мы как актёры погорелого театра

      Ещё в раннем детстве Данила Кашин имел влечение к фотографиям. Будучи мальчишкой, как только мама уходила на работу, а по телевизору прекращался марафон мультфильмов, он брал табурет и бежал вместе с ним к шкафу, где дотягивался до самых высоких полок, на которых до сих пор хранятся старые фотоальбомы. Маленький Даня листал страницы, заостряя внимание на абсолютно всех и рассматривая то цветные, то чёрно-белые кадры. Вытаскивал каждую фотографию и долго разглядывал, словно она вот-вот начнёт рассказывать ему свою историю. Вот только говорил не сам фотоснимок, а даты и события, заботливо написанные когда-то маминой рукой.       Когда мальчишке только-только стукнуло одиннадцать лет, его матери на День рождения подарили фотоаппарат. Он был маленький, не с тем объективом, что делал невероятно качественные снимки, но для Дани был настоящим чудом. Кашин постоянно выпрашивал у мамы фотоаппарат, а затем бегал то по всей квартире, то по территории их дачного домика летом, постоянно что-то фотографируя по нескольку раз. Он был увлечён этим, как игрой, до шестнадцати лет, а потом решил связать со своим хобби жизнь, уже строя планы насчёт собственной фотостудии. Анна Сергеевна, его мать, сначала не поддержала, говоря, что профессия фотографа ему ничего не принесёт, а потом, спустя множество семейных скандалов на этой почве, увидела желание сына и поняла, что настало время сдаваться. Но условие, всё-таки, было поставлено: — Только ты обучишься искусству фотографии в специализированном учебном учреждении. Тогда получишь, может быть, рекомендации и не помрёшь с голоду.       Данила был вынужден согласиться, да и ему самому не хочется быть только лишь любителем, а именно что настоящим профессионалом, к которому будут напрашиваться на фотосессии и не сомневаться в его умении делать хорошие снимки.       Он проучился в школе все одиннадцать классов, сдал из экзаменов обязательные русский с математикой, а ещё историю с литературой. Этот период Кашин пережил спокойно, потому что был в себе абсолютно уверен. История казалась очень лёгкой, а литература до жути интересной, ведь Данила очень любит читать. Даже то, что задавала преподаватель (может быть всё-таки учительница, потому что преподаватели скорее в высших учебных учреждениях), увлекало его и не отпускало до тех пор, пока тот не прочитает всё. Даня и до сих пор может перечитать произведение какого-либо классика по собственному желанию.       Несмотря на свою образованность и высокие результаты сданных экзаменов, характер Данилы не идеален. Он довольно-таки вспыльчив ввиду своего биполярного расстройства, а ещё не умеет держать язык за зубами. Если по отношению к взрослым и пожилым людям он более-менее сдержан в своей речи, то к ровесникам и к тем, кто старше на год или два, высказывает весь свой поток мыслей прямо в лицо причины раздражения. Из-за такого многие в школе недолюбливали Кашина, обижались и не желали выходить на контакт, а Даня не считал нужным бегать за ними и пытаться втереться в чью-то компанию. Естественно, друзей и приятелей было настолько мало, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Но его это абсолютно устраивало.       Правда, с ними, всё-таки, пришлось проститься и покинуть свой родной маленький городок, где можно пойти учиться только на какого-то нефтяника или повара. И Кашин поехал туда, куда хотят, но не могут все его ровесники-знакомые — в прохладный и пасмурный Питер. Туда, где постоянно тучи над головой. Туда, где день, когда всходит солнце, чуть ли не праздник, отмечаемый красным в календаре и специальным хэштегом в Интернете. Туда, куда тянет Даню, как фотографа, желающего увидеть те красивые здания и улицы, фотографии которых он сохранял себе на телефон, и сделать снимки. Пусть и похожие на другие, что летят в альбом сохранёнок подростков, но зато свои собственные.       Академия имени Малевича Казимира Севериновича — советского художника и философа — казалась самым лучшим вариантом для Кашина, ведь там есть факультет фотографии. Конечно, сконцентрировано обучение не только на этом, так как там есть место и тем, кто увлекается другими видами искусства, а также наукой.       Кашин подал туда заявку вместе со своими самыми лучшими фотографиями, которые было очень трудно выбрать, ведь каждый снимок любим Даней, а их набралось больше сотни. Пришлось их всех, правда, оставить дома по просьбе матери, которая прямо перед поездкой призналась, что с радостью пересматривает каждое фото. Даниле, не слышащего таких слов от неё, было очень приятно. Прямо до покраснения лица и идиотской улыбки, после которой даже скулы болели.       Заявку приняли, чему Даня не был особо удивлён, но, всё-таки, рад. А мать выдохнула, когда узнала, в какую именно академию поступил её сын, ведь она может отпустить его со спокойной душой и не особо переживать, так как около семи лет назад именно туда уехала учиться дочь, имя которой Лиза.       Старшая из детей Кашиных — а ещё есть Саша, которому идёт третий год — поехала учиться в академию на факультет вокального искусства. Даня до сих пор уверен, что она идёт по правильному пути, поскольку настолько же одержима пением и музыкой, как он фотографиями.       Лиза постоянно сидела либо за столом, либо за синтезатором, что уже который год пылится в её одинокой комнате, писала стихи и музыку к ним, а затем исполняла под милым, по мнению Данилы, творческим псевдонимом — Монеточка перед посетителями разных баров и кафе. Она проучилась на факультете три года, успешно сдала сессии, а потом сразу же устроилась туда преподавателем. И Лиза, как знает Даня, счастлива и очень довольна тем, чего сейчас добилась, в чём младший брат абсолютно уверен, когда читает её длинные письма, приходящие на почту, где огромное количество восклицательных знаков, передающих весь восторг и радость отправителя.       В последнем письме, пришедшем к Даниле за пару дней до поездки в Санкт-Петербург, Лизавета написала с предложением жить вместе с ней, от чего Кашин сразу отказался, не желая тесниться в её однокомнатной квартире и спать на полу, так как там даже кровати нет. Стоит один лишь диван, играющий роль спального места и вмещающий в себя только одного человека. Даня решил, что будет на время учёбы "обитать" в жилищном корпусе академии.       Сейчас его главной задачей является успешно окончить академию и по возможности получить рекомендации, которые помогут в дальнейшем построении успешной карьеры фотографа.

ххх

      Данила покидает кабинет, где прошёл его последний урок, с мыслью о том, что было бы неплохо сходить в библиотеку и взять там ту книгу, которую не доводилось ему читать ранее, а то перечитывать «Мастера и Маргариту» в третий раз сейчас не особо хочется. Он, поправив портфель на плече, идёт вдоль стены коридора, у которой стоят шкафчики. Раньше он даже и подумать не мог, что встретит их в России, но это действительно удобно, а то бежать в жилищный корпус за нужным учебником или тетрадью с конспектом — ну такое себе, а тут вышел в коридор и достал нужную книгу, да и плечи не болят от портфеля, в котором на момент обучения в школе Кашину приходилось носить огромное количество школьных принадлежностей. Сейчас в сумке всё самое важное: ручка, полароид, один лишь учебник, бутылка воды и всякие таблетки с пластырями. А так же папка, куда складываются снимки, сделанные на ходу.       Даня открывает свой шкафчик и тут же закидывает туда учебник по истории, а затем вытаскивает толстую тетрадь, поскольку ему предстоит повторить и доучить теорию за наступающие выходные к понедельнику. Взгляд цепляется за дверку, что слева от рыжего юноши. На неё приклеено пару фотографий, которые сделаны именно в этой академии. Например, кабинет рисования, в который Кашин забрёл и не смог не сделать снимок мольбертов, купающихся в оранжевом закате. На втором фото запечатлён вид из окна одного из коридоров здания, где в сером небе летает стая грачей. Тогда их крики были слышны через любое открытое окно, да и такое огромное количество чёрных птиц среди туч выглядело довольно-таки грозно. — Эй, Кувшин! — вдруг рядом появилась низкая, по сравнению с двухметровым Данилой, фигура девушки, одетой в чёрное платье. На её голове Кашин видит такого же цвета шляпу, на что поднимает брови, мол, ты серьёзно? — Ебука, ты тут не получишь солнечный удар, не ссы, — проговаривает он, захлопывая свой шкафчик и облокачиваясь на него. — Ебука? — поднимает брови Света Турбина. Она, пожалуй, единственная, с кем Даня продолжает общаться с первых дней учёбы на протяжении всего сентября. У них общение не очень стандартное: какие-то оскорбления в сторону друг друга, беспричинные ссоры и даже рукоприкладство. Но это всё забавы ради. Да и бьёт только Света, не особо прикладывая усилий. — Ты в первые учебные дни была Ебуном, — пожимает плечом Даня. Его губы растянулись в улыбке, когда он вспомнил, что однажды впервые пошёл в комнату Турбиной, которая находится в женском корпусе, и увидел на двери маленькую доску, на которой можно писать маркером. Такая есть и у него на двери. Вообще, они предназначены для того, чтоб там было написано имя жильца и послание ему на тот случай, если комната окажется пустой, но в итоге там что только не рисуют соседи, начиная с обычного стикмена и заканчивая мужским половым органом. Кашин тогда не сдержался и к простому "Света" приписал "Ебун", а потом начал громко смеяться с мысли: «Логово Ебуна». Тогда даже Турбина выглянула, а потом, всё-таки, посмеялась вместе с другом. — И? — нахмурилась Света, выжидающе уставившись на Данилу. — И сейчас у тебя какой-то локальный мемчик с Букой появился, — тянет он, а затем не сдерживается в улыбке, продолжив: — Ебун плюс Бука — Ебука. Как те? — Даня плюс Кашин — Долбоёб. Как тебе такое? — закатывает глаза Турбина. — Идём уже, а. — Куда? — На кастинг... — Светлана отводит взгляд в сторону, боясь посмотреть в глаза своего друга. — Иди нахуй, ага? — резко ответил ей Данила, закидывая на плечо портфель, отталкиваясь от шкафчиков и тут же направляясь в сторону выхода, что находится в конце коридора. Света шокированно уставилась ему в спину, а затем рванула вслед, тут же нагоняя и хватая за рукав чёрного худи. — Ну, Даня! — чуть ли не хнычет девушка. Кашин тормозит и разворачивается к ней с суровым выражением лица. — Сколько раз мне говорить, что я не буду проходить с тобой этот чёртов кастинг? — выдёргивает свою руку из её не очень сильной хватки. Турбина глубоко вздыхает, поднимая на него печальный взгляд. — Данечка, прошу, — складывает ладони вместе, приложив их к подбородку. В глазах загорелась надежда на то, что друг согласится пойти с ней.       Неделю назад Света ворвалась прямо в комнату Кашина, когда тот сидел за столом и читал очередную книгу. Её лицо чуть не рвалось на части от слишком счастливой улыбки и широко распахнутых глаз, а в руках был постер с порванными углами — Турбина была на таких эмоциях, что сорвала его со стены. На самом постере было приглашение для всех желающих, кто хочет пройти кастинг в какую-то пьесу. Ни Свете, ни Дане не известно в какую именно, хотя там было написано, но такое незнание не сдерживало Турбину. Она объяснила свой приход именно к Даниле тем, что очень хочет попытаться получить хоть какую-то роль, но при этом боится участвовать во всём этом одна. К сожалению, за поддержкой обратиться ей не к кому, только к Кашину, но тот сразу же отказался. А это Свету не остановило, и она каждый день умоляла своего друга пойти с ней и тоже попытаться пройти кастинг. Каждый раз ответ был один и тот же, а сейчас Данила не сдержался в матах. Видно, ему это уже надоело. — Блять, Света, заебала, честное слово! — жестикулирует Кашин, едва ли не задевая Турбину. — В горле у меня твой кастинг, блять! — тыкает в свой кадык, а затем, развернувшись на пятках, уже хочет уйти, но его снова схватили за ткань худи. — Пожалуйста... — чуть ли не хнычет Света. — Ты сам говорил, что из меня хорошая актриса! — Я сказал, что хуею с твоей способности уметь пустить слезу в любой момент, но то, что ты — ахуенная актриса, точно не говорил, — фыркает Данила, а затем переводит взгляд на уже мокрые карие глаза подруги. Тут же хлопает себя по лбу, взвыв: — Ну вот, опять! Ты же знаешь, что бабские слёзы на меня не действуют. — Даня, — судорожно выдыхает Турбина. — Пусть я и учусь на художественном, но это не значит, что не могу испытать себя где-нибудь ещё, а академия — отличное место для того, чтобы открывать в себе таланты! Может, ты тоже не только пиздато фотографируешь, но и, например, кувшины там красивые лепишь? — Это что, ты пыталась пошутить сейчас? — сощурился Данила, засовывая руки в карманы спортивок. — Просто пойми меня, — игнорирует его слова подруга. — А точнее, социофоба, что живёт во мне, прошу, — и снова складывает ладошки вместе. Даня задумчиво смотрит на выражение лица Светы, будто щенок выпрашивает какую-то вкусняшку. Он прикрывает глаза, начиная раздумывать над поставленным вопросом: пойти и поддержать её, но при этом ещё играть в чёрт знает какой пьесе чёрт знает какую роль, или же забить на это и, возможно, за раз потерять такую, если честно, классную подругу, как Турбина? Должен ведь быть компромисс, верно?       Кашин поднимает взгляд к потолку, дабы жалкий вид Светы не повлиял на его рассуждения.       А ведь можно действительно попытаться пройти кастинг, получить любую роль, а затем подождать, пока Света освоится, заведёт знакомых и друзей, начнёт себя чувствовать себя более-менее уютно. Тогда уж можно и спокойно свалить оттуда. Надо только будет Турбину знакомить со всеми, а то она наверняка не решиться выйти с кем-нибудь на контакт по собственному желанию. С Даней вообще познакомилась из-за того, что долго смотрела на него, боясь подойти, раздражала своими гляделками, а после грубого: «Хуль пялишься?» вступила в какой-никакой диалог. Общение уже и само по себе как-то завязалось. Там и из приятельских отношений перешли в дружеские. — Ладно, хорошо, ладно, — опускает свои плечи Данила, а затем, завидев, как подруга подпрыгнула, хлопая в ладоши, тут же добавил: — И не думай, что я согласился лишь из-за того, что ты тут начала сопли со слезами пускать, ага? — Конечно нет! — та слишком наигранно подмигивает, давая понять, что не верит в это. Турбина тут же схватила того за руку, что в татуировках, и повела в противоположную сторону от выхода. Даня, поддаваясь подруге, с выражением лица какого-то мученика оглядывается на главные двери, через которые на улицу выходят студенты.

ххх

      Света толкает дверь и тут же влетает в аулу или же, если говорить по-простому, актовый зал академии. За ней заходит Данила, который в данный момент вырвал руку из её несильной хватки. Он тут же переводит взгляд на сидения первого ряда, на которых сидит около трёх студентов, не обративших внимания на звук открывающейся двери. Всё их внимание сконцентрировано на сцене, где нет ничего и никого, кроме девушки со светлыми волосами и листком в руке. Она, судя по её выражению лица, зла и расстроена одновременно. — Ну какого чёрта ты сюда припёрлась вообще?! — по всему залу слышен недовольный женский голос. Кашин, подняв брови, посмотрел на второй ряд, на котором, оказывается, сидит человек. Это оказалась невысокого роста девушка с русыми волосами, обрезанными по плечи, и в белом пиджаке. Она, кстати, и подала голос, недовольно смотря на блондинку, что продолжает стоять на сцене. — Ты вообще хочешь эту роль? — вздыхает незнакомка, медленно выходя из-за рядов и становясь перед сценой. — Хочу! — отвечают уверенно ей. — Так какого чёрта ты, Ксения Хоффман, не стараешься?! — разводит руки в стороны девушка в пиджаке. — Стараюсь я! — так называемая Хоффман, видно, едва сдерживается, чтобы не вмазать кому-нибудь. Страдает лишь листочек, который сжимают её пальцы с длинными ногтями. — Пошли отсюда, а? — Кашин наклонился к уху Светы, замершей у двери, и сказал это максимально тихо. Турбина только лишь недовольно посмотрела на него, тут же схватившись за его руку и потянув на себя. А это означает, что уходить та не собирается. — Даю последний шанс. Ещё раз прочитай... — русоволосая складывает руки на груди, выжидающе уставившись на Ксению. — Такая ли я была! — проговаривает Хоффман, всматриваясь в текст на листке. — Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Мама... Ой! Маменька во мне души не чаяла, наряжала мен... — Проваливай и не трать моё время! — вдруг прерывает её на полуслове незнакомка, указывая в сторону Светы с Даней, а, точнее, двери. Кашин же не обращает на это внимания, задумываясь, почему этой девушке дали слова Катерины из пьесы «Гроза». Только не говорите, что здесь занимаются постановкой именно этого произведения? Какой уверенный идиот решился на это? Неужели вот эта мадам, что сейчас продолжает указывать в сторону выхода из аула? — Ну и пошла ты нахуй! — кажется, если бы Ксения имела способность плеваться кислотой, то на лице русой не осталось бы и живого места. Она, стуча каблуками, спускается со сцены, по пути разрывая листок на части и разбрасывая их в разные стороны. Хоффман хлопает дверью. Девушка в пиджаке, посмотрев ей вслед, увидела голубоволосую Свету, что стоит рядом с высоким Даней. Если выражение лица последнего ни о чём не говорит, то Турбина заметно волнуется, спрятав руки за спину и испуганно хлопая глазами. — Вы пробоваться на роли пришли? — интересуется русая. Судя по её выражению лица, грубые слова ушедшей Хоффман никак не обидели и не задели. — Да, — проговорила подруга рыжего юноши. — Имена, фамилии и факультеты свои говорите, — девушка уселась на сцену и свесила ноги. Те трое студентов, что сидят на первом ряду, с интересом смотрят на пришедших, а затем переглядываются. Среди них выделяется девушка, у которой, как подмечает про себя Света, приятная полнота. — Светлана Турбина, художественный, — отвечает голубоволосая. — А это — Данила Кашин. Факультет фотографии, — тут же спешит добавить, за что получает недовольный взгляд рыжего, у которого, вроде как, нет проблем с речью, и он мог бы ответь сам. — Лиза Неред, — представляется девушка, застёгивая одну пуговицу своего пиджака. Даня замечает, насколько стильные у неё светлые джинсы и обувь. И, видно, одежда не с обычного рынка, да и часы, которые слегка выглядывают из-под рукава, тоже не мало стоят, а это значит, что у девочки богатые родители или ей повезло с работой. — Режиссёр-постановщик. Ваши факультеты даже не связаны со сценой и театром. Зачем пришли? — Захотелось, — сухо отвечает Даня. — Так важно учиться на актёра или на какого-нибудь ещё пидора? — он поднимает брови, засовывая руки в карманы спортивок. — Нет, — тёзка сестры Кашина недовольно смотрит на него, а затем оценивающе оглядывается с головы до пят. — Кто из вас первый? Только быстрее. — Ты, — Данила переводит взгляд на ещё не сообразившую Свету, а затем усаживается на крайнее кресло второго ряда. На то, что ближе к выходу. Идти первым Даня не собирается, ведь не факт, что такой строгий режиссёр-постановщик в лице Неред, которая при этом явно не в настроении, примет Турбину. При таком обстоятельстве ему даже не придётся выходить на сцену.       Света принимает листок из рук Лизы, которая встала между сценой и теми тремя студентами, что продолжают сидеть и молчать. Даня даже иногда забывает о том, что они здесь вообще находятся. Кто такие? Тоже пробуют получить роль? Может, уже прошли кастинг? Чёрт их знает. Точнее, Лиза Неред знает.       Турбина читает текст, пробежавшись по нему глазами, а затем, явно поняв настроение героини, начинает достаточно громким тоном: — Такая ли я была! — она даже вздыхает, кладя руку на сердце и не отрывая взгляд от листа. — Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу... — Достаточно, — прерывает её Лиза. Говорит она теперь не таким грубым тоном, а даже скорее спокойным. Даня же во все глаза уставился на Турбину, удивляясь тому, как она идеально прочитала текст, при этом даже не запнувшись и неправильно где-либо поставив ударение. И она, по мнению Кашина, хорошо при этом сыграла. Попытки выдать нужные эмоции оказались удачными. — Я... — Света едва ли не дрожит, наверняка думая, что её прервали для того, чтобы накричать и при этом растоптать её надежду сыграть хоть какую-то роль на сцене. Данила показывает её жестами, чтобы та глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться, но на него даже внимания не обращают, уставившись на режиссёра-постановщика. — Дело в том, что Катерина у нас есть, — Лиза кивает в сторону первого ряда, где сидит беловолосая девушка, что только лишь мягко улыбнулась. — Даша Каплан её играет. Поэтому... Прочитай нам за... — перебрав листы, которые лежали на свободном сидении первого ряда, вручает один Свете. — Варвару.       Турбина заметно оживилась, на что Даня улыбнулся. — Вздор всё, — Света даже поднимает свой подбородок, примерив маску недовольства. — Очень нужно слушать, что она городит. Она всем так пророчит. Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут! Вот умирать-то и боится. Чего сама-то боится, тем и других пугает. Даже все мальчишки в городе от нее прячутся, грозит на них палкой да кричит... — Турбина на следующих словах делает свой голос ниже и трясёт рукой в воздухе, словно действительно держит палку: — «Все гореть в огне будете!»       Света тут же возвращает своё прежнее выражение лица: в глазах горит надежда, но при этом она сама выглядит довольно-таки жалко. Кашин, пусть и впечатлённый актёрскими способностями подруги, не сдерживается и закатывает глаза. Неужели так сложно скрывать всю свою неуверенность? Впечатление портиться ведь от этого...       Неред молчит, задумчиво уставившись на Турбину снизу-вверх. Лиза посмотрела на Каплан через плечо, подняв брови, задавая тем самым немой вопрос. Дарья активно закивала в ответ, даже и не задумываясь, на что режиссёр-постановщик хмыкнула, а после так же махнула головой, принимая её ответ. — Ладно, очень даже хорошо, — Елизавета обращается к Свете. — Будешь играть Варвару Кабанову, дочь Кабанихи, то есть нашей Лейлы Шуршиной, — она указывает теперь на ту самую девушку, что с лишним весом. Если ей сделать подходящий грим, как думает Даня, то будет просто идеальная Марфа Игнатьева. — Хорошо! — заулыбалась Турбина, тут же выдыхая с облегчением, а затем переводя свои искрящиеся радостью глаза на Кашина, продолжающего сидеть ближе к выходу. — Твой дружок где? Ушёл? — Лиза разворачивается, а затем уже и замечает Данилу, который сидит с не очень довольным выражением лица и при этом буравит её взглядом. — Чё смотришь? Либо на сцену, либо на выход, давай, — машет в его сторону рукой с таким выражением лица, словно её действительно не волнует та вероятность, что из-за такого отношения к себе Кашин может уйти. — Света, сядь рядом с Совергоном... Мишей. — Дружок? — Данила встаёт с кресла и тут же направляется к сцене. — Дружок, — кивает Неред, протягивая ему лист. — Читать хоть умеешь? — Это ты меня сейчас хочешь тупым перед своими друзьями выставить? — сжимает кулаки Кашин, вставая на край сцены и смотря на Лизу с довольно-таки немалой высоты, если учитывать ещё его рост. — Слушай сюда, дружок, умерь свой пыл и возьми уже текст. Ты тратишь не только моё, но и своё время, ага? — отчеканивает Лиза, продолжая держать лист. Даня переводит взгляд на Свету, что стоит у сцены и с надеждой смотрит на него, только лишь взглядом прося не проявлять его всю красоту своего характера сейчас и послушать режиссёра-постановщика. Кашин втягивает воздух сквозь сжатые зубы и выхватывает листок. Читает первые слова и тут же понимает, что пьеса та же и дали ему слова Бориса. — Жаль его разочаровывать-то! Какой хороший человек! Мечтает себе — и счастлив. А мне, видно, так и загубить свою молодость в этой трущобе. Уж ведь совсем убитый хожу, а тут ещё дурь в голову лезет! Ну, к чему пристало! — Даня примеряет слегка отчаянное выражение лица. — Мне ли уж нежности заводить? Загнан, забит... — опускает взгляд вниз. — А тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. Да в кого? — вскинул руку, тут же запуская её в свои волосы, а затем выдохнул: — В женщину, с которой даже и поговорить-то никогда не удастся! — Кашин выдерживает секунду молчания. — К всё-таки нейдет она у меня из головы, хоть ты что хочешь. Вот она! — даже оглядывается в сторону занавеса, слегка сощурившись, будто действительно в кого-то вглядывается. — Идёт с мужем, ну, и свекровь с ними! Ну, не дурак ли я?.. — Хватит, — прерывает Лиза, которая всё это время вглядывалась в мимику его лица и в каждое движение двухметрового тела. — Ладно, ты действительно талантлив, дружок. Будешь играть Бориса... Здесь его слова выделены. Чтобы из первого явления всё ко вторнику выучил. Тогда у нас первая репетиция. А ты... Света же, да? — получает положительный кивок от Турбины и вручает той стопку с листами. — Слова Варвары. — «Гроза» Островского? — Кашин спрыгивает со сцены и берёт листы из рук Неред. — Почему не, например, «Ромео и Джульетта»? — поднимает брови он, всматриваясь в хмурое выражение лица режиссёра-постановщика. — Самого не заебали все эти сцены на балконе и тому подобное? — вскинула бровь русоволосая. — Здесь много раз ставили Шекспира, но он меня так заебал, что я даже не пришла на пьесу в прошлом году. Он скучен, не интересен... — А Островский прям всем понравится? — нахмурился Кашин. — Я хочу показать, что есть ещё кто-то, кроме Уильяма Шекспира, — Лиза, видно, снова начинает раздражаться. — Короче, чтобы был здесь со Светой в четыре часа, в понедельник. Опоздаешь хоть на минуту — выпну тебя без лишних разговоров. Миша, — она тут развернулась к тому парню, которого недавно назвала Совергоном. — Походи по академии, двору и жилым корпусам, и сними плакаты с приглашениями на кастинг — все роли забиты.       Кашин молча смотрит на Неред, раздумывая над тем, что услышал от неё. Довольно-таки странная позиция. Данила ничего против Островского не имеет, но при этом не считает Шекспира каким-то заезженным и скучным. — Даня! — вдруг его обхватили женские руки. Света прижалась своей чуть пухлой щёчкой к его широкой груди, едва ли не прыгая на месте. — Мы прошли! Огромное тебе спасибо! Обожаю тебя! — радуется Турбина, не выпуская того из кольца рук. — Но мог и не дерзить Лизе, кстати... — утыкается подбородком в его грудную клетку, смотря снизу-вверх. — Похуй. Всё равно прошёл ведь, — пожимает плечами Данила. — Пошли, а? Я заебался. — Хорошо... Талантливый дружок, — та отпускает его и делает шаг в сторону выхода. — Что? — Ну, она назвала тебя дружком, у которого есть талант, — хмыкает подруга. — Не называй меня так, иначе сща будет минус ебало ебуки, — шуточно грозит кулаком Даня, на что девушка довольно-таки громко вскрикивает, испугав тем самым Мишу с Дашей, которые ждут, когда Лиза закончит разговаривать с Лейлой. Турбиной и след простыл. Кашин пожал плечами, заметив на себя взгляды ещё малознакомых ему студентов, а затем пошёл в сторону двери.       Данила покидает здание вслед за Светой и чувствует, что с этим режиссёром-постановщиком он точно не найдёт общий язык.