Осколки

      Они сидели в разных углах комнаты: она — забравшись на стул с ногами и обхватив руками колени, он — на диване, пряча лицо в ладонях. Мартин знал, что Кэти больно. Ему было больно самому.       На скуле расплывалось красное пятно, которое днем станет фиолетовым, сидеть получалось с трудом, но лечь некуда, да и не до того пока.

«Мы оба смотрели мимо и всё в тени»,

      — Скажи… ты убил его?       — Нет, конечно. Просто немного покалечил. Избил. Ничего более.       — Я не о Фрэнке.       В комнате снова воцаряется молчание, Кэти смотрит на Мартина и видит его растерянный пустой взгляд в пол.

«Слова распадаются мягко и без нажима».

      Сердце стучит тихо-тихо в ожидании ответа, который Кэти уже знает. Мартин отрешенно кивает. Все рухнуло в одну секунду и оборвалось окончательно. Кэти сглатывает ком и тоже неосознанно кивает.       — Ты хотел этого или это вышло случайно? — Кэти вроде и не хочет спрашивать, но получается само собой. В конце концов, разве она не имеет права теперь узнать хотя бы немного больше о своем прошлом? Прошлом своей семьи.       Он качает головой.       — Нет, не случайно. Я сделал это целенаправленно, — он делает паузу, взгляды встречаются, и Кэти снова падает в черноту его зрачков, — с удовольствием. И медленно.

«И я отголосок обмылок я — цианид…»

      В Мартине борется сожаление с садистским наслаждением, кривая улыбка делает красивое мужественное лицо жутким и страшным. Когда-то Кэти думала, что ее Хитклифф совсем не такой, как книжный, потому что не способен на месть и ненависть. Ее Хитклифф оказался намного ужаснее.       — Каким он был?.. — Тошнит, хочется лечь, внутри остро саднит, а щека и ухо горят.       — Обычный парень. Наверное, такого можно назвать «положительным» — довольно добрый, но очень мягкотелый. Когда я узнал, что она родила от кого-то ребенка, сначала был разбит этой новостью, но пытался как-то… отпустить. Простить. Я желал им счастья, хотел помочь финансово, Катерина ведь в первую очередь была мне как сестра, а ее родной брат только наоборот висел у нее на шее. Но в итоге я все равно сорвался.       Снова молчание.       Все ведь и так давно уже зашло слишком далеко, но теперь Кэти тонет и падает еще глубже, хотя, казалось бы, куда еще. Словно Алиса, только внизу ждет совсем не страна чудес. Насколько же бесконечно страшна и длинна эта пропасть? Кэти пропадает в ней без остатка и уже почти не чувствует себя.       — Мартин, мне страшно… Страшно находиться с тобой в одной комнате. Я… боюсь тебя.       Это больно произносить, но ему совсем не больно это слышать. Конечно, она боится. Конечно, она и должна бояться. Ожидаемо.       — Ей тоже было страшно. В частности за тебя.       Мартин хмыкает горько и устало.       — Довольно иронично при этом, что ты в итоге досталась мне. Не находишь?       Кэти не понимает, откуда у нее столько слез, и когда это кончится. Утирает глаза коленями и в ответ только одними губами всхлипывает.       — Знаешь, я же хотел убить и тебя, ведь ты дочь человека, из-за которого наши с ней жизни полетели в тар-тарара. Мне больше нечего было терять.       Он снова совсем близко, сидит рядом на полу, опустившись на колени, дышит тяжело и смотрит снизу вверх, но не касается. Это будит старое воспоминание, которое на фоне всего сказанного выглядит особенно гротескно.       — Ровно до того момента, пока не встретил. Моя маленькая Катерина была совсем рядом и снова качалась на своей любимой качеле. Живая.       Ладонь ласково гладит по голове: тепло и все еще страшно, но Кэти хочет этого тепла. У нее больше никого нет. У него больше никого нет. Они вообще одни друг у друга, так что имеет ли значение сейчас то, что Мартин убийца? Кэти никогда не знала своего настоящего отца, а мать оставила ее в раннем возрасте. Почти всю свою жизнь Кэти грелась теплом и любовью Мартина, он заменил ей всех — отца, мать, любимого. И теперь этот совершенно потерянный, одинокий и больной мужчина пытается справиться со своей болью, причиненной ему самым дорогим человеком.       Кэти внезапно понимает, что боль, которую испытывает ее тело, ничто по сравнению с тем, что происходит с Мартином. Она так хотела оградить его от себя, чтобы больше никогда не заставлять страдать, но в итоге сделала только хуже.       Сухие искусанные губы виновато целуют мужскую ладонь.       Воспоминания всегда свежи. Иногда Мартин испытывает ужас от того, что сделал, иногда упивается воспоминаниями о содеянном.       В тот раз его руки были по локоть в крови, а крики… Мартин и не знал, что парни могут так кричать, ничуть не менее пронзительно, чем женщины в фильмах ужасов и триллерах. Кости ломались в труху, кожу разъедало кислотой, а крики постепенно превратились в хрипы. Мартину все было мало, даже когда от жениха его сестры осталось изувеченное месиво костей, остатков органов, мышц и кожи.       Сегодня ему стоило большого труда не повторить опыт семнадцатилетней давности, и, наверное, к лучшему. После того, как Кэти сказала, что Фрэнк ничего не сделал, ярость поутихла, а проблем в этот раз было бы намного больше, если бы кто-то снова погиб.       Но теперь Катерина все знает. Ну или почти все. Он снова заставил свою милую маленькую девочку это услышать, и она снова гасла в его руках от безграничного чувства вины. Мартин целовал ее макушку, обнимал и буквально прощался. Действительно, им пора расстаться, совсем, давно, но сил никак не хватает. Пока Катерина жива, Мартин тоже отчаянно цепляется за жизнь, несмотря на то, что та приносит только боль и агонию, разочарование и страх.

«Я меньше того, что ты на меня положила».

      Через час они стоят на лестнице и обнимают друг друга так, как будто ничего не произошло, будто не было всего этого дерьма в течение прошедших месяцев. Они понимают, что прощаются надолго, если не навсегда (Мартин рассчитывал, что навсегда, Кэти надеялась, что только на время), и уйти кажется почти невозможным.

«Нам счастья даровано целых десять минут, И чтоб не упасть ты держишься за перила».

      Это какой-то гиперболизированный метод кнута и пряника: после изнасилования Мартин нежен настолько, что это окончательно уничтожает. Он целует Кэти в глаза, покрывает все ее лицо легкими ласковыми поцелуями, а ей хочется только одного: умереть. Эти прикосновения были долгожданными и ужасно необходимыми сейчас, но то, что должно произойти после них, разрушает всю ее суть.       Кэти едва не падает, чувствуя, как ноги отказываются слушаться, цепляется за его рукава, прижимается щекой к колючей щеке и улыбается.

«Мы сдержанно ждём как скоро меня позовут, Я вроде того, чем ты меня возомнила».

      Мартин все еще Мартин. Страшный, жуткий, жестокий и маниакальный, но Мартин, тот самый, который лечил ее простуду, читал сказки на ночь и любил-любил-любил.       И она его любила.

***

      Прошел еще один месяц. Кэти больше не знала, что ей делать. Самое идиотское было то, что она не понимала, как рассказать все Мартину, да и стоит ли рассказывать. Мартин в итоге как-то узнал сам. Он ждал ее на улице, было уже темно, Кэти возвращалась с занятий, когда увидела на пустой дороге до боли знакомый силуэт. Остановилась.       Шаг навстречу.       В горле ком.

«И кожа белеет оттенками молока, Мне больше не надо чем просто звать тебя милой».

      Когда Мартин поравнялся с Кэти, она опустила взгляд и смотрела куда-то ему в ключицу, спрятанную за коротким черным шарфом. Шел снег, облачко пара срывалось с губ, щеки горели от холода. Гематома давно прошла, но Мартин с сожалением погладил ту скулу, на которую пришелся удар.       — Я… скучала.       — Я тоже скучал.       Невесомый приветственный поцелуй замер на щеке.       Страшно было посмотреть в глаза, потому что Кэти снова боялась увидеть огромную черную зияющую рану. Она уже знала немного больше о шизоаффективных и бредовых расстройствах. Может быть, у Мартина был бред ревности, может быть — шизоаффективный психоз, Кэти не знала, но понимала, что нужно быть вдвойне осторожной.       — Что ты здесь делаешь?       Молчание. Все еще избегает соприкосновения взглядами. Колючие льдинки снега врезаются в немеющую кожу лица и ладоней.

«Ты лезешь погреться ладонями в мой рукав…»

      Его кожа как всегда горячая. Мартин почти не двигается и молчит, позволяет.

«Мне жаль дорогая, что ты меня полюбила».

      Вместе они идут к ней домой, Кэти понимает, что он хочет поговорить, но не на улице, поэтому дальнейший путь проходит в молчании. Вспоминает, как злилась, когда Мартин узнал про заваленный тест по математике и ждал, пока она все расскажет прямо при Эшли. Но откуда Мартин мог узнать что-то сейчас? Впрочем, учитывая, как быстро он приехал после визита Фрэнка, и то, что Мартин говорил о знакомстве с жильцами дома…       Дома она заваривает чай чисто чтобы отвлечься и морально подготовиться.       Мартин не позволяет ей этого и наконец задает ожидаемый, но приводящий в ужас вопрос: — Это правда?       — Да.       — Ты уверена?       Голос-нож, голос-яд. Кэти снова трясет, руки хочется чем-то занять, но в ее комнате так мало вещей, что она просто скрабает ногтями столешницу, словно хочет содрать какую-то невидимую грязь.       — Да. Я делала несколько тестов. Не знаю, откуда ты знаешь… Проверяешь мой мусор? — Кэти нервно смеется, оборачиваясь, и по ошибке позволяет себе посмотреть на Мартина. Вскрикивает. На мгновение кажется, что он снова готов ее то ли ударить, то ли вообще убить.       — Мартин… я… не злись, ты сам виноват в этом, — Кэти пытается вернуть себе самообладание, потому что помнит, что должна быть аккуратна.       — Сам? Откуда мне знать, что это мой ребенок?       — А чей еще?! — Она совершенно искренне и почти недоумевающе возмущается.       — Даже не знаю, у тебя тут целый город, — Мартин разводит руками, насмехаясь. Непонятно, поверил он тогда или нет, но обида и злость никуда не делись.       — Ты с ума сошел? Я ни с кем никогда не была кроме тебя!       — Да ладно, а как же Фрэнк? Я трахнул тебя без резинки один гребанный раз, и ты залетела?       — С Фрэнком ничего не было, я уже говорила, и… какая разница сколько? Если ты не знал, вероятность есть даже при одном единственном незащищенном сексе.       Снова молчат, зло смотрят друг на друга. Зрачки Мартина вновь расширенные, но не так сильно, как в прошлый раз. Оба тяжело дышат. За спиной Катерины подставка с ножами, и она будто закрывает ее собой. Мартину кажется, что если он приблизится, она выхватит один из ножей.       Кэти кажется, что если он их увидит, то определенно решит использовать. Но нельзя показывать свой страх. Она заставляет себя злиться, чтобы Мартин не взял над ней полный контроль.       — Скажи мне… Этот ребенок такой же «не твой», как и я? — Цедит злобно и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Господи, это было отвратительно, но сейчас она впервые задумалась о чем-то подобном.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты также говорил моей матери, что у нее есть целый город? Также кричал про свой единственный раз?!       Хлесткий звук пощечины, и Кэти касается снова за ту же самую щеку, синяк с которой едва успел полностью сойти.       — Ты гребаная дура, если считаешь, что я бы стал спать со своей родной дочерью.       — Просто скажи мне, ты спал с моей матерью перед тем, как она забеременела?       — Я уже говорил, что мы не поддерживали связь. Мы даже не созванивались. Я приехал сюда первый раз после того, как мы расстались, только когда она умерла.       Звучит неубедительно, и Мартин смаргивает. Кэти кажется, что ее сейчас точно вывернет.       — Если была бы хотя бы крошечная вероятность, что ты моя дочь… Я был бы счастлив. И все было бы хорошо. И она была бы жива.       Злость почему-то стихает, сбрасывает обороты. Мартин, потеряно рухнув на стул, закусывает нижнюю губу.       — Я дважды спал с ней после твоего рождения. В первый из них она рыдала.       Сколько боли было в его словах? Сколько надрыва?       — Точно так же как и ты тогда.       Ее снова дерет чувство вины. Мартин, не нужно, пожалуйстаненадонеговоритакнебудьтакимпечальным.       — Представляешь, когда она узнала, что я убил его, она оплакивала не его. Только меня. И это было настолько в ее духе.       Вслух не получается ничего ответить. Кэти даже не замечает, что успела сломать ноготь, колупая столешницу.       — И она винила во всем себя. Считала, что из-за нее погиб человек, что из-за нее я — пошел на убийство. Это тоже было в ее духе.       — Мартин…       — Она считала себя грязной. И я считал. Я так сильно ее любил… Мы пытались начать все сначала, но я не мог оставаться с ней рядом. Меня постоянно тошнило от нее, и Катерина видела это. Один раз вырвало после того, как попытался ее поцеловать. Знаешь, это действительно ужасно, когда ты любишь человека и всем своим сердцем хочешь быть с ним, но мысль о том, что кто-то другой касался ее, что кому-то другому она сосала своим блядским ртом, что кто-то другой ее имел… Начисто сносит крышу. Несколько раз я… бил ее… — Мартин жмурится. Гримаса боли на лице заставляет Кэти зайтись в беззвучных рыданиях. — Она меня не винила, только себя. Я понимал, что это неправильно, и понимал, что лучше всего просто снова уйти. Лучше для всех. К тому же ее ребенок, который постоянно ревел в этой чертовой кроватке, сводил меня с ума. Один раз я хотел разбить тебе голову камнем, пока Катерина была на кухне. Тогда я испугался себя и сбежал. В конце концов, ты была еще и ее ребенком. Ее маленькой копией, как оказалось потом.       — Я думаю… Сейчас тебе тоже нужно уйти, — Кэти утирает нос рукавом кофты. Это действительно единственный выход: Мартин должен уйти, чтобы они оба остались живы. Что делать с ребенком, Кэти не понимает. С одной стороны, ей сейчас вообще ни к чему становиться матерью, и если бы это был ребенок не Мартина, она без раздумий пошла бы на аборт.       Но в данном случае ей скорее хочется кинуться под поезд, как Анне Карениной, чтобы прервать и свою жизнь, и жизнь своего дитя.       Мартин апатично кивает, понимая, что Кэти права.       — Что ты будешь делать?       — Не знаю. Я сама разберусь с этим. В любом случае, у меня есть еще месяц или больше, чтобы принять решение. А сейчас — уходи.       Мартину хочется сказать: — Не бойся меня.       Мартин говорит: — Хорошо.

«Я меньше того, что ты на меня положила. Я меньше того, что ты на меня положила. Я меньше того, что ты на меня положила. Я меньше того, что ты на меня положила».

      Какое-то время он еще стоит на пороге, спиной к ней, будто ждет, что Кэти передумает. Ему на удивление сильно хочется остаться. Но Кэти знает — нельзя.       Оставшись одна, Кэт достает из холодильника банку спирта — у учебы в медицинском колледже есть свои плюсы, — чтобы налить себе, чуть разведя водой. Горько-жгучая субстанция колючим комом проходится по глотке и быстро разливает тепло по груди.       Конечно. Как будто она сама подсознательно не понимала все это. Теперь все окончательно встало на свои места, а поведение матери стало полностью понятным. В своей маленькой дочери она растила невинную и чистую версию себя, дар человеку, которым была одержима так же, как и он ею. С ранних лет мама прививала ей чувства к Мартину и дошла даже до рассказа тех вещей, которые не рассказывают шестилетним девочкам. Катерина все понимала. Катерина надеялась, что, увидев ее маленькую дочь, Мартин наконец сможет простить. Вся ее жизнь была полна ненависти и отвращения к себе. Не прощенная, почти обезумевшая от горя, сломленная.       Катерина кричит, глотая этанол с водой.