Осколки

      Одним из первых подарков по прибытии домой был ошейник.       «Это такая игра», — решила для себя Кэти и с охотой позволила кожанному ремню затянуться вокруг шеи. Ей нравилось, когда Мартин тянул ее за ошейник во время секса, но еще больше она любила, когда тот так крепко стягивался, что перекрывал дыхание. Это всегда вызывало просто бешеный скачок адреналина: как бы она ни доверяла, инстинктивный страх преследовал постоянно.       Кэти вспоминает как волны качали их, как сжимались его пальцы на ее шее. Кэти медленно двигает тазом, представляя, что она снова в воде. Невозможно остановиться. Чем больше она позволяет делать с собой, тем больше хочет Мартин. Пальцы тянут кожу ремня, надавливая на горло.       Кэти хрипит, готовая отключиться от реальности. Глаза закатываются, а язык тянется наружу, будто это может помочь начать дышать. В такие моменты ее не существует, есть только безвольное животное, позволяющее делать со своим телом все, что угодно. Язык встречается с чужим языком, и это куда нужнее воздуха.       Мысли о том, что он ее, наверное, убьет, появляются все чаще.       — Хочу сделать несколько фотографий.       — Что?       Они лежат вместе в его постели (в их постели?), Кэти расслабляет ошейник, думая о том, что синяя полоса теперь станет еще ярче. В школе такое скрывать становится все сложнее — из-за жары носить одежду с закрытой шеей очень тяжело, а заматывать бинтом — подозрительно.       — Я хотел сделать это, еще когда мы уезжали, но забыл кое-что взять с собой, а купить потом было некогда.       — Это так странно слышать от тебя. То есть на пляже ты меня фотографировать не захотел, а так… у тебя были какие-то виды на это?       Кэти коротко усмехается. Получается почти нервно, натужно, и она сама не понимает, почему. Прошло меньше недели после поездки, но что-то изменилось. Ей становилось все сложнее искренне смеяться. Напряжение росло. Мартин был, в общем-то, нежен, но…       Но.       Кэти смотрит на красное запястье — будет еще один синяк. Нежность смешивалась с неосознанным применением силы, Мартин становился все более порывистым и менее осторожным. Он, извиняясь, покрывал каждый миллиметр фиолетовых и красных отметин поцелуями, но не мог себя контролировать. И она не могла контролировать его. Синяки были только началом.       — И есть до сих пор.       Она хочет сказать «у меня завтра очередной важный тест», потому что понимает, что времени его затея наверняка займет полночи, но только согласно кивает.       Пока во взгляде Мартина то ужасное что-то уступает азарту, Кэти хочет продлить это мгновение настолько, насколько возможно.       Мартин ласково целует ее, прежде чем подняться. Кэти остается в кровати, кутаясь в белый батистовый пододеяльник. Смотрит на смуглую обнаженную спину и борется с желанием погладить, провести подушечками пальцев по трапециевидной мышце, краям лопаток и спуститься ниже, к пояснично-грудной фасции. Они провели на пляже совсем немного времени, но его кожа стала еще темнее — сейчас Мартина можно было смело принять как минимум за мулата, если бы не лицо, напрочь лишенное характерных негроидных черт.       — Я сейчас вернусь.

«И тишину, и силу слов, и притяжение Легко расслышать, но сложней принять».

      Кэти делает глубокий вдох. Пальцы комкают батист, не получив того, чего хотели. Когда дверь закрывается, хочется закричать. Нужно как-то остановить это движение вниз, беспорядочное падение, но… Глубокий выдох, снимает ошейник, утирает запястьем наворачивающиеся непрошеные слезы. Она даже не может понять, почему плачет.

«Я не могу остановить движение, Дальше иди без меня».

      Совсем не больно, но почему-то постоянно страшно. Кэти не боится Мартина, но с того случая на пляже боится за Мартина. И чертовски вымотана этим страхом.       Он возвращается с внушительным мотком джутовой веревки в руках. Кэти присаживается в постели, удивленно моргая. Это отвлекает от цикличных мыслей. Как бы понять нетрудно, зачем веревка — очевидно, что связывать, но зачем тогда ее так много? И черт возьми, Кэти никак не ожидала чего-то такого сейчас!       — Эм…       — Да?       — Ты собираешься меня связать?       — Не просто связать, — Мартин садится на край кровати, кладя колесо из веревки на пол.       Кэти прикладывает ладошки ко рту, глаза еще более удивленно расширяются.       — Ты и такое умеешь? Ты же сейчас про шибари? — Ну, явно не про обычный бондаж, учитывая количество веревки.       — О, я много чего умею, даже на фортепиано играть, — Мартин отвечает уклончиво, но с Кэти будто снимают весь негатив и все страхи вместе с тонкой белой тканью, которой она укрывалась. Мартин улыбается, и это заставляет улыбаться и ее. Что же, она, видимо, была права, подозревая, что его затея займет полночи.       — А это безопасно? И мы ведь еще ни разу не делали ничего такого, — Кэти чувствует легкую неуверенность, но тут же жалеет о своем вопросе и поспешно пытается исправиться, — но мне нравится, я… Я думала об этом в свое время и хотела попробовать, но боялась, что ты сочтешь меня извращенкой.       Смешок получается натуральным.       Они оба расслабляются и вроде_искренне_смеются.       — Не переживай. Спустись сюда, — Мартин протягивает руку, и Кэти подтягивается к краю кровати, свешивая ноги вниз.       — И часто ты это делал?       — Ну… Да, — нож отрезает нужный кусок веревки, Мартин складывает ее вдвое, собирая в петлю-узел. — Протяни мне руки.       Кэти послушно делает то, что ей говорят, и вытягивает руки, прижимая запястье к запястью. Просовывает в петлю, наблюдает за тем, как смуглые пальцы связывают концы несколькими узлами. Ощущения странные, вроде ничего толком не изменилось, и все еще можно шевелить руками, но их функциональность, конечно, стала меньше.       — Пока так.       Кэти двигает руками вверх вниз, пытается развести запястья, чувствует, как сердце пропускает пару ударов. Чертовски необычные ощущения.

«Все движется, если я с тобой».

      — Что дальше?       — А что бы ты хотела? Откуда мне начать?       Лезвие ножа касается обнаженной груди, очерчивая ее. Проходится по плечу, локтю и далее следует по боку к животу. Движение заканчивается на бедрах.

«Если я с тобой, все движется. Все движется».

      — С бедер, — сглатывает.       — Хорошо, тогда встань.       Кэти чувствует себя куклой или какой-то прямо-таки сексуальной рабыней. Последнее сравнение ей совсем не нравится и вызывает внутренний протест, но в то же время внизу живота снова тянет, когда горячие губы касаются кожи ниже пупка. И сама мысль о том, где окажется скоро веревка, вызывает дрожь.       Петля обхватывает талию, затягивается, обвязывает дважды. Мартин завязывает узел и спускает два конца веревки вниз, отмеряет нужное расстояние, чтобы завязать дополнительный узел, который вскоре оказывается между половых губ. Натягивает веревку, заходя за спину Кэти, и пропускает через обвязку на талии. Кэти ахает, когда узел, надавливая, прокатывается по влажной плоти. Смуглая ладонь ложится на ее живот, заставляет прижаться к своему обладателю, стоящему позади. Он все еще держит веревку и то ослабляет, то осторожно натягивает.       Боже, это нереально классно.       Мартин разъединяет веревку надвое, обхватывая ею бедра и пропуская через вертикальную петлю, идущую от талии к паху. Получается классический узор шибари, который Кэти часто видела на картинках в Интернете, но не представляла на себе. Мартин заканчивает обвязку на ее ягодицах и отрезает лишнее.       — Все в порядке? Тебе не больно?       Отходит, чтобы с удовольствием посмотреть со стороны на результат.       — Все хорошо, — Кэти неловко оборачивается, чувствуя, как пылает кожа ее щек. Ей и самой хочется увидеть себя сейчас, рассмотреть получше. Интуитивно как-то понимает, что фотографии Мартину нужны в первую очередь именно для этого. Слишком интимно, слишком искусно — он умеет довести до истомы определенной последовательностью и совокупностью точно выверенных действий. Если бы Мартин просто предложил сфотографировать ее обнаженной — это бы вызвало только смущение и легкое любопытство. Но сама связка шибари плюс фотография заставляет коленки дрожать от предвкушения. Кэти хочется, чтобы он снова потянул за веревку сзади, чтобы почувствовать это вновь. Ей-богу, она могла бы кончить от нескольких таких движений, но в итоге только робко, словно это было запрещено, сжимала бедра, чтобы узел слегка стимулировал клитор.       — На первый раз хватит или добавим еще?       Кэти не помнит о времени и том, что завтра экзамен. Она хочет, чтобы Мартин прямо сейчас уложил ее на эту гребанную кровать и трахнул, поставив на колени, потому что влагалище нахрен просто горит, и это, наверное, было бы дико круто. Но Мартин не хочет. Мартин любуется как чертов эстет, смотрит на нее как на картину в галерее, а пижамные штаны никак не обозначают даже намека на стояк.       — Еще, — Кэт говорит с легким вызовом, будто надеется, что продолжение все-таки сможет вызвать у дядюшки эрекцию.       — Я думаю, все-таки для первого раза хватит и этого. А завтра продолжим, если хочешь, — он подходит, нежно обнимая ее за плечи, опускается к уху, чтобы заигрывающе прошептать, — например, я могу утром сделать тебе простенькую обвязку — карада шибари — на все тело, чтобы ты надела свою школьную одежду поверх нее.       Он совсем легко тянет продольную веревку, но даже это слабое движение вызывает зудящее чувство между ног. Продолжайгосподибоже. Кэти льнет к нему, закусывает губу и не хочет ни о чем думать. В последнее время только секс позволяет ей отвлекаться от гнетущих мыслей и постоянного чувства страха.       — Кажется, ты хотел сделать пару снимков.       — Не терпится себя увидеть?       «Не терпится, чтобы ты взял меня прямо сейчас, сволочь».       Он ее так откровенно дразнит, и Кэти думает, что в следующий раз, когда Мартин свяжет ее полностью, она вообще с ума сойдет.       Ощущения зудящие, ноющие, свербящие. Его пальцы крутят ее соски, наблюдая сверху вниз за отражающимися на лице эмоциями. Толкает на кровать — от резкого падения Кэти пугается, но возбуждение не успевает сойти на нет, поскольку Мартин уже нависает со своим смартфоном в руках. Наверное, сюда бы лучше подошла классическая цифровая камера с объективом, такая куда лучше ассоциируется с фотографированием. Руки, согнутые в локтях, прижимают предплечьями грудь, колени сомкнуты.       — Опусти ноги.       Она снова покорно выполняет приказ. И ни на секунду не сомневается, что это именно приказ.       Когда Мартин показывает ей экран смартфона, Кэти, наконец, кончает.

***

      Утром дико хотелось спать. Кэти вяло перебралась из спальни Мартина к себе, чтобы собраться в школу. Нужно было поскорее одеться, потому что если ночью его предложение связать и отправить так в школу вызывало горячее желание, то сейчас было серьезной угрозой и штукой совсем лишней. Гребанная экономика. Мартин действительно позанимался с ней немного перед тестом, так что какие-то основы она все же запомнила и поняла (он как учитель был получше, чем их школьная преподавательница экономики), но сейчас так сильно болела голова, что, казалось, не выйдет справиться ни с одним заданием.       Мартин уже был внизу, и вместе с ним там был даже простенький завтрак и свежесваренный кофе.       — О, ням-ням! — С деланной бодростью Кэт собирает себе со сковороды яичницу с жареными сосисками и добавляет фасоль в томатном соусе прямо из открытой банки.       — И тебе доброе утро, моя милая, — Мартин улыбается, сворачивая газету.       — Где мой доклад? — Кэти спрашивает хмуро и требовательно, запихивая в рот сосиску.       — Не торопись так, поешь нормально, ты еще не опаздываешь, — типичная такая сценка папа-дочь утром. — Твой доклад здесь, — он хлопает по папке, лежащей на столе, и зевает.       — Мн б… гм… — Кэти хочет сказать, что ей нужно его еще прочитать, но сосиска мешает и не прожевывается.       — Ты вылитый хомячок сейчас, — Мартин ласково шутит, потешается над ее видом.       Кэти хмурится и беспомощно пытается прожевать, стесняясь выплюнуть перед Мартином, поэтому прикрывает рот ладонями и корит себя за спешку.       Дальше она быстро справляется с завтраком, немного дуясь на Мартина за «ну ведь совершенно неуместное!» сравнение, поэтому молчит какое-то время. Закончив и принявшись за кофе, она берет папку, чтобы быстро пробежаться глазами по содержимому доклада.       — Катерина…       Кэти отрывается от чтения, вопросительно смотря на Мартина.       — Не ходи сегодня никуда.       Он снова выглядит меланхолично и так одиноко, что сердце сжимается. Опять эта прострация: смотрит куда-то в сторону окна, но как будто ничего и не видит.       — Я не могу, мне надо сдать экономику, к тому же ты разве зря писал все это для меня?       — Останься со мной.       Говорит так, словно не слышит ее объяснений.       — Останься, пожалуйста, — вздыхает, прикрывая глаза.       — В чем дело? — Кэти поднимается со стула, чтобы подойти к Мартину и положить ладони на его плечи. Он прислоняется головой к ее руке, трется виском. Вздыхает или скорее вдыхает.       — Не хочу, чтобы ты уходила.       — Но мне надо…       — Зачем? Зачем тебе эта школа? Учеба, колледж… Зачем это все? Ты можешь просто быть здесь. Со мной.       Кэти наклоняется, чтобы поцеловать в макушку. Позволяет прижаться лицом к своей груди, впускает пальцы в курчавые волосы. Чувствует, что его немного трясет. И действительно, зачем это все, если Мартин останется один? Желание поступить в колледж успело притупиться за последнюю неделю, но все еще где-то там в глубине души оставалось. Да и вот так взять сейчас, забить на школу… Это попросту противоречит ее природе.       — Ты же не собираешься застрелиться как Маяковский, если я уйду? — Вышла эдакая печальная ироничность. В конце концов, Мартин не маленький мальчик и не суицидально настроенный поэт, так что должен отпустить ее.       — Нет, конечно, — улыбается. — Если я сделаю это, у меня больше не будет возможности увидеть тебя, — поднимает лицо. — Пока я знаю, что ты вернешься, зачем мне пускать себе пулю в висок? Как там? И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать.       — Я всегда буду возвращаться к тебе. Если я не вернусь, значит со мной что-то случилось, и тебе, как порядочному рыцарю, придется идти меня спасать, — Кэти присаживается к нему на колени, надеясь, что кухонный стул нормально выдержит обоих.       — Ох, рыцарь? Вот как, — в смешливом взгляде сплошная ирония. Рыцарем у него быть никогда не получалось даже для Катерины. Он был выходцем из более поздних веков — где балом правили джентльмены и всякие псевдоаристократичные денди. — Может лучше какой-нибудь дон Корлеоне?       — Бу-бу-бу, — Кэти снова дуется, потому что ей и так сложно дались эти слова, а насмешка Мартина почти обижала.       — Порой ты такой ребенок, — Мартин убирает прядь волос ей за ухо. Выглядит уже спокойнее и живее. Кэти не понимает, что на него нашло несколькими минутами ранее, но испытывает жгучее чувство вины и надеется, что такое больше не повторится.       — Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.

***

      — Кэти, что происходит?       — Ничего, все нормально.       Первая перемена, а на Софи уже нет лица, она сидит за партой, обернувшись всем телом к подруге, и сверлит ее взволнованным взглядом.       — Нихрена не нормально! Он тебя принуждает к чему-нибудь?       — Что? Нет… — тихо и не слишком уверенно.       — Кэти, не ври мне, я слишком хорошо тебя знаю, ты можешь мне все рассказать. Он тебя домогается? …Насилует? Бьет?       — Что ты несешь? — Кэти неловко смеется, чувствуя, как слова Софи вызывают в ней злость и раздражение. — Бред.       — Бред? Я постоянно вижу на тебе синяки и даже порезы. Да черт возьми, твоя шея…       Софи резко дергает ворот блузки, застегнутой до самого конца, и открывает взгляду лиловую линию. — Господи…       — Заткнись! — Кэти хлопает подругу по руке, отталкивает, поднимает ворот, чтобы спрятать шею от любопытных одноклассников. — Если ты со своим парнем цивильно и по-христиански трахаешься в миссионерской позе, это не значит, что все занимаются сексом так же!       Софи на мгновение выглядит оскорбленной, но делает пару глубоких вдохов-выдохов, чтобы взять себя в руки, и продолжает, как ни в чем не бывало: — Кэти, ты можешь довериться мне и все рассказать. Я хочу помочь. И я могу помочь. Это все неправильно и нездорово. Ты сама не своя. Посмотри трезво на ситуацию.       — Не твое дело. Я люблю пожестче, вот и все. И ты вроде собиралась в педиатрию углубиться, с каких пор тебя так интересует психология?       — Кэти, ты не в себе. Ты постоянно на взводе, стала дерганная, под глазами мешки, чуть что сразу начинаешь ругаться, и ты сильно похудела… Ты даже не замечаешь этого, но тебе нужна помощь.       — Помощь? Свечку подержишь?       Кэти продолжает огрызаться и в конце концов импульсивно поднимается со своего места, рывком собирая вещи. Она вылетает из класса, но подруга следует за ней, чтобы в один момент схватить за локоть и грубо потянуть в укромный угол, где не будет лишних ушей.       — Послушай меня! Это психологическое насилие. И физическое. Ты еще несовершеннолетняя, а он твой опекун… Не заставляй меня идти на крайние меры.       — Что?! — Кэти, замирая, в изумлении смотрит на Софи, чей взгляд серьезен и даже холоден. — Ты рехнулась?..       — Нет, Кэт. Боюсь, что рехнулась ты, — голос звучит твердо и с каждым словом повышается.       Кэти тяжело дышит, смотря в глаза своей лучшей подруге. Охренеть предъява. Но если кто-то устроит проверку… Социальные службы довольно строго относятся к защите детей. Вряд ли, конечно, жалоба от какой-то посторонней девчонки возымеет эффект, но Софи была не просто посторонней девчонкой.       — У нас все хорошо. Он действительно ни к чему меня не принуждает. Просто сейчас экзамены, вопрос поступления, и все это… Навалилось, поэтому я чувствую внутреннее перенапряжение и веду себя так, — Кэти нужно как-то защитить Мартина, поэтому она старается выглядеть разумно. — Эти синяки… Мне действительно это нравится. Помогает снять напряжение. Он получает от меня не намного меньше, — она даже выжимает из себя правдоподобный смешок. — Наверное, я мазохистка, но ведь это не запрещено законом? Софи, прошу тебя, не вмешивайся в это. Он ни в чем не виноват. Ни в чем. У нас правда все хорошо.       Софи закусывает губы, смотря на Кэти с жалостью и сопереживанием. Она кивает, сочувственно трепля подружку по щеке. Кэти почему-то кажется, что Софи не поверила ни одному ее слову.       «Все было совсем не хорошо, но я упорно отказывалась это понимать. Мартин мог быть ласков, относиться ко мне как к драгоценности, но в ту же минуту оставлять на теле очередную алую полосу… Мы любили играть с ножом не меньше, чем с ошейником. И мне это нравилось, черт побери! Я заводилась от одного вида ножа в его руках.       Если я приходила позже из школы — мы играли с ножом. Если мне звонил одноклассник при Мартине — мы играли с ножом. И это вошло не просто в привычку, это стало практически ритуалом и необходимостью для нас обоих.       Потом, когда он начал меня связывать, Софи все поняла. Мы с ней были практически как сестры, поэтому она не могла оставаться и дальше в стороне. И Софи действительно начала действовать.       В конце учебного года меня однажды остановили в школьном коридоре. Я не поняла, кто эти люди: две женщины — одна молодая, вторая пожилая — которые представились консультантами. Они без труда отпросили меня с уроков и сказали, что я должна проехать с ними. Я сопротивлялась и не понимала, что от меня хотят. Внутрь автомобиля меня затащили практически насильно — помогал даже водитель. Когда я попыталась написать Мартину сообщение, у меня отобрали телефон. Было так страшно, больше всего за Мартина. Ведь меня фактически похитили, и когда я думала, как он ждет, как смотрит на часы, ходя по комнате взад-вперед… Я начинала плакать и умолять отвезти меня домой».       — Пожалуйста! Мне нужно домой, вы ничего не понимаете… Ваши действия неправомерны!       — Успокойся, все в порядке. Не надо плакать, — молодая женщина, сидящая рядом, пытается успокоить Кэти, но та лягается и пытается даже драться.       — Отпустите меня! Вы не имеете права меня задерживать! Я уже почти совершеннолетняя!       Господи, Мартин ведь с ума сойдет. А что, если он что-то сделает с собой, если она не вернется? Нет-нет-нет, он не такой.       — Это стандартная процедура, — девушка пытается что-то говорить, но Кэти не обращает на нее внимания, пока в «разговор» не вмешивается пожилая сотрудница.       — Послушай, Кэти, если ты продолжишь вести себя так, весь процесс займет намного больше времени, и, возможно, тебе придется остаться очень надолго в центре реабилитации, если психотерапевт в заключении укажет, что тебе необходимо лечение. Чем больше ты агрессии сейчас проявляешь, тем сложнее тебе будет вернуться домой.       Эти слова действуют как ушат холодной воды. Обычная такая угроза для ребенка — веди себя хорошо, иначе монстр из шкафа вылезет и съест тебя. Или Крампус. Или Бугимен. Неважно.       — Что за центр реабилитации?       — Это место, где тебе помогут.       — Мне не нужна помощь.       — Твой отец должен пройти проверку, поступили заявления о плохом обращении с тобой.       — Вы из органов опеки?       — Верно, — молоденькая сотрудница наконец осторожно перенимает эстафету, видя, что Кэт готова к диалогу.       — Нам нужно будет обследовать тебя и доказать или опровергнуть факт плохого обращения.       Вашу мать… У Кэти все тело — холст, кричащий о не самом хорошем обращении. Многочисленные порезы, синяки, отметины от ошейника и веревки. Живот начинает крутить от страха, а пальцы трясутся.       — Я обязана проходить эту процедуру? У меня нет никаких претензий к отцу. Но я…       Хрен знает, лучше ли сразу правду матку рубить, а заодно поуши погрязть во лжи, или отмалчиваться как партизан.       — Что такое?       — Меня бьют в школе иногда.       Какая чушь. Кто в это поверит, особенно если учесть, что в школе у нее не было каких-то особых врагов или тех, кто хотя бы просто задирал бы периодически?       — Твой папа знает об этом? — девушка-консультант доверчиво смотрит на Кэт.       — Нет. И мой парень… я уже достигла возраста согласия, но я, в общем, мм, я…       Ох.       — Я, ну, короче…       Наверное, даже если она солжет, что занимается жестким сексом с каким-нибудь мифическим парнем, огребет все равно Мартин. Это же типа он допустил и все такое, не уследил. Одно дело, если бы они просто спали вместе, и совершенно другое следы, говорящие об изнасиловании, которого не было, и просто насилии. В любом случае, они капитально попали. Но неужели такое могло случиться из-за донесения одной лишь Софи? Нет, конечно. К тому же сказали ведь, что поступили заявления. Кого еще она подключила? Своих родителей? Одноклассников? Парня? Кому эта сучка все рассказала?!       — Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы, — твердо заканчивает Кэти. Все-таки позиция глухой обороны лучше, чем попытки оправдаться, полные лжи. — Через две недели я буду совершеннолетней, так что даже если вы закроете меня в своем реабилитационном центре и лишите моего отца родительских прав… Вы не сможете меня удерживать там против моей воли.       Дальше поездка проходит в полном молчании. Кэти по пейзажу за окном примерно прикидывает, куда ее везут, но какой от этого толк, если телефон отобрали? Реабилитационный центр или, как его еще называли, центр социальной защиты женщин и детей находился в тихом месте, в окружении полей и леса. Наверное, такая обстановка шла на пользу проходившим реабилитацию людям в центре. Но Кэт все это было совсем не на руку. Как Мартин сможет найти ее здесь? И сколько ей тут придется провести времени? Хорошо, что хоть экзамены сдала все.       Когда же всё успело дойти до такой точки?       Кэти постоянно трясет: когда холодные руки в перчатках касаются ее тела, осматривая, когда предлагают выпить какие-то таблетки, когда кутают в теплое шерстяное одеяло. Чудовищно страшно за Мартина и никак не выходит поверить в реальность происходящего. Как она это допустила? Это все ее вина, ее ошибка. Если бы она была осторожнее и осмотрительнее, если бы подумала головой… Они бы сейчас были вместе, и его теплые руки вязали бы на ее теле красивые узоры джутовой веревкой. И снова были бы свежие следы, свежие кровоточащие порезы, которые потом воспалялись бы и зудели.       Это действительно было неправильно и нездорово, сколько еще можно отрицать очевидное? Но разве Кэти не сама в этом виновата? Конечно сама. Да, только она одна была во всем виновата. А теперь из-за этого страдают они оба.       На следующий день после приезда ее ведут в кабинет к какому-то врачу, сажают в мягкое кресло и оставляют наедине с приятной тепло улыбающейся женщиной. Врач полновата и обладает очень добродушным лицом, чем располагает к себе, но Кэти все равно остается настороженной.       — Здравствуй, Кэти. Как ты себя чувствуешь?       — Отвратно.       — О, понимаю, от одной здешней еды можно почувствовать себя отвратно. — Женщина шутит и продолжает, — меня зовут Виктория, я психотерапевт.       — Классно, — Кэти продолжает говорить односложно и скептически.       — Ты знаешь, почему ты здесь?       — Потому что меня незаконно и насильно посадили в тачку и заперли здесь, отобрав личную и дорогостоящую вещь — телефон. Да, знаю. И поверьте, мой отец еще с этим разберется.       Врач вздыхает, но доброжелательная и всепонимающая улыбка не сходит с ее лица.       — Ты знаешь, что такое абьюзивные отношения?       — Нет.       — А стокгольмский синдром?       — Слышала, но какое это отношение имеет ко мне? Я что, похожа на жертву, проникнувшуюся чувствами к своему похитителю и насильнику? Мои похитители ходят в этом здании, между прочим.       — Абьюз — это подчинение воли человека через насилие любого рода, — психотерапевт продолжает говорить как ни в чем не бывало. — Зачастую жертвы долгое время не осознают, что являются жертвами, потому что абьюзер — человек, осуществляющий это насилие — выражает свою безмерную любовь всеми способами. Словами, поступками… Он может быть нежен, добр, носить на руках и говорить о том, как любит. Говорить, что никто кроме тебя не властен над ним и не нужен ему, что он любит тебя больше всех и никто никогда не полюбит тебя так, как он. Что никогда не причинит тебе вреда и что все, что он делает, ради твоего же блага. И из любви к тебе. Абьюзеры манипулируют своими жертвами через любовь.       Две женщины смотрят друг другу в глаза. Кэти отказывается видеть в сказанном Мартина, напрочь игнорирует, и все же слушает внимательно.       — Такие отношения опасны для обоих. Особенно если абьюзер психически нестабилен, если у него есть какие-то психические травмы из прошлого, психические расстройства. Это может привести даже к смерти одного партнера или обоих, если не остановиться вовремя.       Последние слова оказывают должный эффект, и Кэти сглатывает. Эта «Виктория» тоже манипулирует сейчас, она наверняка в курсе ситуации и пытается настроить ее против Мартина. Кэти в душе не знает, откуда Виктория может знать про Катерину, психологические проблемы Мартина и ее страх за его (и свою) жизнь, но уверена — это все дешевый трюк, подстава, подтасовка.

«И нам уже давно дано решение, Легко расслышать, но сложней принять».

      — Я не хочу сказать, что твой опекун абьюзер. Я не знакома с ним, только с результатами экспертизы, говорящими о жестоком обращении с тобой. И даже не знаю, кто с тобой это сделал. Но тебе нужно подумать обо всем, что я сказала, и самой решить, такой он человек или нет. Ты боишься за него? Чувствуешь свою вину?       Кэти смотрит в стол и неосознанно кивает. Она не хотела ничего отвечать вообще, но это вышло непроизвольно.       — Разве это указывает на то, что он такой, как вы говорите?       — Нет, конечно. Но у человека очень легко вызвать чувство вины и страх за себя, особенно если ты хороший манипулятор.       — Он не такой! — Кэти срывается на крик, вскакивая с места, и, развернувшись на пятках, распахивает дверь, чтобы выбежать из кабинета.       Он не такой. Не такой. Не такой! Совсем. Ее Мартин искренний и действительно любит ее так сильно, как никто и никогда. Хоть и не говорит об этом, но Кэти знает, что больше ни один человек и никогда не сможет так любить ее, как он. И что она никогда и никого не полюбит так, как любит его. Это настоящие чувства, пусть разрушающие, пусть нездоровые, называйте как хотите, но это по-настоящему.       Кэти останавливается, закрывая лицо ладонями.       Никто и не говорил о том, что они ненастоящие.       Вечером в четырехместную комнату, где была Кэти, пришла Эшли, но Кэти даже не обратила на это внимания, сидя на кровати и уткнувшись лицом в колени. Женщина была взлохмаченной и взволнованной, она бросилась к койке, импульсивно схватив Кэти за плечи. Отнимает лицо, смотрит и не понимает. Не узнает.       — Эй! Ты в порядке?       Смаргивает. Боже, откуда здесь Эшли? Это ведь Эшли, настоящая, она тут, значит все должно закончиться. Кэти постепенно приходит в себя, на лице появляется осмысленное выражение. Никогда еще она не была так рада видеть Эшли, как сейчас.       — Да, я в порядке. Что с Мартином?       Это волнует больше всего. Сутки Кэт не жила, существовала, купаясь в своем страхе.       — Слава Богу, — Эшли облегченно выдыхает, — он тоже в относительном порядке. Но мы просто весь город с ног на голову поставили, пока тебя искали. Представляешь? Нам только сегодня сообщили о том, что тебя забрали люди из социальной защиты. И как сообщили? Судебным извещением! Просто немыслимо!       Эшли возбужденно тараторит, а Кэти чувствует, как из ее глаз градом катятся слезы.       — Что теперь будет? Его лишат родительских прав? — Кэти хнычет.       — Нет, конечно. Все это просто фарс и бизнес — вымогательство денег. Пойдем, он ждет тебя, — Эшли поднимается с корточек и протягивает Кэти руку.       — Он здесь?..       — Да, но его не пустили внутрь, ждет снаружи. Вещи потом заберем, пойдем же.       Кэти срывается на бег, даже не дослушав.       Он здесь, он нашел ее, он ждет. Никто больше не может остановить, закрыть дверь на ключ, преградить дорогу, потому что Мартин здесь. Кэти сбегает по лестнице вниз, оказавшись на улице. Она видит его почти сразу, стоящего опираясь о капот автомобиля. Сердце падает куда-то вниз.

«Я не могу остановить движение…»

      Мартин выглядит осунувшимся, зрачки расширены, смотрят на все исподлобья, а двухдневная щетина только добавляет его виду какой-то дикости. Когда он замечает Кэти, в лице появляется что-то, что не хочется больше никогда видеть, она кидается к нему в объятия и снова чувствует, как Мартина трясет.

«Все движется, если я с тобой Если я с тобой, все движется».

      — Как же я испугался, как же я испугался… — он тихо бормочет будто в бреду, обнимая ее так крепко, что становится больно обоим.       — Они ничего не понимают! Мне не нужна их чертова помощь.       Кэти рыдает, захлебываясь, вжимается в легкое летнее пальто Мартина. Она еще не осознает, но в душе появляется сомнение.       — Конечно-конечно, моя милая. Ты самое дорогое, что у меня есть, и я никогда не причиню тебе вреда, — он гладит ее по голове, покрывает плачущее лицо поцелуями, уделяя особое внимание опухшим от слез глазам. — Ты все для меня.       Да, она все для него, и Кэти прекрасно это знает.       — Ох, Катерина, моя дорогая Катерина, как же я испугался, — даже шепчущий голос дрожит. Если это манипулирование, то явно ненамеренное.       Его руки слишком больно сжимают в объятиях, но Кэти нравится эта боль, она хочет ее, потому что только так может прочувствовать, что жива. Нужно сильнее, еще, чтобы хрустнули ребра, а их осколки засели глубоко в мышечной ткани.       Ноги отрываются от земли, руки обвивают его шею. Катерина такая легкая, такая маленькая, но сколько же в одном человеке может быть смысла и необходимости. Поскорее бы оказаться где-нибудь подальше отсюда, но самое главное — с ней.       Мартин забывает про Эшли, сажает Катерину в машину и уезжает. Никто и ничто не имеет значения сейчас кроме Катерины. Только дома он мимолетом вспоминает о женщине, так и не ставшей ему супругой, когда видит push-уведомление на экране смартфона. Ему все равно, как та добралась из Богом забытого центра, прячущегося в глуши, и добралась ли.       Катерина ходит за ним хвостиком, хватается за край так и не снятого пальто. Они бездумно нарезают круги по дому, по кухне, Мартин залезает в бар, наливает виски и не может выпустить маленькую холодную ладонь из своей руки. Убирает лезущие в глаза черные вихры. Избегает смотреть в ее потерянное лицо.       Не может думать.       Не может думать уже двадцать четыре часа, не может спать, не может есть, только пить алкоголь и, шатаясь, двигаться на автопилоте. Катерина уже рядом, но ни он, ни она не могут прийти в себя.       Она выдирает ладошку. Делает несколько шагов назад, качает головой. Жутко.

«Я не могу, остановить движение».

      — Сделай что-нибудь, я не могу так. Накажи меня, я должна почувствовать это, должна… Я…       Снова начинает рыдать, звуки выходят заикающиеся, надрывные, захлебывающиеся. Если бы Кэти была в трезвом уме, она бы пожалела, что выплевывала предлагаемые в центре успокоительные.

«Я не могу, остановить движение. И тишину, и притяжение».

      — Катерина, у тебя истерика, — Мартин хватает ее за плечи, но Кэти снова вырывается и бежит к кухонной стойке.       — Пожалуйста! Или я сделаю это сама. Пожалуйста… — Кэти выхватывает нож из подставки трясущимися руками. Боль, так нужна, так необходима, прямо сейчас, нужно почувствовать это, нужно очнуться.

«Остановить, остановить».

      Мартин не знает, что делать. С Катериной происходит что-то совсем ненормальное, но разве с ним все хорошо? «Надо было взять Эшли с собой», — первый раз по приезде домой Мартин думает об этом.       — Успокойся… — он даже не знает, что сказать. Кэти бьется в истерике, а Мартин просто стоит — его охватила такая сильная апатия и усталость, что отклика практически нет. Какой-то бред, сон. Это все не по-настоящему. Просто сон.       — Сделай это за меня, я боюсь… Мартин, я боюсь, я… Я хочу сделать что-то непоправимое, — голос сиплый, слова перемежаются стонами и всхлипами. Нож касается живота, и Кэти сама не ведает, что делает. Наверное, это настоящий нервный срыв.

«Я не могу, остановить движение. Я не могу, остановить движение».

      — Хорошо, хорошо, милая, хорошо.       Делает несколько шагов навстречу. Нужно просто забрать нож, обнять ее, не дать себя поранить. Просто забрать нож.       Смуглые пальцы смыкаются на рукояти, когда под лезвием оказываются доверчиво открытые предплечья. Катерина протягивает руки — точно так же, как когда он первый раз захотел их связать. Разворачивает локтями вниз.       — Хорошо, моя милая.       Он не должен был этого делать. Только не это. Но нож проходится от сгиба кривой осторожной линией, не задевая вену, в сторону запястья. Сколько раз Мартин оставлял игривые царапины на ее теле? Не сильнее кошачьих. Не глубже тех, которые оставляла Катерина наращенными специально ради этого ногтями на его спине. Кровь растекается по предплечью, и Кэти затихает, но все еще дрожит.

«Я не могу».