Осколки

      Время шло невероятно медленно. Остаток лета Кэти провела в подготовке к учебе, почти не выходя из своей квартиры, только ездила в колледж по различным вопросам. А потом начался учебный семестр, в жизни появились новые люди, дела… Она всю себя старалась отдавать интересующим дисциплинам и получалось неплохо, но, оставаясь в одиночестве, словно куда-то проваливалась, выпадала из реальности.

«Думать к вечеру не о чем, все решено давно».

      Как жаль, что Софи не рядом. Где та сейчас? Где учится? Когда-то они хотели вместе поступить сюда, строили кучу планов, но теперь Кэти осталась совсем одна.       Совсем одна.

«Я хотела идти за тобой по любым дорогам».

      Хуже всего было от того, что рядом не было его. Со временем Кэти стала запрещать себе говорить любимое имя даже мысленно. Особенно, когда он начал мерещиться повсюду. В группе был один симпатичный парнишка — такой же вихрастый, обаятельный и хитрый. Его звали Фрэнк. Кэти одновременно ненавидела и чувствовала, что неосознанно тянется, завороженно наблюдает украдкой, хочет сблизиться. От этого бывало гадко, но когда Фрэнк улыбался и отпускал какие-то фривольные шутки, Кэти хотелось еще.       Наверное, она не смогла бы избавиться от Мартина, даже если бы тот умер. Мартин был всегда рядом, в прохожих, в одногруппниках, в тени и отражениях витрин.

«Что бы там ни случилось, ты за моей спиной. Ты повсюду со мной, но тебя не бывает много».

      С этим со временем стало получаться смириться. Кэти часто думала о том, как все же тоскует, как сильно хочет снова почувствовать его объятия, запах, тепло. Уезжая, она думала, что все закончилось — все ее неправильное влечение — но теперь, как заправский наркоман, испытывала ломку. Вот это, пожалуй, как раз было правильно. И даже честно.       Но она поклялась, что ни за что больше не подвергнет их отношения ничему подобному. Мартин заслуживает гораздо большего, как минимум не мечущуюся девку, которая никак толком не может разобраться со своими чувствами. Когда Кэти, будучи в полубреду, думала, что хочет к нему вернуться, резко брала оторопь — становилось страшно, неприятно, нужно было куда-то спрятаться от своих мыслей. Она одновременно жаждала быть с ним и быть как можно дальше от него.       Мартин тем временем боролся с примерно такими же чувствами.       Вечерами он вяло прощелкивал записи с камер видеонаблюдения в холле и на этажах многоквартирного дома, где теперь жила Катерина. Нельзя же было, в конце концов, оставить ее одну в чужом городе? Временами даже маниакально хотелось выкупить весь жилой комплекс у своего друга, но остатки здравого рассудка останавливали, хватали за плечо, смотрели искоса и говорили: «— Эй, это уже слишком».       Тем не менее, рассудка было уже совсем мало.       Все закончилось, когда Мартин увидел, как его милая маленькая Катерина ведет к себе какого-то долговязого хрена. Первые десять минут Мартин молча сидел напротив монитора, потом встал, ушел на кухню, выпил вина, помыл чистую посуду и все пытался убедить себя, что это не его дело, что нельзя вмешиваться, что все совершенно нормально. Нужно было на что-то отвлечься, заткнуть нечто скулящее в груди.       Это ее личная жизнь, это ее право, еежизньеевыбореежеланиееепотребность…       Через час Мартин будет тарабанить кулаком ее дверь, сбивая кожу с костяшек.

«Как все, я ищу в тебе, то чем я не стала. Я ищу в тебе то, что я не смогла».

      Кэти была пьяна и больше всего хотела забыться. Все как-то завертелось, закружилось на студенческой вечеринке, и вот уже Фрэнк в ее комнате, такой же пьяный, озорной и возбужденный. Он лез целоваться, постоянно норовил залезть под футболку, задирал юбку еще в лифте. У Кэти наворачивались слезы, но она надеялась, что это пройдет, что станет легче, когда они окажутся у нее на диване или полу. Легче не стало. Стоило юношеским пальцам стянуть с нее белье, как Кэти словно током прошибло. Это было неправильно, мерзко, гадко и совсем не то, что нужно. Она еле отцепила парня от своей шеи, оттолкнула, но наткнулась только на еще больший азарт. Фрэнк не понимал и думал, что Кэти с ним играет.       Ее же трясло от злости и омерзения.       — Уходи.       Глаза злые-злые, зубы стиснуты, а голос резок и похож на шипение. Фрэнк осоловело смотрит на Кэти и не врубается, он все еще пытается продолжать, целует ее в шею, но получает за это ребром ладони в челюсть.       — Какого хрена ты делаешь? В чем дело, Кэт?       До Фрэнка наконец начинает доходить, что тут совсем не игра, и не притворство. Кэти смотрит на него с таким отвращением, что он и сам начинает злиться.       — Я сказала: пошел вон! Я хочу, чтобы ты ушел, ты мне отвратителен.       — Чего?..       — Уходи, проваливай, выметайся!       — Ты это серьезно сейчас? Ты же сама меня привела и вешалась весь вечер… — его недоумение справедливо, и в глубине души Кэти это понимает, но… Она все еще чувствует чужие руки на своем теле, гадкую холодную слюну — все это до такой степени грязно, что хочется скорее принять душ, пытаясь отмыться. Наваждение как рукой снимает.       — Ты даже не знаешь, что мой отец с тобой сделает, если ты сейчас же не уйдешь, — шипит с угрозой и пятится назад, впечатываясь лопатками в стену.       — Дура фригидная.       Фрэнк поднимает свою футболку, поспешно одеваясь, затягивает ремень и уходит, хлопая дверью.

«Я ищу в тебе то, что я не смогла…»

      Кэти сидит на своей кровати некоторое время, пока не решает все-таки принять душ. Грохот застает ее в ванной комнате, и сначала она даже не понимает, что кто-то пытается вынести дверь с петель, потому что шумит фен и шумит в голове. Когда она впускает Мартина, становится нечем дышать.

«… Найти ни в ком другом».

      Мартин бесцельно метается по комнате как бешеный пес, он не ищет никого, просто мечется из стороны в сторону, пока не останавливается в центре, тяжело дыша.       — Зачем ты здесь? — Ее вопрос звучит тихо и почему-то равнодушно.       — Я… не знаю.       Прикрывает глаза, вздыхая. Подходит ближе. Он стоит в десяти сантиметрах от, но чувствуется высоко над. Наконец можно вдохнуть этот запах: дождь, сырость, ветер и кожа. Как Мартин узнал, что здесь случилось? Как Мартин узнал, что она почти сошла с ума в ожидании только его?

«Думать к вечеру не о чем, что я могу сказать? Я любила тебя, остальное уже не важно».

      Пальцы сжимаются на шее, и это практически привычно.       — С кем ты была?       — Ни с кем.       — Мне сломать тебе шею, чтобы ты могла посмотреть на свое плечо?       Она молчит и чувствует, как страх скручивает в животе тугой узел. Тошнит. Артерия пульсирует под его большим пальцем. Это все отнюдь не сон, апатия постепенно сходит на нет, а выброс адреналина стимулирует истерику. Дрожит. Слезы собираются в уголках глаз, а взгляд избегает соприкосновения со взглядом Мартина: с бездонной черной пропастью, в которую превратился его взгляд.       — Кто он?       — Мартин, не надо.       — Кто. Он? — Речь дробится, пальцы сжимают все крепче. Это не Мартин, это какой-то шизофреник, маньяк, чьи широкие зрачки заставляют съеживаться и всхлипывать.       — Фрэнк, мой одногруппник. Какое это имеет значение?       Пальцы разжимаются. Мартин наклоняется, чтобы поднять брошенную на пол трость. Его движения становятся более спокойными и размеренными, но до Кэти внезапно что-то доходит.       — Мартин, прошу, не надо...       Холод в груди.       — Что не надо?       — Мартин, не… — она хочет сказать «не делай ничего», но не может. А, собственно, почему нет? Если Мартину нужно, он может делать что хочет. Лишь бы его ярость сошла на нет, погасла, чтобы этот дикий дьявольский огонь в черных глазах перестал выжигать ее душу. — Я… Тебе дать его адрес?       Они смотрят друг на друга совершенно неадекватно.

«Нам слова не нужны, ты все понимаешь сам, И, наверное, хоть раз через это проходит каждый».

      Кэти облизывает губы, когда дверь закрывается, и думает о том, как тихо у Мартина это вышло.

***

      «Полагаю, я все же заслужила это тогда. Да, я была глупой девчонкой, которая ничего не понимала, и, вероятно, мне стоило самой начать интересоваться психиатрией намного раньше, учитывая, что у Мартина то и дело в поведении проскальзывало что-то ненормальное. Спустя некоторое время после того, как он ворвался ко мне после визита Фрэнка, я начала читать про больных шизофренией. Про симптом Бумке — у Мартина ведь неоднократно подолгу были расширенные зрачки: к примеру, после того, как я вернулась из центра реабилитации, мидриаз не проходил дня три. Я ничего не понимала, а ему нужна была помощь. Понимала Эшли, но повлиять на него у нее не получалось. А я…       Я была чертовски бесполезна. И я заслужила все то, что он тогда со мной сделал».       Вернулся Мартин под утро. Кэти, услышав стук трости, вышла в коридор, чтобы… встретить. Поверхность трости была сплошь покрыта красными пятнами, и Мартин намеренно не стал их стирать. Это была демонстрация, заставлявшая сердце ныть где-то в кишках. Снова тошнило.       Мартин улыбался. Зрачки все еще огромные, а глаза от этого, казалось, стали совсем черны, но взгляд и выражение лица остались меланхолично-ласковыми. От него не веяло угрозой, он был угрозой сам, от кончиков пальцев до черных с проседью вихров волос.       Кэти сглатывает ком в горле, но не пятится, несмотря на то, как сильно хочется этого: ноги парализует чувство страха.

«Мы вспышки и яркие пятна, Мне страшно…»

      Размеренные шаги постепенно сокращают расстояние, нет никакой паузы между ними и тем мгновением, когда его рот касается ее рта. Чувствовать его язык — самое необходимое. Вдыхать его выдохи — важнее, чем дышать кислородом. Мартин прижимает Кэти к стене, и она не хочет сопротивляться, несмотря на то, что понимает: нужно. Им нельзя, он и так уже сделал что-то непоправимое, если она снова поддастся этим чувствам, кто-то из них точно погибнет. Или оба, как говорила Виктория.       — Не надо… — Ее голос слаб и задавлен его губами.

«… но очень приятно».

      Кэти пытается оттолкнуть Мартина, сначала слишком пассивно, потом постепенно с большей силой. Она старается держаться за свой страх и за остатки разума, но Мартин приходит от этого в ярость. И злится он совсем не так как Фрэнк.       Удар по голове не слишком сильный, но из-за неожиданности Кэти теряет равновесие и сползает по стене вниз. В ухе звенит, часть щеки наливается свинцом. Смотрит снизу вверх с непониманием и ужасом. Это ли ее Мартин? Этого ли человека она любила всем естеством и душой?       — Может быть тебя трахнуть этим? — Металлический наболдашник тычет в лицо, пока Мартин держит трость за противоположный конец. Рукоять узорная, в виде головы какого-то псового животного: то ли медведя, то ли собаки, то ли волка. Его лицо надменно-злое, и Кэти по наитию касается кончиком языка острой металлической пасти. По щекам безостановочно катятся слезы, а шум в голове становится почти невыносим, дополняясь тяжелой болью. Она проходится языком выше — от рукояти по лакированной поверхности трости. Во рту привкус металла: то ли от сухой крови, то ли от наболдашника. Если бы Мартин ударил ее тростью, Кэти уже, наверное, лежала бы без сознания. К счастью или нет, но он позволил себе только легкий удар рукой.       И почему-то совсем не жалел об этом.       Сильные руки приподнимают, встряхивают, заставляют размазаться по стене, робкие всхлипы сменяются уверенным плачем. Мартин порывист и зол, но сквозь его грубость Кэти по-прежнему чувствует боль и бесконечное чувство «любви».       Или чего-то более сильного, чем просто любовь.       Он сдергивает с нее штаны вместе с трусами, разворачивает лицом к стене, прямо там, в коридоре, где вокруг еще три квартиры.       — Пожалуйста, Мартин, не надо… Я… Кто-то услышит, не надо, пожалуйста, успокойся, давай поговорим, я не хочу… — Слова вперемешку с плачем. Больно. Она чувствует, как он толкается в нее, и это больно так, как не было никогда раньше, даже в самый первый раз.       — Услышит? Дурочка. Посмотри туда, — хватая за волосы, Мартин заставляет ее повернуть лицо в сторону входной двери одной из квартир. Кэти прижимается щекой к стене и послушно смотрит, пытаясь унять рыдания. Дверь приоткрыта, а за ней темнота.       — Никто не выйдет, — шепот, едва слышный, вкрадчиво-змеиный, возле уха. Мартин сжимает ее бедра до кровоподтеков, совершая фрикции. — Там за дверью прячется один убогий онанист, которому нравится смотреть на это. Ты думаешь, кто-то в этом доме вызовет полицию? Придет к тебе на помощь?       Он заставляет ее встать так, чтобы было удобнее, и она покорно прогибается в спине, прижимаясь к стене только руками, щекой и грудью.

«Я ищу в тебе то, чем я не стала. Я ищу в тебе то, что я»

      — Этот дом практически мой. Здесь нет ни одного жильца, которого бы я не знал лично.       Она смотрит в щель и уже не плачет. Кажется, будто кто-то встречается с ней взглядом, и от этого хочется сдохнуть. Кто-то смотрит на нее. Кэти уже почти плевать на то, что Мартин делает, в памяти всплывает пляж, чужие оценивающие и похотливые взгляды, а потом реакция Мартина.       Он ведь чуть не утопил ее за это. Что он чувствует сейчас, зная, что кто-то смотрит на нее? Что кто-то дрочит на нее сейчас?       Сейчас это для Мартина сраная мелочь по сравнению с тем, что кто-то целовал ее, кусал эту молочно-белую кожу, имел эту дырку. Мартину было одновременно омерзительно и необходимо взять ее, как можно более грубо и больно, унизительно. Он выбил абсолютно все зубы, которые смели касаться его Катерины, срезал кожу ножом для чистки картофеля с каждого пальца. Он сжег в кислоте того, кто смел быть с ней, а потом закатал все, что осталось, в цемент. И одновременно хотел то ли убить Катерину, то ли навсегда исчезнуть из жизни — и ее, и своей.       Это была практически смерть, и Мартин ничего не мог с собой сделать. Он ненавидел и был одержим так глубоко и сильно, что срывался на истерические рыдания и рвал ногтями и руками дорогие кожаные чехлы в своем автомобиле. Что-то скреблось у него из груди, рвалось наружу, будто скоттовский чужой, драло острыми клыками внутренности и кричало долго и протяжно, закованное в цепи.       Кэти-Кэти-Кэти. Кэти была перед ним, плачущая, податливая и в крови. И в чужой, и в своей. Она оборачивалась, жалобно смотрела прямо в душу, и тварь в груди заходилась от этого в истошном вое.

«Я не смогла, я не смогла, я не смогла Я не смогла, я не смогла, я не смогла…»

      — Ничего не было, Мартин. Я выгнала его, — она собирает последние крохи самообладания, отнимает руку от стены, пытается коснуться его лица. — Он даже почти не трогал меня.       Тварь никуда не исчезает, но больше не воет. Девочка гладит костяшками своих белых пальчиков черного зверя, чешет за ухом, успокаивает, и двигает бедрами через боль. Мартин не простит ей даже того, что было, но ему становится легче. Даже если соврала — хоть он и не поверит до конца, от этого все равно легче.

«Я не смогла как все...»