Осколки

      Время шло, неумолимо бежало, а что делать со своей жизнью, Кэти так и не поняла. Ее окончательно раздавило все происходящее, и учиться получалось только на автопилоте. Мысли о поезде посещали все чаще, но немного сменили свое направление: Кэти думала о том, чтобы уехать куда-нибудь как можно дальше из этой страны, чтобы Мартин не знал, где она, но знал, что она жива, и продолжал жить дальше.       Ей жить все-таки тоже хотелось.       Да и эта совершенно ненужная беременность добавляла какой-то ответственности за свою жизнь. Что делать с ребенком было вообще неясно, но решиться на аборт не получалось. Страшно. Больше всего, как обычно, за Мартина. Кэти часто вспоминает меланхоличное выражение лица на словах о том, что он был бы счастлив, если бы она оказалась его родной дочерью. А что, собственно, Кэти знала о прошлом самого Мартина? Он ведь сирота, принятый в семью по чистой случайности, но так и не ставший ее частью. Сколько тоски и горечи было в тех словах — сердце сжималось каждый раз. Разве не для того Кэти позволили жить, чтобы дать Мартину то, чего ему не хватало в жизни? Она часто приходила к этой мысли, но было важное «но»: к Мартину возвращаться опасно. По крайней мере, сейчас.       Эшли поддерживала с ней связь, рассказывала о том, как чувствует себя Мартин, чем занимается, как проходят его дни. Она временно переехала в старый дом, чтобы помочь с капитально запущенным бытом, и следила, чтобы ее непутевый больной друг не натворил дел. Что же, если он следил за Кэти, почему Кэти не могла следить за ним? Это был такой двусторонний сталкинг. Страх преследовал на каждом углу, но Кэти продолжала бороться. Она должна выиграть в этой битве с несправедливостью жизни. Неизвестно как, но должна.       Больше всего подкосила встреча с Софи. Узнав о смерти отца, Кэти задумалась, не сделал ли Мартин чего-то такого с ее подругой и с Бэтти. Теперь стало понятно, как получить адрес Софи. Короткий разговор с Мартином по телефону, и вот уже Кэти собиралась в дорогу. Подруге пришлось переехать в другой город и начать жизнь «заново» в одиночестве.       Когда-то подающая надежды перспективная школьница торговала на панели своим телом.       «Я могла представить что угодно, но только не это. Софи сильно изменилась: за прошедшие полгода из юной восемнадцатилетней красавицы она превратилась в потасканную шлюху с выбитыми зубами. Синяки покрывали тощие запястья и локти, а она даже не пыталась ничего спрятать, словно наоборот хотела, чтобы я видела все. Чтобы понимала, в какой ад превратилась жизнь моей дорогой и самой любимой подруги.       Зубы ей выбил Мартин сам. Смотря на шатающуюся наркоманку, смердящую мочой и рвотой, я не узнавала Софи, но это была она, и она ненавидела меня так, как никто и никогда еще не ненавидел.       Когда она, крича и проклиная, плюнула мне в лицо, демонстрируя сплошную дыру между пожелтевших клыков, я поняла, что мне больше нечего здесь делать.       Даже когда я узнала, что Мартин убил моего отца, мне было легче понять и простить его, чем теперь».       Бэтти удалось посетить только могилу. Нянечка умерла совсем недавно и, хотелось верить, без постороннего вмешательства — соседи сказали, что от инфаркта, — но осадок остался тяжелый. Кэти так нуждалась сейчас в поддержке няни, но та только смотрела своим теплым взглядом с фотографии у надгробия и больше не могла дать ни одного совета. Почему она никак не попыталась связаться с воспитанницей, так и осталось загадкой, хотя Кэти подозревала, что Мартин просто запретил Бэтти приближаться к ним.       Букет анемон ложится на холодный камень, теплое девичье тело ложится следом. На этом же кладбище находилась и могила Катерины. Снег заставляет верхний слой тренча промокнуть. Катерина лежит на твердой смеси гранита и мрамора, смотря на нависающего над ней мраморного ангела. Интересно, сколько денег угробил Мартин, чтобы сделать могилу простой женщины похожей на склеп богатой особы? Тем не менее, вкус у него был даже в этом. Холодная рука свисает с надгробия и теплые пальцы касаются гладкой каменной кожи. Лицо ангела спрятано, а крылья безвольно свисают к земле. Это реплика известной скульптуры — ангела скорби Уильяма Стори. Наверное, ни одно изваяние в мире не могло лучше отразить чувства Мартина. Стори похоронил свою жену Эмилин, и меньше, чем через год, лег рядом.       Как часто Мартин лежал здесь? Ведь наверняка именно поэтому тут находится огромное каменное ложе. Когда он хотел повторить участь господина Стори?       Серое небо над головой. Он также смотрел в него, лежа здесь? Снег падает хлопьями, попадает в глаза и стекает по вискам. Кэти скучает. Мартин отнял у нее семью, подругу, няньку, но в итоге все равно остается единственным, кого сейчас не хватает. Влага из глаз замерзает на коже. Кэти запоздало думает о том, что долгое лежание на снегу и промерзшем граните может плохо сказаться на здоровье. С каждым днем ей становится чуть меньше все равно и чуть больше хочется жить.       После той ночи, когда Мартин избил Фрэнка, изнасиловал ее и рассказал об убийстве, Кэти долгое время засыпала с мыслью о том, что не желает просыпаться. Она практически молилась, просила: больше не открывать глаз. Но никто этой просьбе не отвечал. И теперь с каждым днем, несмотря на все новые и новые потрясения, Кэти будто собирает себя по кусочкам. Она хочет сбежать и знает, что не будет одна. Мартин всегда будет рядом, так или иначе.       Кэти обнимает себя руками и сворачивается калачиком.

***

      В начале декабря Мартин снова оказывается в маленькой однокомнатной квартирке. Кэти уже не помнит того спокойного и веселого человека, способного на тонкие шутки и изящные комплименты, из прошлого. Перед ней снова загнанный зверь с больным огнем в пустом взгляде, осунувшийся, забывший, что использовать бритву надо для бритья, и согбенный. Его руки хватают ее, тянут за собой, Мартин лишь просяще шепчет: пойдем, пойдем со мной.       Кэти пытается сопротивляться, но, боясь удара, покорно следует за ним.       — Я не сделаю тебе больно, я не сделаю тебе больно, я не сделаю тебе больно, я не сделаю тебе больно, я не сделаю тебе больно… — повторяет раз за разом, как в лихорадке. Кэти видит, что Мартин бредит, видит испарину на его изрядно похудевшем лице, и понимает, что помочь сейчас может только если подчинится.       — Просто вернись ко мне, я не могу так, я не могу без тебя, вернись — как угодно, я снова буду тебе отцом, я не трону тебя даже пальцем, если ты не захочешь, но умоляю, вернись, я не могу так жить, я не хочу, я… Умоляю, только вернись, я сделаю все, что захочешь. Я продал свою компанию, все активы, ты можешь заняться чем захочешь, мы можем уехать куда-нибудь, я сделаю все, что ты попросишь, только вернись. Я не могу тебя потерять… еще раз.       Тирада получается длинной, быстрой и почти без пауз. Тело колотит.       Мартин почти заталкивает Кэти на заднее сиденье, блокирует двери и садится за руль. Страшно, но пути назад нет. Сможет ли он нормально вести сейчас?

«Это ни к чему — мы знаем оба. И твой голос горький вяжет нёбо».

      — Мартин, я не хочу. Не сейчас. Ты не в себе.       Он многократно мотает головой, и автомобиль срывается с места. Скорость явно не соответствует требованиям ПДД, и Кэти затравленно смотрит в окна, понимая, что велика угроза разбиться.       — Ты меня похищаешь? — Нужно как-то начать разговор, поговорить. Что если Мартин этого и хочет? Разбиться вместе с ней. В таком состоянии он способен на что угодно. Страшно. Рядом на сиденье белая эустома — много-много белых эустом, разбросанных по салону. Из-за страха Кэти даже не сразу заметила их: цветы мятые, но еще свежие. Все это выглядит просто абсурдно, карикатурно и жутко. Так влюбленный мужчина разбрасывает лепестки роз, чтобы устроить романтический вечер с возлюбленной. Мартин разбросал сломанные и стоптанные стебли эустом с рваными листьями и соцветиями, и если это кому-то и могло показаться романтичным, то только человеку настолько же нездоровому.       — Я не хотел этого, клянусь Богом, я не хотел. Но я не могу, просто не могу, ты понимаешь? Я так долго терпел, так долго сдерживался, но это невыносимо, слышишь? Невыносимо! Не-вы-но-си-мо!!!       Ее когда-то сдержанный и рассудительный Мартин говорит быстро, сбивчиво, лихорадочно. Он не может остановиться, он бьет ладонью по рулю. Психомоторное возбуждение и истерика налицо. Кэти впивается пальцами в ремень безопасности и старается держать себя в руках.       — Пожалуйста, следи за дорогой.       — Милая, ты боишься, что я сделаю так?       Мартин резко выкручивает руль, шины воют, стираясь о мокрый асфальт, а автомобиль едва не выходит за пределы дороги, но он вовремя успевает выровняться. Кэти в ужасе кричит, теряя самообладание.       — Боишься, что мы попадем в аварию? Это было бы… символично, погибнуть так. Я должен был быть с ней тогда, и вот я с тобой сейчас. Все точно так, как должно было быть. Это правильно.       — Мартин, прошу тебя… не делай ничего такого, — Кэти говорит с надрывом, голос дрожит и сипит. Единственный, кто может сейчас помочь — она сама. Но Господи, как же страшно. Что делать? Как успокоить его?       — Я просто везу тебя д о м о й. Все хорошо.       Мартин успокаивается сам. Он смотрит на свою пленницу из-за плеча почти виновато. Он улыбается. Кэти кажется, что она сейчас обмочится от страха.       Их старый дом темен, холоден и пахнет чем-то затхлым. Эшли уже не живет здесь — находиться рядом с Мартином стало настолько опасно, что ей ничего не оставалось кроме как съехать. Повсюду лежат эустомы. Некоторые цветы начали гнить, и запах перегноя делает воздух в помещении еще более тяжелым. Кэти выворачивает наизнанку, стоит только убежать в уборную. Мартин почему-то при этом стоит рядом. Закрыться здесь больше не на что — замок сломан, и как Кэти узнает позднее — замки сломаны на всех дверях кроме входной.       Хочется в туалет, но стоящий рядом Мартин вызывает чувство стыда. Тем не менее, судя по его жуткому выражению лица, ему абсолютно плевать, что здесь собирается делать его Катерина. Он — безмолвный и безумный сторож, не желающий отходить ни на шаг.       — Мартин, выйди. — Кэти старается говорить как можно тверже. Она бледна и едва держится на ногах, но брови сведены к переносице, а расстояние между ней и Мартином постепенно сокращается. Она заставляет его — непонимающего и дикого — отступать к двери. — Ты должен выйти, Мартин.       В его черных глазах проскальзывает осознание. Мартин кивает. Зверь послушно отступает, вспоминая, что его добыче все равно никуда не сбежать из его логова.

«Зачем, скажи, он за дверью дышит? Приди, спаси, заставь меня слышать».

      Кэти со страхом проверяет свое белье — чистое — всю дорогу казалось, что пошла кровь, но это был просто пот. Страх подталкивает вызвать полицию, однако, Кэти решает сначала успокоить Мартина и усыпить его бдительность.       Через полчаса они сидят за столом на кухне и почти_цивильно пьют чай. В центре ваза — все те же белые эустомы. Кэти смотрит в чашку, наблюдая, как лист зеленого чая разворачивается под воздействием горячей воды, становится мягким и податливым. Она думает о слизнях, которые сворачиваются от такой же горячей воды, скукоживаются и умирают. Мертвое становится похожим на живое, живое умирает. Свернутся ли белые лепестки в горячей воде или наоборот расправятся?       — Почему эустомы? — Пора нарушить молчание. Кэти видит, как напряжен Мартин, наверняка ждет, когда начнутся крики, попытки побега, сопротивление, вызов полиции... Кэти кажется, что она видит Мартина насквозь.

«Музыку твоих снов».

      — Их другое название — лизиантус. Это значит «горький». Красивые цветы. Тебе не нравятся? — Взгляд немигающих черных глаз гипнотизирует.       — Нравятся, но только когда стоят в вазе, — Кэти решает говорить как ни в чем не бывало, но оставаться бдительной. Она еще не осознала того, что больше всего хочет помочь. Вытащить Мартина из этого дерьма, из бездны, в которую тот провалился. Разве не для этого она родилась, разве не для этого ее растили? Однако в мыслях пока голо и собственные мотивации кажутся размытыми и непонятными.       Ставит на стол пустую кружку. Тяжело дышит. В доме так холодно из-за отсутствия работающего отопления, что изо рта Мартина появляется пар.       — Представь, сколько мне придется убираться тут. Имей в виду, раз уж ты теперь безработный, будешь делать это вместе со мной.       Взгляд снова непонимающий в ответ на попытку Кэти сострить. Хочется обнять его, прижать головой к груди, пожалеть. И, пожалуй, вызвать врача.       — Не нужно ничего убирать. Это не понадобится.       Сглатывает ком. Что он имеет в виду?       — Я хочу спать, но дома очень холодно.       — Нет, побудь со мной еще. Пойдем, — Мартин встает, роняет взгляд на нетронутые сандвичи и вздыхает. — Ты совсем не поела.       — Как ты так умудряешься сочетать в одной фразе безразличие к моему здоровью и заботу о нем?       К сожалению, Мартин не реагирует на попытки пошутить.       Они медленно поднимаются по лестнице, один раз Кэти поскальзывается на цветке эустомы, но крепкая рука не позволяет упасть. Он сильный, надежный, тот человек, на которого всегда можно было положиться. Тот человек, который всегда был готов защитить, помочь, прийти на помощь.

«Оставим так, уже светает»,

      Ведомая порывом, Кэти встает на ступеньку выше, чтобы ласково поцеловать колючую щеку. Взгляд потухший и печальный, мидриаз зрачков не проходит, а уголки превратившихся в тонкую нить губ опущены.

«Этот дом и так слишком много знает».

      Мартин вел ее в свою комнату, и, честно говоря, Кэти морально настраивала себя на принудительный секс, который, как она надеялась, должен в этот раз обойтись без насилия и побоев. Но в комнате ждало совсем не то, что можно было представить.       Почти вся старая мебель отсутствовала, ни шкафа с одеждой, ни рабочего стола, ни их большой и массивной постели. Шторы плотно задернуты, а посреди комнаты стоит фортепиано.       Мартин подходит к инструменту и касается клавиш. Звук получается немелодичным, некрасивым. Садится на банкетку, оставляя Кэти ошарашенно стоять на пороге и наблюдать. Из-под прекрасных длинных пальцев выходит какофония, режущая слух, но чем дольше Мартин играет, тем больше закономерности слышит Кэти. Это не просто беспорядочный набор нот, нет, Мартин наигрывает какую-то одному ему известную «мелодию» — хаотичную, жуткую и… сумасшедшую. Ноты скачут вразнобой, но повторяются, повторяются, повторяются… Постепенно они перестают казаться такими уж неприятными. Чем больше Кэти вслушивается, тем больше ей это кажется похожим на музыку. Она ступает по полу, усеянному эустомами, чтобы подойти ближе.

«Научи меня, я тебе сыграю»

      Тонкие светлые руки обвивают шею, губы касаются кудрявой макушки. Мартин давно не мыл голову, но Кэти не испытывает ни малейшей брезгливости, целуя ее. Она видит, что седых волос стало еще больше и вспоминает, что весной те росли только на висках.       — Мой дорогой Мартин. Ты ведь обманул меня?

«Музыку твоих снов».

      — Ты сказал, что я смогу заняться, чем захочу, и что ты сделаешь все, что я попрошу.       — Да, я так сказал. Но… — фортепиано замолкает, а тишина становится звонкой. — Может быть ты сделаешь то, что хочу я?       Ее руки будто кошачьи лапки — сжимаются, цепко впуская ногти в кожу его груди.

«Это яд, ты скоро поймешь, это яд»

      Его рука опускается вниз и вынимает из кармана брюк черный матовый пузырек.       — Больно не будет. Я же говорил: я не сделаю тебе больно.

«Горький в сердце, сладкий по краям».

      — Мартин, это то, о чем я думаю?       — Это яд.       Оба замирают, смотря на черную баночку, не отражающую света. В окружении белоснежных эустом она кажется даже чернее, чем глаза Мартина. Кэти нужно срочно что-то придумать, найти нужные слова, отговорить его, убедить, что это не нужно. Ведь все еще может быть впереди, все наверняка можно исправить. Если Мартин начнет лечиться, все будет хорошо.

«Я боюсь не найти, я боюсь потерять»

      Ей так сильно страшно, что хочется кричать. А может быть это и правда единственный выход? Разве они смогут когда-нибудь жить вместе нормальной жизнью? Мартин всегда будет стремиться к саморазрушению. В конце концов, она окажется на цепи, как животное, пока он будет просаживать деньги, вырученные с продажи компании и квартиры. А потом они все равно так или иначе погибнут. Может, от голода. Может — Мартин случайно убьет ее в порыве ярости или ревности к воздуху, а потом убьет и себя. И что будет с ребенком? Как можно надеяться на нормальную жизнь с этим человеком и ждать, что получится чувствовать себя защищенной? Сможет она без страха находиться в этом доме?

«Музыку твоих снов».

      Одно Катерина знает наверняка: она хочет жить дальше.