Осколки

      Разбираться с последствиями пришлось Эшли. Честно говоря, ее уже порядком достало то, что происходило с Мартином, но сейчас он как никогда нуждался в трезвом уме. Ее уме. К счастью, она уже была в городе, когда его бесцветный голос по телефону попросил приехать «прямо сейчас».       Пришлось вызывать частного врача на дом, чтобы остановить кровотечение и зашить рану на руке Кэти. Это был доверенный человек. Везти девушку в больницу было точно безрассудством: если бы кто-то узнал о случившемся, фарс, устроенный органами опеки, мог превратиться в логичное развитие событий. У Мартина, конечно, доставало средств и связей, чтобы выиграть суд или просто его избежать, но то, что случилось с рукой его воспитанницы, могло здорово все усложнить.       — Я всегда была на твоей стороне, Мартин. Всегда. Но это… Знаешь, меня уже не удивляет, что ваша бывшая домработница написала на тебя заявление.       Кэти стоит, прислоняясь спиной к стене и подслушивая разговор в кабинете. Ну, как разговор? Скорее монолог Эшли. Мартин практически не отвечал, и Кэти не могла даже представить, что творилось у него на душе в этот момент. Что творилось с его душой.       Она едва стоит, сознание мутное после обезболивающих и успокоительных. Несколько часов сна, и вот уже Кэти плетется, касаясь ладонью стены, по дому в поисках Мартина. Слова Эшли о Бетти вызывают чувство тошноты. Так вот в чем дело. Бетти была против их отношений, что уж говорить о том, во что они превратились. Софи стоило только рассказать ей все, как Бетти сразу же поддержала бы затею с органами опеки. Но почему она даже не позвонила? Не приехала, чтобы увидеть все своими глазами?       Голова кружится, нужно вернуться к себе и лечь. Потом Кэти позвонит обеим, выскажет все, а сейчас нужно как-то… как-то…       На звук падения из кабинета выбегают и Мартин, и Эшли.

***

      Дозвониться ни до Бетти, ни до Софи так и не вышло. Первые несколько дней Кэти хотела высказать им обеим все, что о них думала. Потом думать стала иначе. К Софи в конце концов она наведалась даже домой, но никто не знал, куда та уехала. Родители подали заявление в полицию, но все пришли к выводу, что Софи просто сбежала. Такое ведь нормально для ее возраста.       Тогда Кэти впервые задумалась о том, что ей тоже хочется сбежать.       Не столько от Мартина, сколько от самой себя. Их отношения свернули куда-то совсем не туда, и только теперь получалось это осознать в полной мере. Кэти лежит на зеленом лугу среди муравьев и среди стрекоз. Она бездумно смотрит в небо, на вяло и размеренно плывущие по нему комья облаков, считает каждое, чтобы отвлечься от своих мыслей и хоть немного поспать.       Дома не получалось. Дома Кэти вообще старалась не появляться, приходя только на ночь и вслушиваясь в звуки, доносящиеся из чужой спальни. Она давно перестала спать с Мартином, несмотря на то, что он хотел этого. Не хотела она. Первое время Кэти не понимала, что с ней происходит, и почему прикосновения перестали быть приятными и желанными, вызывали только неприятную дрожь и тугой ком в желудке. Когда они занимались сексом, она не могла кончить и не чувствовала больше ни грамма того вожделения, которое было раньше. Кэти говорила, что «скоро все пройдет, мне просто надо прийти в себя после всего случившегося, это все стресс», Кэти успокаивала «вспомни, что говорил врач, мне просто нужен отдых», Кэти улыбалась и избегала. Мартин стал избегать ее тоже. Вернулся на работу, пропадал там до полуночи, а порой и позже, приходил пьяный и смурной.       Он вообще очень часто теперь был пьяным.       Даже если ничего алкогольного не пил.       Шла середина июля, они изредка пересекались в коридорах большого дома, но и все на этом. Всякий раз Мартин долго смотрел на Катерину, и Катерина позволяла ему это, подставлялась под острый взгляд как под нож, поднимая лицо и давая себя рассмотреть. Ему все время так нестерпимо хотелось ее коснуться, но дозволенным максимумом была возможность «трогать глазами». Что же, он потерпит, он подождет, ему и самому нужно время, чтобы прийти в себя. И выкинуть из головы воспоминание о том, как металл входит в мягкую плоть, оставляя глубокую кровавую рану.

«Ты бездонная пропасть, и я на ее краю».

      Глубокий вдох — дышать в последнее время так тяжело, все время кажется, что не хватает воздуха. Тремор бьет тело, холодный пот не высыхает на коже. И постоянно хочется рвать. Вырвать из себя все это, все свои чувства, всю свою боль, все свои страхи и противоречия. Выблевать до последней капли, до последней крохи, чтобы наконец почувствовать себя лучше.

«Ложь становиться ложью, Когда о ней узнают».

      Лгать дальше невыносимо.       Кэти садится, упираясь ладонями в траву, и смотрит на горизонт — каменные валуны, разбросанные по нагорью, кажутся красными, когда солнце заходит. Снова думает о Бетти и Софи. Сейчас как никогда пригодилась бы поддержка любой из них, дружеское слово, совет… Помощь. Но Софи сбежала со своим дружком, кинула ее, наломав дров, а Бетти не удосужилась пообщаться, даже чтобы узнать, правда ли с ее маленькой егозой происходит что-то плохое. Почему? Может быть, просто хотела отомстить за что-то Мартину? Может быть, ей и не было никакого дела до маленькой «Кэтти»?       В общем-то, для себя Кэти уже давно все решила, но не хватало духу это озвучить.

«А пока это просто слова. Облака приснились закату».

      Тошнит от себя. Слишком много было слез, слишком много нытья. Какой глупой и наивной она была всегда. Оглядываясь назад, Кэти ненавидит ту плаксу, которая ныла и хотела внимания Мартина. Если бы можно было повернуть время вспять, она бы снова стала «хорошей девочкой», примерной дочерью, лишь бы только не переживать все это больше никогда. Это действительно была ее вина — неспособность удержать свои чувства, необдуманные решения, самоуверенность. Казалось, что никто кроме Мартина не нужен, ничто не нужно, только он, и будь что будет. Но что делать ей со своей жизнью теперь?

«Я опять виновата, как всегда виновата».

      Взгляд падает на еще не до конца заживший порез: хотя швы давным-давно сняли, гадкая кривая полоса все еще алеет и собирается превратиться в рубцовый шрам. Он сделал это. Было ли это ей нужно на самом деле? Или было бы лучше, если бы Мартин просто забрал нож, отшвырнул подальше, а ее — ревущую и вырывающуюся — обнял покрепче, напоил с горла своим сраным виски, а потом вызвал бы врача.       Кэти впервые за последние месяцы в чем-то себя не винила. Более того, она осуждала Мартина за этот поступок и не могла простить. Пусть понимала, что он был в состоянии не многим лучше, но… Он ведь хотел этого, действительно хотел наказать за все те часы страха и непонимания, одиночества. За то, в чем сам был виноват не меньше.       Лежа в кровати и приходя в себя после обезболивающих, Кэти впервые допустила мысль, что Мартин тоже в чем-то виноват. Но, конечно, совсем немного, просто мог бы быть и посдержаннее, чтобы не привести все к таким проблемам. Однако каждая попытка обвинить превращалась в поиск оправданий. Мартин оставлял на ее теле синяки? Потому что она позволяла. Мартин царапал ее ножом? Потому что она текла как последняя шлюшка, когда лезвие касалось тела. Мартин душил ее во время секса? Потому что ей самой это дико нравилось. А теперь он наверняка переживал не меньше после того, что сделал.       Но ее чувства и желания все равно изменились. Могла ли Кэти обвинить Мартина или не могла, единственное, что она осознала теперь, так то, что не хочет оставаться в его доме дальше. Тогда Кэти нашла новое оправдание своему желанию: просто чтобы защитить Мартина.       Та психотерапевт ведь была права: в конце концов, он может причинить серьезный вред ее здоровью или своему. Кэти этого не хотела. Во-первых, потому что боялась за Мартина, во-вторых, потому что… боялась за Мартина. Он мог навредить себе, но не лучше было бы, если бы ей, Кэти знала наверняка — с подобным второй раз Мартин не справится.       Ноги утопают в высокой траве, топчут ее, приминают. Розовое небо, оранжевые облака. Кэти не плачет, только вздыхает. Чувствуется усталость и странная умиротворенность. Уже даже не грустно, за последние недели грусть утратила свое прежнее значение, и превратилась во что-то вроде почти приятной меланхолии. Пора идти домой.

«Что бы мне сделать такого, Чтобы любить тебя снова?»

      И пора бы уже что-то решить. Не так, не в голове, по-настоящему, рассказав все Мартину, поставив его в известность. Но постоянно холодеет в груди, стоит только подумать о том, каково ему будет от этого. Бетти была права. Софи была права. Мартин был прав. Все были правы кроме нее. Тем не менее, пора научиться нести ответственность за свои поступки.       Кэти вспоминает свой день рождения, день совершеннолетия. Мартин не забыл, а вот она — забыла. И когда Мартин предложил съездить куда-нибудь, Кэти впервые отказала. Невозможно забыть легкую растерянность в карем взгляде, сменяющуюся глубокой тоской. Мартин тогда всего лишь кивнул. Кивнет ли он в этот раз?

«Что бы мне сделать, скажи, Я не могу решить».

      Страшно.       Но времени остается все меньше и меньше.       Дальше так продолжать нельзя.

***

      Кэти долго ждала случая, когда Мартин окажется на кухне, поскольку, находясь дома, большую часть времени он проводил в своей спальне или кабинете. Ни туда, ни туда заходить ей и оставаться с ним наедине не хотелось. На кухне или в гостиной они, конечно, тоже были бы наедине и ничего бы толком не поменялось, но все же зоны в доме носили особое значение. Где-то была его территория, где-то ее, где-то нейтральная. На нейтральной встречаться было спокойнее всего.       — Доброе утро.       — Доброе утро.       Будничное приветствие, будничные натянутые улыбки. Мартин заметно напрягается, но в его взгляде читается что-то положительное. Ожидание. Сердце болезненно сжимается. Он в последнее время редко завтракает, даже кофе не пьет, но свежая газета, которую Кэти предусмотрительно оставила на столе, открыта и читается.       — Я… сделаю кофе?       Мартин щурится, поворачивая голову, Кэти избегает смотреть на него.       — Сделай, — это звучит как «что ты задумала?».       Кэти снова тошнит.

«Что бы мне сделать такого? Мне полюбить тебя снова? Или тонуть во лжи?»

      Нужно сосредоточиться на кофе. В голову лезут воспоминания о матери. Она любила чай, но почему-то иногда покупала какой-нибудь дорогущий Jamaica Blue Mountain и даже показывала маленькой дочери как его варить. Кэти нравился получавшийся напиток, хотя пить в виду малого возраста особо не разрешалось, но, зачем мама его делает, оставалось непонятно. Ровно до того момента, когда девочка не оказалась в доме приемного отца.       Блю Маунтин он не покупал себе сам никогда, но зная, какой Мартин кофеман, Кэти однажды потратила несколько месяцев, чтобы накопить на двухсотграммовую пачку — это же был лучший кофе со слов мамы, ему наверняка должно было понравиться.       Катерине было четырнадцать, когда она сделала это. Кэти было столько же.       Сказать, что Мартин все время испытывал острое чувство дежавю — ничего не сказать.       Обычно они пользовались кофемашиной, но сейчас Кэти достает запылившуюся турку, моет ее, насыпает зерен и заливает те холодной водой. Медная джезва поблескивает, когда Кэти ставит ее на плиту. Молчание.       Катерина любила варить ему кофе. Она хорошо знала, сколько нужно зерен и воды, времени, чтобы сделать именно так, как любил Мартин.       — Ты хотела поговорить?       Голос спокойный, но заставляет вздрогнуть. Кэти теребит в руках белую кофейную чашку, не оборачиваясь.       — Да, наверное. Кстати, Софи так и не объявилась, родители до сих пор не знают, где она.       — Может, они просто не говорят тебе? Твоя подруга доставила нам немало проблем, я бы не удивился, если бы она не хотела больше поддерживать с тобой общение после своего фиаско.       — Об этом я не думала… Но… я все равно волнуюсь. Что бы она ни сделала, она моя подруга, и мы были близки очень много лет. К тому же она ведь хотела как лучше.       — Как лучше?       Холодная скользкая змея ползет по кафельной плитке медленно и изящно.       — Да. Мы… это все действительно зашло слишком далеко.       Руки трясутся, чашка предусмотрительно ставится на стойку.       — Вот как.       Замирает в ожидании. Змея не нападет, если не напасть на нее, она просто минует комнаты, окажется на улице и исчезнет, шурша своим телом по гравию.

«Я не могу решить, »

Я не могу больше так

«я не могу ре…»

жить.       — Мартин, это все было ошибкой. Прости меня.       Уродливая пена поднимается из турки, сбегая по стенкам. Кофе нельзя кипятить, но до кофе уже никому дела нет.       — Но я рада, что это был ты, а не какой-нибудь одноклассник или совершенно случайный парень с вписки.       Тихий смех. Количество иронии в нем явно зашкаливает.       — Почему ты…?       — Ты мне мстишь? За то, что я сказал тогда. Давай, скажи еще «так бывает». Между братьями и сестрами.       — Что ты…       — А, ну да, в данном случае между отцами и дочерьми?       — Мартин…       Змея сворачивается тугим кольцом, устраиваясь глубоко внутри, прямо под диафрагмой, занимает там свое законное место и нежится в нутре. А он продолжает смеяться.       — Я должна уехать. Ты обещал оплатить мое обучение.       Холодно. Мартин закрывает лицо ладонями, трет указательными пальцами виски, упираясь обоими локтями в стол. Горелый запах разливается по комнате.       Кивает.       — Мартин… прости меня, прошу. Я запуталась, я не могу так… Но я не хочу, чтобы это продолжалось. Нам надо… расстаться? Я больше ничего не понимаю. Прости…

«Ты бездонная пропасть и я на ее краю».

      Светлая ладонь, дрожа, тянется, хочет коснуться плеча Мартина. Его рука поднимается в предостерегающем жесте, останавливает, не позволяет дотронуться, и пальцы лишь сжимаются в воздухе, так и не сумев коснуться.       Он не смотрит ей в глаза, вообще не смотрит, а она впитывает в себя каждую черту его лица, чувствуя, как собственное покрывается влагой.

«Ложь становится ложью, когда о ней узнают».

***

      «Все мое естество представляло собой одно сплошное сожаление. Когда-то я думала, что буду счастлива, если Мартин просто ответит мне взаимностью. Я искренне верила, что это мне необходимо, что это принесет только радость, любовь, счастье. Представляла, как буду обнимать его, приходящего уставшим после работы, позволю себе целовать — не как отца, как любимого мужчину. Мне не нужно было ни звезд с неба, ни золотых гор, ничего. Только возможность быть с ним. Мое самое заветное желание.       Игнорируя предостережение Бетти, я допустила самую большую ошибку в своей жизни и потом полностью перестала понимать, что мне с этой самой жизнью делать дальше. В панике проходили все дни напролет. Мне одновременно было невыносимо держать Мартина в подвешенном состоянии, строя иллюзию того, что скоро все будет хорошо, что мое состояние — временно; и хотелось умереть, стоило только представить, как говорю ему правду.       Я получила то, что хотела, то, о чем молила, то, чего так сильно и безумно желала. А потом должна была сказать самому дорогому для меня человеку, что это было зря и мне больше не нужно».       Автомобиль с багажом уже ждет свою единственную пассажирку. Порывистый ветер треплет длинные волосы, забирается за шиворот ветровки, промораживает до костей. Кэти оборачивается, как бы прощаясь с местом, бывшим ей домом долгие годы, но на самом деле ждет, что из парадного входа все-таки покажется человек, так и не ставший ей отцом. Мартин практически не выходил из своей комнаты, когда Кэти была дома. Единственный раз после того, как она сказала, что хочет уехать, когда они разговаривали еще, был коротким диалогом в коридоре: Мартин просто передал папку с нужными документами и лаконично объяснил, когда она съедет и куда. С колледжем проблем не было — несмотря на отвратительные результаты некоторых экзаменов, Мартин без труда смог договориться о зачислении воспитанницы туда, куда она хотела ранее. Ключи от съемной квартиры лежали во все той же папке. Средства на жизнь он, разумеется, обязался перечислять.       Кэти чувствовала себя так, словно оказалась во сне, в самом настоящем кошмаре, где ватные ноги тонут в полу и не получается сделать ни шага вперед. Ей было дико страшно, и в один момент она даже решилась прийти ночью к Мартину, собиралась сказать, что передумала, что наговорила глупостей, что все это просто следствие стресса. Дверь была закрыта на ключ. Кэти скреблась как кошка, стучала и просила впустить, но дверь была непреклонна и открываться не собиралась.       Тогда она поняла, что пути назад нет.       Мартину не нужна была ложь.       В день отправления она попыталась хотя бы попрощаться с ним. Тихо стояла, прислонившись лбом к двери, собиралась с духом, пока дверная ручка не зашевелилась. Мартин вышел сам. Из его комнаты тянуло страшным холодом, благодаря открытым настежь окну и двери получался чертовски сильный сквозняк: Кэти почувствовала, как дыхание замерло от ударившего в лицо потока ледяного воздуха.       Она все еще сверлит взглядом входную дверь, ждет, что Мартин выйдет на порог в своих старых тапках и темно-сером махровом халате, как делал это раньше. Такой нужный, необходимый. Родной и теплый. Кажется, что вот, сейчас, помашет ей рукой на прощание, будто она в школу поехала или к Софи, а не уезжает из его дома возможно навсегда. Но дверь остается запертой, перед глазами только лицо-воспоминание, а в голове крутятся старые полузабытые строчки — улыбнулся спокойно и жутко и сказал мне: «Не стой на ветру».       Кэти молча садится на заднее сиденье, закрывая дверцу фольксвагена. Машина, наконец, срывается с места.       Окно с глухим стуком захлопывается.

«Я опять виновата, как всегда виновата. Как всегда виновата».