Осколки

      «Это было хорошее время. Я помню обжигающее солнце и шум прибоя, помню горячий песок, коловший подошву, помню его черные глаза.       Мне не было дела до будущего. Мне не было дела до колледжа, до Софи, до Бетти — этого всего просто не существовало, когда я была с Мартином. Мыслить не получалось. Я беззаботно кружилась перед ним, размахивая цветастым парео — алое с черным, и увлекала за собой в прохладную воду, потому что мы оба в этом нуждались.       Это было хорошее время, но те дни стали настоящим переломным моментом в моей жизни. Тогда я еще не понимала, как что-то сломалось, но услышала этот щелчок.       Лучше бы это была моя шея».       Кэти сидит на пляжном коврике, подобрав под себя ноги, молча смотрит на лежащего Мартина. Мартин на нее не смотрит, только вверх, в синеву, в которой свиваются воронкой рваные облака. Щурится от яркого света.

«Солнце расплавит меня, Солнце обезглавит меня».

      Ежится, поджимает губы, в груди млеет. Спина горит, в отличие от своего смуглокожего опекуна, солнечные ванны Кэти принимает хоть и с охотой, но быстро может обгореть. Жжется. Вчера все было так хорошо — они весь остаток дня провели на террасе, а когда Мартин задремал, она просто умиротворенно следила за качающимися головками анемон и сама практически спала.

«Я буду дверь, я буду дом, Я буду в нём, я буду ждать…»

      Но сегодня что-то, как говорится, пошло не так. Когда, наконец, удалось добраться до пляжа, Мартин резко стал раздражительным и угрюмым. Успели даже поругаться из-за сущего пустяка: Кэти забыла взять второе полотенце. Он закрывает предплечьем глаза, она не знает, что делать. Мартин не хочет разговаривать, а все ее попытки приластиться холодно проигнорированы.       Что она сделала не так? Чем расстроила? Может у него просто голова болит или что-то еще?

«…Когда закончится этот ад И начнется другой».

      По-детски обиженно хочется плакать. Кэти не понимает, не может, но причин такого поведения — целый пляж.       Они все смотрят на нее. Это, сука, бесит. Все эти сраные сальные взгляды, все эти вонючие рожи — Мартин совсем не думает о том, что убил бы каждого, кто провожал взглядом ее славные девичьи ляжки. Но он убил бы. Надо держать себя в руках, успокоиться, расслабиться, все в порядке, ничего «такого» не происходит. Все хорошо. И Катерина ни в чем не виновата. Но она тоже раздражает — до желания сжать в руках чертову длинную шею и заставить ее заткнуться, перестать дышать, жить, существовать. Чтобы никто не смотрел больше. Никто.       О большой палец нервно по очереди ударяются все остальные. Указательный — ненавижу, средний — сдохни, безымянный — ненавижу, мизинец — сдохни. Повторяет ровно столько раз, сколько навскидку представил окружающих. Все в порядке, все хорошо. Катерина ни в чем не виновата. Милая, хорошая, нежная, разве это ее вина? Это только его проблемы, его неконтролируемое и жуткое чувство. Катерина даже знать об этом не должна.       Ее губы осторожно касаются его, и Мартин не может проигнорировать. Она нужна ему, вся, прямо сейчас. Потому что иначе точно кого-нибудь размажет, сделав вид, что пьян. Хочется почувствовать, как хрящ ломается под кулаком. Хочется почувствовать влажное красное. Ее рот — влажный и красный, ее губы — сминаются под натиском его. И плевать, кто, как и куда смотрит. Да, плевать.       Нет.       Кэти рада, что хотя бы сейчас не была проигнорирована. Она легко отстраняется, вынуждая Мартина тянуться следом.       — Пойдем, — тихо шепчет, нежно забирается под его пальцы, заставляя разжать кулак. Забирается под его кожу. Глубоко, в самое нутро. Мартин не заметил, когда успел сесть, но теперь смотрел ей в глаза — гораздо спокойнее, как ему казалось. Кивает. Пальцы переплетаются, и Мартин вспоминает, как водил ее за руку в детстве, вспоминает, что эти пальцы когда-то были крохотными вечно влажными пальчиками. Маленькая напуганная Катерина, оставшаяся совсем одна, потерявшаяся и потерявшая. Сейчас у нее был он, и разве он не был для нее всем?       Кэти решительно улыбается и тянет за собой. Раскаленный песок не обжигает ступни, но делает им ощутимо больно. На руке Мартина все еще куча пластырей, но, честно говоря, обоих это сейчас волнует меньше всего. Ему больше всего хочется поскорее убраться с пляжа, чтобы гнусные взгляды перестали касаться ее тела. А Кэти это чувствует и помогает сделать. Интуитивно и гибко уметь подстраиваться под чьи-то желания — разве не лучший талант? Кэти почти гордится собой, она знает, как будет лучше Мартину. Не понимает до конца, что происходит, но точно знает, что нужно делать.

«Я пожар за твоим окном, Туши меня нежно».

      После горячего песка вода кажется ледяной. Кэти оборачивается, замирает. Парео, тревожимое ветром, качается у ног, намокая нижним краем. Для нее сейчас не существует никого кроме Мартина, и не существовало. Выражение черных глаз все еще пугает, как может пугать только взгляд хищника, готовящегося к нападению.       Он весь напряженный и жесткий как пружина, готовая с ударом расправиться, если отпустить. Волны лижут колени, а Кэти сама как волна — льнет и отстраняется, чтобы увести дальше. Глубже.       — Как далеко ты готов зайти? — она спрашивает про воду.       — Дальше, чем ты, — он отвечает совсем о другом.       — О, вот как? Посмотрим, — Кэти немного расслабляется, приняв слова Мартина за шутку, и с готовностью ведет дальше, останавливаясь только тогда, когда над поверхностью водной глади остается лишь его голова. Кэти уже не касается ногами дна, плывет рядом, держась за руку. Места царапин, оставленных ножом, пощипывают. Цепкие пальцы больно стискивают ладонь, но Кэти терпит. Кэти терпит даже тогда, когда Мартин, целуя, начинает сжимать свободной рукой ее горло.       Злой, порывистый, грубый. Становится снова немного жутко, так, как было в ее комнате, когда он поцеловал в первый раз. Воздуха не хватает, а держаться в воде уже сложно, сильная волна неожиданно накрывает их обоих с головой. Паника. Вода забивается в нос, попадает в горло, заставляет кашлять. Инстинктивно Кэти пытается вырваться, но когда удается оторваться от его губ, она понимает, что не может вынырнуть. Рука крепко держит, не позволяя подняться. Кэти способна достаточно надолго задерживать дыхание, но сейчас ей тупо страшно, а вода клокочет в горле. Голова постепенно начинает кружиться от недостатка кислорода, пока она брыкается, впивается ногтями в чужое запястье, но почему-то не может ударить. Кэти отчаянно тонет. Надо как-то держаться, не впускать воду в легкие, это все не по-настоящему, какая-то ошибка, она просто чего-то не понимает.       Сознание начинает мутнеть, движения слабеют, а вместе с сопротивлением и хватка. Сильные руки легко приподнимают, позволяя откашляться. Цепляется за смуглые плечи, хватает со свистом воздух ртом в промежутках между отхаркиванием воды, задыхается.       — Все хорошо, — Мартин все это время ласково гладит ее по мокрой голове, словно маленького ребенка, успокаивает. И Кэти почему-то верит. Мартин всегда так гладил ее по голове, когда было плохо — к примеру, когда Кэти кашляла, заболев, или мучилась от тошноты, отравившись. Всегда был рядом, как сейчас. Мартин снова нежен, он чувственно касается уголка ее губ, и такой контраст окончательно выбивает из колеи. Ей это все просто начинает нравиться. Его рот соленый, а язык твердый, движения такие сильные, что даже почти больно, она вбирает его в себя, и следующая накрывающая волна смывает последние крупицы адекватности. Хочется, чтобы он снова сделал это, снова начал душить, но сейчас они тонут вместе. Так невыносимо нужно прочувствовать его боль, принять в себя, забрать все без остатка.       Но получается забирать только воздух.

«Ломай мои руки, Здесь всё станет огнем».

      Стон тонет под тяжестью воды и шумом волн. Паники больше нет, только животное желание. В груди горит. Выныривая, прижимается, обвивает шею руками, и чувствует, как тянется вниз лиф купальника, оголяя кожу, как пальцы касаются горячих сосков. Сжимают. Кэти так невыносимо хотела этого сейчас. Хотела его. Держится за плечи, пытается поймать его рот.       Язык касается ее скулы — соленая. Проходится по челюсти, перебирается на шею. Втягивает кожу, закусывает, нащупывая бешеный пульс. Охренительно.       Мартину дико, но просто необходимо это сейчас. Волны постепенно сносят, уносят дальше, где даже с его ростом становится тяжело. Держит ее над собой, уходя под воду полностью, касается губами живота, впивается большими пальцами в него — сменяя грубость нежностью. Если бы они могли утонуть, это было бы лучшим выходом.       И они, в общем-то, могли утонуть. Но только если бы Катерина тоже этого пожелала.       Это заводит — понимать, что ему становится нечем дышать, знать, что Мартин так же, как и она несколькими минутами ранее, тонет, пока она наблюдает, чувствуя его судорожные прикосновения к телу. Это, наверное, было проявлением чистого садомазохизма, но вызывало невероятное возбуждение и жар внизу.

«Гори, гори, гори, гори».

      Нельзя полностью терять самообладание, это опасно. Кэти заставляет себя найти глазами берег, чтобы нырнуть, выскальзывая из некрепкой хватки, и потянуть Мартина за собой. Вода прозрачная, Кэти не может удержаться от того, чтобы снова накрыть его рот своим перед тем, как позволить оказаться на поверхности. Она завороженно наблюдает за его попыткой отдышаться. В это мгновение Мартин кажется на удивление уязвимым — всегда сильный, собранный, но такой беспомощный в воде. И внезапно Кэти все понимает. Он не умел плавать не потому что не мог научиться. Просто не хотел.       Во взглядах, направленных друг на друга, слишком много смеси боли и вожделения. Кэти вывела их на относительно безопасную глубину, где к тому же не было людей, и вода теперь доходила ей до подбородка. Она никогда не понимала это так отчетливо, как сейчас — Мартин хотел умереть. Мартин умер, наверное, еще тогда, когда не стало Катерины. Пальцы касаются лица, нажимают на подбородок, и кажется, что он сломает ей сейчас челюсть — это, вашу мать не поцелуй, он въедается в нее скорее.       Кэти робко гладит спину и плечи. Почти невесомо, и кажется, что даже волны замирают вместе с ним. Если это не любовь, то что тогда? Вопрос застрял в голове, еще когда Бетти завела шарманку о том, что Кэт вырастет и оставит Мартина. Разве могла она его оставить? Господи, она бы скорее умерла, чем сделала это.       Его пальцы нетерпеливо касаются ее паха, и Кэти подается навстречу. Хорошо, если ты хочешь, потому что я тоже этого хочу. Здесь не так глубоко, но больше вероятность, что их увидят. Ну и пусть, пусть смотрят, пусть видят, что он ее трахает, Кэти плевать. Лишь бы молчали, иначе она сама сегодня выцарапает кому-нибудь глаза.

«Солнце растопит меня, Освободит и я приму любую форму».

      Да, она станет кем угодно и сделает все, что угодно, лишь бы больше никогда не видеть это выражение на его лице. Забыть, стереть его из памяти, как будто этого никогда не было, как будто она никогда не заглядывала так глубоко в него.       Забыть.       Просто дай мне забыть, пожалуйста.       Катерина стонет, когда он, миновав ткань купальника, касается. Горячая и скользкая даже несмотря на то, что они в воде. Крышу сносит уже просто от возможности трогать, что говорить о том, чтобы войти в нее?       Кэти чувствует как начинают гореть большие пальцы ног. Это и больно, и ужасно нужно.       — Просто… ох… — она хочет сказать, что-нибудь пошлое, но не очень умеет. Прокручивать в мыслях «трахни меня», один раз, два, три — в такт каждому круговому движению подушечки его пальца, нравится, но сказать это вслух язык не поворачивается.       — «Просто» что? — Мартин тихо спрашивает, покрывая поцелуями мокрое соленое плечо, показывающееся над водой.       — Я хочу тебя, — это все, что получается. Так же тихо, на выдохе-стоне, растворяющемся в шуме прибоя.       Мартин улыбается. Оглаживает ее тело, лаская. Вот бы снять бесполезные клочки ткани, но проблема в виде уплывшего купальника явно была бы сейчас лишней. Стоит только подумать о том, что кто-то увидел бы ее полностью обнаженной, как злость волной поднимается вновь.       Губы кривятся, а между бровей залегает глубокая морщина. Такая быстрая смена настроения… Кэти все еще не понимает, но знает, что это ее вина, дело в ней. И хочет наказания за это. Боль.       Вода — не самая лучшая среда для секса. Тем более для таких грубых и порывистых движений. Мартин знал, что ей больно, ему было больно самому. Но… Катерина всхлипывает от каждого толчка, а он слизывает наворачивающиеся на ее глаза слезы. Она принимает все это с охотой и готовностью. Сама, черт возьми, двигается навстречу, обхватив его и руками, и ногами. Вода размеренно качает их, то и дело хлещет по лопаткам.       У нее уши закладывает, в глазах темнеет, а ноги сводит судорогой. Влагалище сжимается от спазма, низ живота болезненно сводит как в тяжелые дни месячных. Надо как-то заставить себя расслабиться.       Болезненный стон режет слух.       И Мартин старается сбавить темп, целует ее ухо, мягко тянет за мочку — Катерина любит, когда он так делает. Она не заслуживает, чтобы он срывался на ней из-за своих проблем. Прости, прости, прости, прости. Мыслей нет, только безостановочное «прости», плоское извинение, да требовательные прикосновения к животу и груди. Спускается к ее ягодицам, наматывая на руку развязавшиеся от стягивания вбок купальные плавки. Массирует — нежно, чтобы помочь расслабить тазовые мышцы, и это помогает.       Кэти ловит себя на мысли, что хочет, чтобы он потом кончил в нее. Просто чтобы почувствовать это внутри себя, по-настоящему. Горячее.       Движения становятся такими долгими. Оставаясь болезненными, они приносят удовольствие — и физическое, и моральное. Кэти нравится чувствовать его член внутри себя, и по-животному нравятся долгие фрикции, вызывавшие зудящее жжение.       Черно-красная ткань расплывается по воде, и Кэти бездумно смотрит на ее край, пытается сконцентрировать внимание. Перед глазами ковер красно-черных анемон. Они раскачиваются в такт волнам.

«Я буду дверь, я буду дом, И я буду солнце за окном…»

      Это чувство можно сравнить с сильным зудом.       Кэти напрочь забывает, где находится, она бесстыдно стонет — громко, низко. Потому что сдерживаться не выходит, иначе эти ощущения точно разорвут ее нахрен пополам, если она будет молчать.       Протяжные открытые звуки превращаются в мычание: снова чувствует его язык в себе, скользящий по гладкому нëбу, по ее собственному языку, глубоко. Глубже. Солено-сладкое.       Приехать на пляж, в общем-то, стоило хотя бы ради этого — самого в прямом смысле безумного секса, какой у них был. Кэти трется сосками о его грудь, но вода притупляет прикосновение. По телу разливается бешеный жар. Это агония, лихорадка, сияющая пожаром гибель.

«И все станет огнем, И все станет огнем».

      Она никак не может кончить, просит, мыча ему в рот — «быстрее», и понимает, что глаза постоянно печет, а горячие слезы размывают картинку.       Это было так круто, и так, так… Кэти начала скулить. Она слышит, пробивающееся сквозь шум в голове «тихо», чувствует кисть, сжимающую шею, и окончательно теряет себя.

«Гори, гори, гори, гори. Все станет огнем, все станет огнем».

      Когда Кэти практически готова потерять сознание, влагалище наконец начинает сокращаться, тело прошибает такая немыслимая дрожь, что она трясется и дышит — глубоко, всеми легкими, видя яркие зеленые всполохи перед глазами.       Она ни разу не слышала стонов Мартина, как ни пыталась их вызвать — только хриплое, практически рычащее дыхание, но сейчас, чувствуя его зубы на своей нижней губе, слышит. Злой надрывный стон сквозь стиснутые челюсти, глубокий и проникающий в нее. Соленое.       Так не хочется, чтобы он выходил, но Кэти послушно зажимает его член между бедер, двигает ими, помогая кончить. Ловит его дыхание в себя, царапает шею ногтями. И потом, когда все заканчивается, понимает, что чувствует себя настолько невыносимо уставшей, что едва находит силы держаться за Мартина.       А ведь из них двоих плавать умеет только она.       — Кажется, тебе придется нести меня, — Кэти обмякает и думает о том, что это было, конечно, просто невероятно круто, но лучше бы оказаться сейчас в кровати.       Мартин тяжело дышит, но улыбается в ответ. Хочется отшутиться в духе «ты думаешь, я не устал?», однако, он молчит. Разматывает ткань купальника со своего запястья, сам надевает на нее эти треклятые черные трусики, завязывая на боках так, что они начинают приятно врезаться в кожу. Поправляет лиф, пряча грудь — соски на фоне голубой воды кажутся красными.       Кэти чувствует, что в паху все болезненно пульсирует — похоже, пожалуй, на нервный тик. И болит внутри.       Хорошо, что на море не было сильных волн, Кэти запоздало думает, что они бы и правда могли так утонуть. Люди достаточно далеко, и это радует. Никто не полез к ним, не помешал. Шея горит, следы останутся наверняка.       Мартин медленно идет по дну, прижимая ее к себе. Ему тяжело передвигаться, постоянное напряжение начисто лишило сил, но Мартин идет.       Когда они приближаются к берегу, Кэти опускается ногами в делающий воду мутной мелкий песок, чтобы шагать самостоятельно. Надо как-то дойти до их места, потому что если упасть сейчас в песок, замучаешься потом его вымывать — мысль глупая, но правильная. Мокрое парео облепляет ноги, осложняя движение еще сильнее, Кэти, опираясь о еле стоящего Мартина, ковыряет узел, чтобы снять тряпку.       Он просто задирает яркий шифон и держит, комкая, на уровне ее поясницы.       — Спасибо.       Спасибо.       Когда они падают на пляжный коврик, Кэти все-таки развязывает мокрую черно-красную ткань, и накрывает себя, устраиваясь головой на его груди. Какое-то время лежат молча, переводят дыхание, во всем теле адская ломота.       — Мартин…       — Мм?       Сглатывает. Это глупо, но почему-то очень хочется сказать. Даже немного приподнимается, чтобы видеть его лицо.       — Я тебя люблю.       Так чисто, искренне, как в детстве. Боже, как часто она говорила это когда-то, вкладывая всегда один и тот же смысл. Она просто любила. Как отца, как мужчину, как Бога. И нежно целует, боясь услышать ответ. Или, скорее, боясь не услышать его вообще.

***

      Завтра они поедут обратно домой и на пляж больше не пойдут. Мартин не хочет, а Кэти хватило сегодняшнего похода на несколько лет вперед. Она, еще даже не приняв душ, стоит перед длинным овальным зеркалом в комнате, рассматривая свое тело: так много ссадин, синяков и красных пятен. След на шее пунцовый, выделяется особенно ярко. Кэти одновременно жалеет, что нечем будет прикрыть его ближайшие сутки, и испытывает странное удовольствие — будто невидимый ошейник сдавливает кожу. Это выглядит как символ принадлежности. Собственности. Его собственности.       Что же, асфиксиофилия ей понравилась. Кэти, вернувшись в домик, первым делом посмотрела в Интернете про подобные сексуальные практики с удушением, чтобы успокоить свое воображение. Мартин никогда бы не захотел ее убить, это было просто… для удовольствия. И ей ведь действительно понравилось. До такой степени, что хотелось бы попробовать еще.       Мартин входит в комнату без стука, тихо, но Кэти сразу оборачивается. Наблюдает, как Мартин прислоняется плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Какая редкость — на нем обычная серая футболка-поло, но с брюками все как всегда. Дома у него было всего две пары джинсов, и ни одной не взято с собой. Но, по крайней мере, футболка. Футболка уже прогресс! Кэти не сдерживает смешка, машинально прикрывая груди ладонями.       — В чем дело? — Слабое удивление и улыбка.       — Ты в футболке, я удивлялась, как ты на пляж не в рубашке вышел, но футболка — это выше всяких ожиданий.       — Переигрываешь, — он смеется над ее откровенными подколами. — Я даже в борцовках иногда хожу. И мне говорит что-то об одежде девушка, стоящая в одном нижнем белье?       — Если бы ты постучался, я была бы в халате, — она кивает головой на синюю шелковую ткань, небрежно брошенную на пол. Но одеваться не спешит.       — Как ты себя чувствуешь? — В спокойном дружелюбном тоне проскальзывает беспокойство. Кэти снова смотрит на себя в зеркало, чувствуя его взгляд на шее. Что он испытывает, смотря на это? Болезненное чувство вины или наслаждение?       У Мартина есть и то, и другое.       — Я… не знаю. Нормально.       Слышит тихие приближающиеся шаги, видит прикосновение смуглых пальцев к плечам. Ее кожа розовая из-за долгого пребывания на солнце, и этот контраст ничуть не хуже, чем когда она — белая — видит его темные руки на себе.       — Наверное.       Целует ее внизу шеи, возле ключицы.       — Болит?       — Да, немного.       — А здесь? — Ладонь мягко ложится поверх паха, и Кэти неотрывно следит за этим движением.       — Болит… Жжется.       — Думаю, я должен принести свои глубочайшие извинения.       Углубляет движение, и Кэти инстинктивно сжимает бедра, не пуская пальцы дальше. С одной стороны приятно, но с другой все еще больно. Тем не менее… Глубочайшие, черт возьми. От одного этого слова сладко ноет внизу и влагалище сразу отзывается более сильной порцией жжения.       Кэти сама не понимает как, но мгновенно возбуждается и чувствует влагу между ног.       Она, в общем-то, не помнит, каким образом оказалась на кровати, всецело отдаваясь ласке. Прикосновение губ к нежной коже внутренней стороны бедер вызывает волну мурашек. Его волосы щекочут, и Кэти, закрыв глаза, представляет, как это выглядит. Сколько бы раз Мартин ни делал это, она стеснялась посмотреть, только представляла — и становилось до жути стыдно.       Волоски встают дыбом, когда белье повисает на одной ноге. В складках много песка, Мартин стирает его — легко, невесомо, но все равно слабо царапая нежную кожу. Кэти ощущает дуновение и вздрагивает. После морской воды слизистую сильно щиплет из-за обилия микроцарапин. Кэти сама не знает, почему продолжала терпеть эту боль, словно хотела продлить мгновение того, что было в море. Или это просто приносило мазохистский кайф?       Влажные скользкие прикосновения. Это действительно было извинение. На ум приходит вполне уместная фраза: зализывать раны. Потому что Мартин действительно делает это сейчас с ней — зализывает ее раны.       Когда язык толкается внутрь, Кэти испытывает странное облегчение, словно слюна и правда заставляет боль затихнуть. Так приятно, так хорошо.       Совершенная       извращенная       забота.