраняется, оставляя острую розовую вмятину на молочной коже.       — Если хочешь, я поступлю в другой колледж. На биофак, будет ближе к дому, — Кэти гладит Мартина по голове, закидывая лакомство, чтобы утешить. — Стану профессором каким-нибудь, буду заниматься собственными закрытыми исследованиями, — она мурлычет, наклоняясь к его лицу. — Тогда не придется обслуживать каждый день кучу людей.       Мартин скалится, прежде чем укусить ее за губу. Прокусывает тонкую нежную кожу до крови, чувствуя, как Кэти вздрагивает. Собака не тронет хозяйскую кормящую ее руку, но Мартин отнюдь не собака.       — Ты для меня как тимин для аденина, — она облизывается и смотрит на капли своей крови, покрывающие его губу.       — Это какой-то сложный химический юмор. И мне всегда казалось, что ты не очень ладишь с химией. Я ошибался?       — Зато Софи ладит… У нас был отличный тандем.       — Прости, — палец нежно касается кровоточащей ранки, размазывая алое по губам. Кэти толком не понимает, за что он сейчас извиняется — за колледж или за укус, но губы саднит приятно.

***

      В школе Кэт не знает, как сказать Софи о колледже. Они действительно так давно это планировали, а теперь… Ну, в любом случае, подруга ведь не одна туда поедет, у нее будет парень, если они, конечно, продолжат встречаться.       У них же, говорит Софи, все серьезно. Может, так даже лучше? Может, она была бы лишней в этой идиллии? Кэт давно задумывалась об этом, так что особых сожалений нет. Несмотря на то, что уже почти май, она не сомневается, что проблем с поступлением не будет — Мартин обещал все устроить.       — …В общем, я передумала. Все-таки медицина — это немного не мое. Биологию я люблю, анатомию люблю, но… Я поняла, что как-то не вижу себя врачом.       Они сидят в столовой, Софи внимательно смотрит на подругу и не верит тому, что та говорит. Не потому что в это сложно поверить, что это шок и полностью переворачивает все их планы на будущее, а потом что звучит слишком фальшиво. Софи не дура, она прекрасно понимает, что в деле замешано что-то другое.       — Кэт, я знаю тебя много лет, с детства. Мы всегда были вместе, и я знала обо всех твоих проблемах, а ты о моих. Ты доверила мне свою тайну… — Софи начинает издалека и с мрачным удовлетворением замечает, как меняется Кэт в лице и стыдливо отводит глаза.       — Что-то случилось? Мартин не хочет, чтобы ты туда поступала?       Кэт какое-то время молчит, колупая сдобную булочку. Сахарные кристаллики впиваются в подушечки пальцев, оставляя розовые точки, после того, как она их стряхивает.       — Не хочет. Он вообще не хочет, чтобы я куда-то поступала… Он хочет, чтобы я оставалась дома.       Настает черед Софи замолчать. Ситуация приобретает неожиданный поворот.       — Наверное, в этом нет ничего такого… Он ведь может себе это позволить. Мартин — бизнесмен, у него своя компания и довольно большая, насколько я помню. Ты вполне можешь стать домохозяйкой… — Софи и сама-то говорит не слишком уверенно, но, в общем-то, понимает смысл претензии дяди Кэт.       — Не, а что ты хотела? Ты хочешь быть ему девушкой, но забываешь, что любимая женщина — отнюдь не равно «дочери», которой надо обеспечить образование и протоптать дорожку в будущее. Уже определись, ты хочешь будущего с ним или будущее для себя?       Софи говорит это резко, импульсивно, а потом чувствует странное сожаление. Она не знает, права ли, но пытается понять Мартина и его позицию. Она плохо знает его, хотя неоднократно заставала, будучи у Кэт в гостях, но старается все по-возможности проанализировать.       Кэти молчит дальше, обдумывая все сказанное. Наверное, Софи права. Может быть, и правда стоит просто забить на учебу? Ее не то чтобы радует перспектива быть хозяйкой в их большом доме и заниматься бытовыми вещами, хотя Бетти успела многому научить, но… Нужно еще подумать, пожалуй.       — Губа не болит? — Софи спрашивает невзначай, но это ее действительно немного беспокоит. Губы Кэт, если честно, в последнее время часто выглядят довольно болезненно, хотя она усиленно пользуется бальзамом (не пренебрегая им даже во время уроков), а теперь еще добавилась небольшая рана с запекшейся корочкой.       — А? Да нет, все нормально, — Кэт становится повеселевшей и явно вспоминает сейчас момент, как получила эту ранку. Затем Кэт своей груди, будто почесывает через блузку. Оттопыривает ворот, наклоняет голову, чтобы посмотреть.       — Что там такое?       — Комар укусил.       Кэти врет, смотря с легким удивлением на крохотный фиолетовый отпечаток карандаша.

***

      Кэти возвращается домой позже, чем возвращалась обычно в течение этих недель. Хотелось немного прогуляться, проветрить голову и просто собраться с мыслями. Дома тихо. С момента, когда уехала Бетти, дом как-то опустел, он явно был рассчитан больше, чем на двух человек. Некоторые комнаты даже не открывались, начиная с гостевой, а в остальных порядок попарно старались поддерживать Мартин и сама Кэти. Он был хорошим отцом-одиночкой, в общем-то, так что вполне сносно умел готовить и знал, как пользоваться пылесосом или чем мыть окно. Кэти не спешит идти к нему, отправляясь к себе и крикнув только приветственное «я дома!» в коридоре. Она роется в шкафу, думая, что надеть. На голову падает сверток, и Кэти с удивлением понимает, что это ее старый детский шарф, связанный Мартином. Это было до чертиков мило, и она всякий раз вспоминает с улыбкой: красивый молодой мужчина сосредоточенно орудует крючком, вывязывая синий шарфик простым узором. У него восхитительные длинные пальцы, которые буквально созданы для творчества. Кэти уверена, если бы Мартин хотел, он мог бы делать ими что угодно: вязать, играть на фортепьяно, лепить. Но весь этот потенциал тратился на плотские утехи — и Господи, как хорошо он мог доставлять ими удовольствие.       Кэти снимает легкое короткое платье с вешалки, собираясь переодеться. Пестрая струящаяся ткань отлично подходит для теплого почти летнего вечера. Кэти жарко, Кэти хочется выглядеть красиво. Она все еще не решила ничего с колледжем, но оставила Мартина утром в явно расстроенных чувствах. Хочется попробовать загладить хоть немного свою вину. Кэти крутится у зеркала, придирчиво смотря на ноги — платье едва закрывает ягодицы. Кажется, она уже выросла из него. Впрочем, так даже лучше, Кэти же не гулять собирается в таком виде. Совсем не гулять.       Она входит в спальню Мартина, не стучась. Мартин ласково улыбается, ненадолго оборачиваясь. Он снова стоит у окна и лучи закатного солнца превращают синеву неба в янтарь. Мартин такой же теплый, как небо за ним. Кэти снова созерцает прямую спину, обтянутую тканью рубашки, и чувствует себя особенно маленькой, беспомощной и виноватой. Она расстроила его утром, и зачем? Чего испугалась? Ведь Мартин хочет только как лучше ей же. Как легче, как проще. Иные ее сверстники бы мечтали так — забить на учебу, задротить целыми днями. Да что душой кривить, изредка Кэти и сама мечтала о чем-то подобном, поэтому теперь и вовсе не может понять, что в ней так сильно противится этому.       Мартин когда-то уже пытался сделать «как лучше». Заплаканное лицо Катерины всегда перед глазами. Он помнит трясущиеся плечи и помнит слова, которые больно ударяли ее, резали, кололи. Мартин не мог остановиться, не имел права. Нужно было уничтожить последние сомнения, освободить ее, разорвать связь. Отпустить.

«Послушай, послушай… Так легче, так лучше».

      Лучше никому не стало.       — Соскучился? — Кэти ласково обнимает, прижимаясь щекой чуть ниже лопатки.       — Да, — Мартин отвечает мягко и коротко, все еще погруженный в свои мысли. Кисть ложится поверх ее сомкнутых под грудью рук. Большой палец задумчиво поглаживает тыльную сторону ее правой ладони. — Пожалуй, пора вернуться к работе.       Тихо и тепло. Несмотря на явную отстраненность Мартина, Кэти чувствует тепло и греется, жмется грудью к спине и стоит. Ей не хочется, чтобы он уходил, чтобы снова сбегал от нее в офис и на свои дурацкие деловые встречи, пропадая до поздней ночи. Мартин уже дважды за последнее время так отстранялся. Кэти понимает, что ему тяжело, и хочет помочь справиться с тараканами в голове.       Или не с тараканами.       Кэти кажется, что там целые кровожадные волки.       — Не… не надо. Давай поедем лучше куда-нибудь? Хотя бы на пару дней.       Мартин осторожно поворачивается, выпутываясь из тонких девичьих рук. Кэти смотрит на него снизу вверх, закусывая губу. Он видит отметину их утреннего поцелуя, и почему-то улыбается.       — Поедем? А как же твои экзамены?       — Ты ведь прекрасно умеешь договариваться с моими преподавателями насчет моих экзаменов.       Кэти лукаво улыбается в ответ и хочет вернуть свои руки на место — без Мартина становится холодно. Она значительно ниже его, но это даже здорово: Кэти нравится быть так низко.       — И куда ты хочешь поехать?       — Еще не знаю, может, на море?       Мартин любит море, его маленькая девочка помнит об этом. Он задумчиво гладит ее по голове, очевидно, все взвешивая и бегло планируя.       — Снимем домик, чтобы никто не мешал, будем целыми днями валяться на пляже. Я, может быть, даже снова попробую научить тебя плавать, — Кэти хихикает, вспоминая о том, что ее ямогувсе Мартин плавать до сих пор не умеет. На пляже это обычно доставляло немало проблем маленькой Кэти: он слишком волновался, но в то же время сам в воде был бесполезен, поэтому позволял плескаться только на бережке.       Мартин любит море…       но только смотреть на него.       — Так что? Ты согласен?       Он кивает, но Кэти все еще видит отстраненность во взгляде. Колюще-режущее чувство вины заставляет зудеть след от карандаша с особенной силой. Сраная беспомощность и бесполезность. Кэти злится.       — Как прошел твой тест?       Она с легким чувством досады позволяет Мартину отойти. Руки хочется чем-то занять, и Кэти берет с подоконника апельсин. Сама же здесь его и забыла вчера. Съесть, что ли, со злости?       — Нормально, может я, конечно, в чем-нибудь ошиблась, но чувствую себя относительно уверенно, — переживания переживаниями, а сосредотачиваться Кэти умела, когда было нужно. Она колет кожуру короткими ногтями, но апельсин попался слишком толстокожим. Кэти агрессивно пытается вскрыть фрукт, но получается снимать только тонкий слой, болезненно забивающийся под ногти. Пальцы начинает щипать.       — Давай я.       — Да у тебя ногтей вообще нет, — бурчит Кэти в ответ.       — Зато у меня есть нож, — Мартин вздыхает, протягивая руку. Кэти послушно передает ему апельсин, завороженно глядя на кухонный нож, которому место, в общем-то, именно на кухне.       — А ты знаешь, что апельсин раньше назывался китайским яблоком?       — Знаю.       — Тебя ничем нельзя удивить, да? — Кэти в притворной обиде дует губы, пока Мартин усмехается, очищая плод. Его губы растягиваются в улыбке, от которой становится немного спокойнее. Золотая кожура беспорядочно падает на пол и кровать. Нож настолько острый, что Мартин, кажется, просто прокручивает апельсин, а ароматная кожица снимается сама.       Мартин с ножом — красивое зрелище. Кэти наблюдает, затаив дыхание. Лезвие длинное, разделочное, этим ножом Бетти обычно отделяла мясо от кости, подготавливая филе и стейки. Вчера Кэти пробовала делать это сама. Они с Мартином сидели на кухне — он пил вино, углубившись в чтение, а она решила что-нибудь самостоятельно приготовить, потому что заказывать еду каждый день было накладно. Кэти не замечала внимательного наблюдающего взгляда, точно такого же, каким сама сейчас обласкивала Мартина.       Ему нравилось смотреть, как нож в ее покрытых скользкой кровавой слизью руках режет мягкую красную плоть, разделяет и проворачивается внутри, чтобы вырезать кость.       Слишком соблазнительно.       Кэти наблюдает, как долька апельсина отправляется в рот — самый горячо желанный. Она наклоняется, как в бреду, хватается за краешек сочной мякоти, надкусывая, заставляет сок брызнуть каплями. Она у него во рту. Кэти хочет, чтобы это был не кусочек апельсина, а кусочек ее самой. Кисло-сладкое. Тянет дольку на себя и чувствует, как что-то острое невесомо дотрагивается до шеи.       Лезвие касается каждого выступа, щекотит, но не ранит. Сглатывает. Кисло-сладкое во рту. Чем ниже солнце, тем алее небо: комната погружается в красное. Нож оттягивает ворот платья, растягивая резинку и заставляя грудь оголиться. Останавливается на фиолетовой отметине. Поворачивается, и Кэти охает — это не больно, но алая капля проступает как крохотный бутон, медленно расцветающий в пурпурное пятнышко. Его язык касается кожи — контрастно мягкий на фоне острия ножа. Это какое-то извращение, но что Кэти доставляет зверское удовольствие смотреть, как он слизывает кровь, что Мартину — делать это. Металлический привкус пробивается через кислую сладость апельсина. Нож движется дальше, по тонкой ткани платья, пока большой палец свободной руки растирает место новой крохотной ранки. Нож, плашмя, легко хлопает по внутренней стороне бедра. Кэти доверяет. Кэти знает, что он не сделает ничего, что ей могло бы не понравиться.       Потому что ей нравится все, что делает Мартин.       Нижнее белье медленно тянется вниз, Кэти чувствует, как ткань натягивается, прежде чем лопнуть под лезвием. Это заставляет сердце учащенно биться. Когда холодный металл касается чувствительной кожи, Кэти вздрагивает и инстинктивно хочет отстраниться. Мартин достаточно крепко держит ее чуть ниже левой тазовой косточки.       Тупая сторона лезвия проникает между светлыми складками, Кэти чувствует, как холодеют руки и кладет ладони Мартину на плечи. Они смотрят друг другу в глаза, пока нож медленно и осторожно надавливает на клитор плоской стороной. Должно быть страшно, но металл скользит словно в мягком сливочном масле, растекающемся от жара, и отбирает парочку сочных стонов.       Это какой-то бред, но Кэти нравится, она невольно подается тазом навстречу каждому движению. Сердце колотится как бешеное.       — Знаешь… — неожиданно Мартин начинает тихо говорить. Он щурит глаза, касаясь кончиком языка линии зубов. — Когда ты столкнула Эшли с лестницы, я думал только о том, как далеко ты готова зайти. И мне это чертовски… понравилось.       Слова и движение заставляют тело покрываться мурашками. Кэти много думала о том, почему Мартин не наказывал ее за случившееся с Эшли, но даже подумать не могла, что это… ему понравилось. Как дико, как неправильно и жутко. Но Кэти только осторожно двигается, чувствуя, как острый конец порой царапает кожу ягодиц. Так можно легко порезаться, если сделать одно резкое движение. Или если он сделает одно резкое движение.       — Я понимал, что это было скорее случайно, но ты даже не представляешь, как сильно меня восхитила одна только мысль, что ты можешь убить, чтобы быть со мной. Что ты хочешь убить.       Лезвие сменяется рукоятью — она достаточно длинная, черная, гладкая. Но Кэти знает, что Мартин держится за режущую часть, когда медленно вводит рукоятку в нее, и это окончательно ломает. Убить. Да, она могла бы убить, в глубине души она хотела этого, хотела столкнуть Эшли и переломать все ее кости. Ей было глубоко насрать на то, что станет с женщиной, ее пугало только, что Мартин может отвернуться, что не простит. Дурочка, так боялась, а в итоге это пошло им обоим лишь на пользу. Это понравилось ему. Кэти почти жалеет, что Эшли не сдохла.       — Это чудовищно красиво.       Рукоять толкается внутрь, а Кэти не знает, как удержаться и не упасть, потому что ноги подкашиваются — в коленях ощутимая дрожь. Она не может сдерживать стоны, не может стоять, наклоняется ниже, цепляясь за Мартина. Его губы нежно целуют грудь.       — Если бы ты не убежала тогда… Я вряд ли смог бы остановиться. Если бы Эшли разбилась насмерть, проломив себе череп, я бы хотел трахнуть тебя прямо там, в луже крови.       Его голос — хищный шепот, украдкой ползущая в высокой траве змея, преследующая добычу. Это яд — горький в сердце, сладкий по краям. И Катерина никуда никогда не сможет уйти от него, отравленная злой волей и подчиненная. Катерина сама хотела подчиняться.       Мартин режет свои пальцы, но даже не понимает этого. Рукоять ножа глубоко входит внутрь, вызывая волны судорог по хрупкому маленькому телу. Катерина бьется, трясясь, чувствует, как острый край задевает половые губы, чтобы нож вошел до самого конца. Ее стоны — рваные и сводящие с ума, полувскрики, полувсхлипы. Еще чуть-чуть, и ноги перестанут слушаться вовсе, немея и словно прекращая существовать. Влага смешивается с кровью. Мартин вынимает нож, придерживая Катерину одной рукой, откладывает на кровать за ненадобностью, и запускает окровавленную руку ей между ног.       Ему нравится смешивать свою кровь с ее выделениями, пачкать. Катерина тяжело дышит, принимая завершающую ласку и чувствуя, что хочется еще.       Она присаживается к нему на колени, пока его ладони задирают платье, оголяя ягодицы. Гладят. Кровавый след остается на молочно белой коже. Алое в комнате сменяется пурпуром, расползающимся по стенам. Мартин тянется к тумбочке и не может достать.       — Давай я, — Кэти поднимается, чтобы вытащить из тумбы пачку с презервативами. Его рука ласкает ее бедро. Кэти наконец замечает кровь и вздрагивает, замирая. Пальцы в крови, кровь на коже, пурпурное в комнате. Бедра инстинктивно сжимаются, а в голову настойчиво стучится, пульсируя, мысль: эта кровь там. Здравого смысла хватает, чтобы вспомнить о том, чтобы предохраняться, но не хватает, чтобы осознать, насколько все это кончено. Ей надо было испугаться, пойти за бинтом, потерять все возбуждение и сжаться, но Кэти наоборот чувствует, что внизу живота тянет еще сильнее.       Все в порядке, все под контролем, это нестрашно, это просто секс. Она поднимает его руку к лицу, возвращаясь на колени, целует порезы — пять пальцев, одна сплошная линия почти на каждой второй фаланге и одна поперечная на ладони. Достаточно глубокие, чтобы кровь слабо желала останавливаться. Кэти снова берет их в рот, она обожает это делать, но сейчас ощущения предельно странные. Крови так много, что от этого грубого вкуса перехватывает дыхание и становится почти плохо. Голова кружится. Он порезался из-за нее, так сильно. Так нежно, так больно.       Кэти чувствует в себе его член. Наличие тонкой резинки раздражает, но Кэти послушная девочка и готова делать все «как надо». Она хотела начать пить противозачаточные, но Мартин слишком беспокоился о здоровье своей маленькой воспитанницы.       Ага, настолько сильно, что еще не прошло и десяти минут с момента, когда он трахал ее ножом.       Кэти начинает двигаться, насаживаясь, обнимает Мартина. Его лицо прямо напротив ее, но они не целуются, молча смотрят друг на друга и неизвестно что видят. Слов не нужно, мыслей нет, но… Кэти не может избавиться от стоящей перед глазами картины: она — в луже крови, он — сверху.       Эта любовь неправильная, животная, внушающая страх. Но Кэти ласково сдается ее власти, а Мартин как всегда получает то, что хочет, сполна. Движения ритмичные, выученные, почти привычные. Кэти откидывает голову, выгибается в спине, мягкая грудь по инерции движется в такт толчкам. Красиво.       А она и правда сводила его с ума. Стирала столько же границ и рамок, сколько он стирал у нее. Принимала до конца, без остатка, позволяя этому первобытному чувству завладевать им. Ими. Мартин всегда хотел быть «достойным человеком», но с этой девочкой постепенно исчезали куда-то все его «достойно» и «человечно». Мартин постоянно граничил между двумя противоположными желаниями: сделать больно и защитить.       Но лучше всего всегда получалось первое. С юности еще.       — Ты правда… правда хотел бы этого? — Кэти спрашивает с перерывами, тонким голосом, задыхается.       — Да, — ответ не заставляет себя ждать. Мартин до такой степени уверен в своих чувствах и мыслях, что не колеблется ни секунды. Эти, если так можно назвать, фантазии преследовали уже несколько недель. Снились, зудели в голове во время секса, назойливо пульсировали. — Да, моя милая. Да.       — Я бы хотела, чтобы ты это сделал, — ум затуманен, Кэти лепечет почти не соображая, но ей правда нравится. Искренне, до жара между ног и желания двигаться резче. Этот жар уничтожает ее изнутри, иссушает. Она готова столкнуть Эшли с лестницы еще раз и на сей раз так, чтобы наверняка убить, лишь бы воплотить в жизнь то, о чем он говорит. Потому что Мартин этого хочет.       Позднее, придя в себя, Кэти ужаснется своим мыслям. Отбросит их, порадуется, что все обошлось, ведь иначе бы у них наверняка были проблемы с полицией, решит, что Мартин просто говорил это, чтобы возбудить сильнее.       Но сейчас она верит в то, что говорит, и Мартин тоже ей верит. Доверяет.       Кэти все еще достаточно узкая, не такая, как женщины, с которыми он неоднократно был. Только его. Недостаточно опытная, но настолько желанная, такая невыносимо любимая, что даже мысль о том, как это влагалище сжимается вокруг во время оргазма, могла вызвать стояк.       И Кэти сжимается, затихает возле его уха — только горячее судорожное дыхание лижет кожу. Этого достаточно, чтобы кончить. Этого достаточно, чтобы кончиться.

«Пока все спят пусть греет тебя Тепло моего тела».