Осколки

      — А если я откажусь? Ты сделаешь то, что попрошу я?       Мартин смаргивает, взгляд его выходит практически стеклянным. Он отрешенно кивает, и Кэти чувствует, как в глазах начинает печь.

«Ты говоришь, не раскрывая рта»

      Решение пришло само собой, простое и понятное, то, которое, возможно, давно сформировалось в подсознании под влиянием безысходности и безвыходности. Это невыносимо, неправильно, жутко, но в то же время…       — Пойдем в кровать. Надеюсь, хотя бы в моей комнате она осталась.       Кэти тиха, нежна и ласкова будто мать, которой Мартин никогда не знал.

«И все твои слова достанутся мне».

      Она вынимает из теплых смуглых пальцев — своими холодными и дрожащими — пузырек, и кладет обратно в карман брюк. Мартин поднимается с банкетки, пошатываясь, и на Кэти наваливается вся его усталость. Он давно шел к этому, он и так уже слишком много мучился и страдал. Сколько еще должна продолжаться пытка? Эшли говорила, после смерти Катерины Мартин долгое время лечился, наблюдался у психиатра, и какой из этого вышел толк? Все снова пришло к срыву и безумию. Ни на день он не менял своего желания за все годы. Разве можно помочь как-то иначе? Более десятка лет Мартин продолжал только существовать и мечтать об одном: оказаться в одной могиле со своей «Эмилин Стори».

«Оставь меня здесь, оставь меня так, во сне».

      — Тише-тише, идем, я с тобой, — Кэти шепчет, придерживая его за талию и положив руку себе на плечи. Какой же Мартин тяжелый — тонна боли, бьющаяся в лихорадке тварь, горечь и смерть.       Они медленно перебираются в ее комнату. Там все по-прежнему, если не считать одиннадцати ваз с эустомами. Весь их дом превратился в один большой гроб, полный увядающих цветов. Мартин с трудом передвигается, и Кэти кажется, что тот просто упадет, если отпустить. Она сажает его на свою постель, осторожно расстегивает рубашку, стаскивая мятую грязную ткань со смуглой кожи. А Мартина и правда лихорадит — тело горячее, сухое, несмотря на холод в доме.

«Ты говоришь, что мир для тебя одного И время замкнет вокруг нас кольцо».

      — Почему ты не хочешь быть со мной?       Кэти молчит, гладит его шею ледяными пальцами и пытается унять слезы и дрожь.       — Мартин, ты должен защитить меня.       Его зрачки стали намного меньше. Кэти смотрит в посветлевшие карие глаза и наконец видит Мартина. Того самого Мартина, которого полюбила одиннадцать лет назад.       — Ты должен защитить меня…       Кэти почти умирает сама, повторяя, голос становится тоненьким и жалким, горло саднит, а в груди чувствуется острая боль.       —… От себя.       Улыбается. Так тепло и нежно, снова смотрит снизу вверх, как когда-то, на маленькую плачущую девочку, нуждающуюся в помощи. Конечно. Он всегда готов был ее защищать. Сколько прошло лет? Тридцать? Всегда защищать. Самое дорогое, самое необходимое, самое лучшее, что было в этой жизни.       Кэти с трудом сдерживает рвущийся наружу вой и хочет расцарапать себе лицо. Но она должна жить дальше, и должна отпустить его. Иначе Мартин погубит их обоих.

«Ты все для меня, дороже всего твой сон».

      — Все будет хорошо. Все будет хорошо… Ты всегда будешь со мной, всегда. И я позабочусь о тебе. Ты никогда не будешь одинок. Я сделаю все для тебя, — она кладет его ладони себе на живот, целует горячий лоб, шмыгает носом и слизывает текущую на губы соленую влагу.       — Ты сможешь быть счастлива?       Кэти мерещится в вопросе укор, но она лишь стискивает зубы покрепче, морщась и злясь на саму себя, и кивает. Откуда взять силы, чтобы сделать свои слова правдой? Сама не верит, однако, обязывает себя и почти клянется.       Что такое счастье? Счастьем всегда был Мартин. Когда мама качала ее на руках и рассказывала о красивом молодом мужчине, водившим ее, как принцессу, на бал — это было чужое, но все же счастье. Когда мама вспоминала, как он ломал носы и выбивал зубы тем, кто ее обижал — это снова было не ее, но желанное счастье. Когда Мартин оказался напротив детской качели — это было настоящее счастье. Собственное. Из эфемерного превратившееся в реальное, живое, близкое и горячее.

«Ты говоришь, и сердце бьется сильнее, Мне тебя и так нелегко любить».

      — Да, я буду счастлива. Я обещаю тебе — я буду счастлива.       — Хорошо.       В чем ей искать счастье теперь? Какой работой заняться и как жить дальше? «Счастье» лежит под сердцем. По крайней мере, в этом Кэти старается себя убедить.

«И все твои деньги достанутся мне, а ты спи»

      Сердце стучит где-то в горле, его руки обнимают, прижимают к себе. Кэти чувствует озноб, но стягивает с себя свитер, чтобы последний раз иметь возможность согреться от тепла его тела.

«Спи»

      Или, скорее, жара.       Сколько лет Мартин сжигал ее до тла? Сколько лет Катерина сгорала? Будто спичка, в черноту, до самого основания. Она знала, что он собирается уйти. Катерина хотела последний раз быть с ним, и Мартин ей это позволил. Ее кожа светлая, прохладная, покрывается мурашками. «Спи»       Кэти целует его глаза и скулы. Забирается на колени, царапает кожу ногтями и никак не может прекратить плакать. Катерина сгорела, ее больше нет, не осталось ни щепки. Ее дочь касается не_ее мужчины и вызывает старые забытые воспоминания, повторяя их последнюю ночь с жуткой точностью.

«Спи»

      Это было последним прощальным подарком. Мартин снова чувствовал ее тело, снова мог целовать — с вожделением, желанием, страстью. Это была не_его Катерина. Это была вообще не Катерина. Но какая, в целом, сейчас разница?

«Спи»

      Развороченная и сломанная от начала и до конца. Окровавленная, перебитая, угасающая. Его жизнь закончилась давно, распластанная на проезжей части. Мартин не мог жить без Катерины. Катерины окончательно не стало.

«Спи»

      Холод кутает плечи, и девушка жмется к мужчине, пытаясь согреться. Она приспускает джинсы, потому что знает, что будет жалеть, если не сделает этого. Нужно перекрыть, как шрам изящным чернильным узором, тот раз, когда Мартин буквально изнасиловал ее в коридоре. Нужно вытеснить все страшное и жуткое, что было тогда и ранее. Этого всего больше не должно существовать. Пусть Мартин уйдет без своего проклятия. «Спи».       Снова чувствовать его пальцы, касающиеся паха — как желанное наказание. Снова погибать, запуская язык в его рот — жадность и требовательность.       Мартин впервые за долгое время может забыться и стать одним сплошным ощущением. Забываться всегда помогала только ее дочь: сначала милая и добрая девочка, а потом сводящая с ума невинно-развратная нимфа. Как бы ни хотелось оставаться любящим отцом или хотя бы дядей, одержимость брала свое.

«Ты говоришь, не раскрывая рта, И все твои слова достанутся мне».

      Она выдыхает пар изо рта, насаживаясь на горячие пальцы, и не понимает, когда оказывается снизу — как положено, как нужно, ровно там, где и должна быть сейчас.

«Оставь меня здесь, оставь меня так, Во сне».

      Хотелось бы, чтобы это никогда не кончалось, чтобы они попали в какой-нибудь день или час сурка, петлю времени, где череда движений и чувств повторялась бы снова и снова, не имея ни начала, ни конца. Никаких стонов, только тяжелое дыхание и чувство жжения внутри. Бледные ноги, освобожденные от джинсов, оказываются у него на поясе — привычно.       Отвращения нет, боли нет, тварь, задавленная и сошедшая на пену и гной, сдохла, валяется в углу мешком костей, откинутая за ненадобностью. Мартин скоро сдохнет следом, как бешеная скотина от гидрофобии, но пока у него есть маленькая отсрочка, короткий период облегчения и просветления.       Пока что можно целовать тянущуюся к щеке ладонь, и стараться не видеть перед собой Катерину. Не вспоминать, что Катерина также тянулась к нему, не вспоминать ее грустную прощальную улыбку, ее красивые губы и зеленые глаза. Скоро он все равно будет с ней. А пока…       — Хотя бы ты помнишь, как меня раньше звали?       Мартин качает головой. Девушка перед ним улыбается в ответ и двигает тазом.       Катерина незадолго перед смертью сменила даже имя своей дочери. Помнила ли девочка сама, как ее звали? Нет. Она носила имя матери как крест и сокращала его, как могла, лишь бы то звучало хотя бы немного иначе, чем материнское.       «Кэт» думает о том, чтобы, когда все кончится, взять имя «Эмелин». Кажется, ее звали каким-то похожим образом.       — У тебя было имя, похожее на название цветка, — шепчет. И этот шепот возбуждает еще сильнее. Она кончит, как обычно, раньше, чем Мартин, но не сразу прекратит двигаться, потому что остановиться страшно. Нет чувства готовности, и ком подкатывает к горлу, стоит только подумать, что будет дальше.

«Все, к чему ты прикасался, покроет пыль, И все твои страхи достанутся мне».

      Потом они лежат, едва умещаясь вдвоем на маленьком односпальной кровати. Мартин спокойно гладит по волосам свою воспитанницу, пока та затягивает ремень на его брюках. Какое-то время они просто молчат: его взгляд блуждает по ее лицу, ее взгляд лежит на его ключице.       — Как бы ты хотел, чтобы меня звали?       — Разве это важно?       — Да, наверное. Я бы хотела, чтобы ты дал мне имя перед… перед…       Господи, не надо.       Не надо.       Умоляю.       Ладошки закрывают рот руками, когда из глаз брызжут свежие слезы.       — Пусть будет тогда Амелия, — Мартин успокаивающе гладит не_свою дочь по щеке и стирает большим пальцем мокрое.       — Амелия? Ну, спасибо, что хотя бы не Эустома или Лизиантус.       Впервые за последние месяцы у Мартина вырывается короткий смешок.       — Коротко можно Эми.       Эми прижимается, благодарно обвивая рукой его шею. Все-таки где-то подсознательно Мартин, наверное, помнил. Его девочка выбрала стать самой собой.

«И все, что ты знал, и все, чем ты был, Достанется мне».

      Она, обессиленная и уставшая, чувствует, как проваливается в дремоту, и знает, что Мартин ждет этого. Эми пытается взбодриться, одевается, сидит на диване спиной к нему, бездумно смотря на цветы в вазах. Этот дом был сделан для нее, все здесь покупалось и строилось только для нее одной. Но разве можно будет продолжить жить тут дальше, когда Мартина не станет? Нет. Эми продаст особняк, получит наследство и уедет куда-нибудь подальше отсюда вместе с ребенком, с ее маленьким Мартином. Она больше никогда не будет Катериной, никто никогда не назовет ее Кэти, но… Каждой клеточкой своего тела хочется впитать в себя Мартина. Забрать всю его боль сейчас, все его мысли, все его жуткое прошлое. Чтобы позволить, наконец, уснуть спокойно.       Оборачивается, касаясь пальцем еще горячих губ.

«А ты спи».

Спи       Мартин убирает черный флакон. Выражение его лица спокойное, даже безмятежное.

Спи

      — Мартин…       Кажется, будто это она только что выпила яд.       Дыхание перехватывает, хочется вскочить с дивана и срочно вызвать скорую, пока не поздно, пока можно что-то исправить, но еще не потерявшие силу пальцы хватают за запястье. — Мартин…       Как тогда, когда Кэти скрабалась в дверь перед тем, как должна была уехать учиться, Эми в ужасе смотрит на мужчину, чье решение уже невозможно изменить.       — Ложись, побудь со мной еще.       Эми трясет, она пытается терпеть, но из стиснутых губ раздается надрывное мычание. Послушно ложится обратно, как напуганное дитя, впервые столкнувшееся со страхом потери родителя и болью утраты. Утыкается лицом в его грудь — колется — и тихо сдавленно скулит.

Спи

      Мартин должен уйти спокойно и без боли. Нужно держать себя в руках, он не должен расстраиваться из-за того, что ей больно и страшно. Не должен больше чувствовать вину и ответственность. Теплые руки крепко обнимают, баюкают, как в детстве, и Эми постепенно почти_расслабляется. Ее ухо чутко слушает биение чужого сердца, чтобы запомнить каждый удар.

«И все, что ты знал, достанется мне».

      Эми будет сильной, сильнее, чем мать, сильнее, чем несостоявшийся отец. Она выдержит все, она сможет жить дальше и сделать в жизни все, что когда-то хотела сама и когда-то хотел Мартин. Будет жить за двоих, но обязательно выживет.

«И все, что ты хотел, достанется мне».

      Именно ради этого звуки его сердца становятся тише.

«И все, что ты видел, достанется мне».

      Да, все, что он видел, что знал и чего хотел — достанется ей. Все, чем он был. Мартин всегда будет жить, пока жива не его, но все-таки дочь. « — Как тебя зовут? — Мартин. — А я Кателина… — Девочка хмурится, потому что два отсутствующих передних молочных зуба мешают выговаривать букву «Р». — Кэти. — Приятно познакомиться, Катерина. Девочка протягивает свою светлую ладошку и благодарно улыбается».

а ты спи.