мы как актёры погорелого театра

      Данила сквозь сновидения слышит глухой стук, словно находишься под колпаком с очень толстым стеклом, но с каждой секундой Даня приближается к реальности, а звуки становятся громче и чётче. В итоге веки кое-как разлепляются, открывая мутный обзор на обычный белый потолок и кусочек стены, на которой висят фотографии. Сонная пелена исчезает благодаря массирующим движением шершавых пальцев по, опять же, закрытым векам. Кашин вздрагивает от непонятного прикосновения к своей щеке и подскакивает, тут же принимая сидячее положение, от чего в глазах потемнело. Более-менее вернув к себе способность нормально видеть, он понимает, что испугался прикосновения бинта к своему лицу, из-за чего закатил глаза и хлопнул себя лбу здоровой рукой. А вот правая конечность, словно почувствовав, что о ней вспомнили, вдруг заболела, да так сильно, что Кашин едва не закричал. Словно что-то разъедает зашитую дыру в кисти.       А стуки тем временем не стихают. Данила, поняв, что стучат именно по двери, встаёт с кровати и подходит к ней, тут же открыв выход в коридор общежития. По ту сторону деревянной, так скажем, баррикады стоит юноша с чёрной короткой бородой и нелепо уложенными волосами, концы которых выкрашены в какой-то блондинистый цвет, напоминающий скорее тёмно-жёлтый. На нём простая футболка, штаны и кроссовки, а в руке находится жёлтая папка-планшет, к которой прикреплено около десяти листов. — Кашин, причину твоего отсутствия на всех занятиях, — проговаривает Серёжа Адамов, после чего отрывает взгляд от листов в руках. Он замирает, удивлённо уставившись на лицо Дани, на скуле которого красуется красно пятно — синяк, оставленный насильником. — Что с твоим ебалом? — поднимает свои тёмные толстые брови. — В смысле "отсутствия"? — нахмурился Данила, поднимая запястье левой руки и смотря на часы, которые пришлось перевешивать с правой, что сейчас в бинтах. Перебинтованную кисть замечает Серёжа, гадая, во что ввязался однокурсник.       А Кашин тем временем зашипел, увидев, что стрелки практически приблизились в двум часам дня. — Пиздец, — буркнул он себе под нос, осознавая, что проспал практическое занятие, о котором, можно сказать, мечтал весь этот месяц учёбы. — Так что?.. — вздохнул Серёжа. — Напиши, что по причине болезни или типа того, — шмыгает носом Данила, подбегая к шкафу, где достаёт чистую футболку и тут же снимает вверх, натягивая чистую вещь. Рука продолжает дико болеть, от чего Кашин шипит и жмурится, думая, что надо срочно сбегать в кабинет сестры на перевязку. А ещё умыться, иначе его не впустят в кафе, смена в котором начнётся через час. — Что-то случилось? — интересуется Адамов. — Слушай, — вздохнул Даня, доставая зубную щётку и практически пустой тюбик пасты. — Съебись и не мешай мне опаздывать на работу. — Ясно, — снова вздохнул Сергей, закрывая дверь и оставляя Данилу одного в четырёх стенах комнаты. Кашин вылетает следом, не заботясь о том, что на ногах нет ничего, кроме коротких носков.

ххх

      Даня, задирая рукава ветровки до локтей, замечает на себе взгляды тех, кто встречается в стенах академии, которую не покинули некоторые ученики. Встречается любой преподаватель, но не Поперечный, что, если честно, радует Кашина, не желающего терять время на объяснения перед ним, которые наверняка затянуться, ведь Данила Владимирович любит прикапываться не только к деталям на фотографиях, но и к упущенным и, по его мнению, важным моментам, не раскрывшимся в разговоре, от чего диалог всегда переходит в общение по душам, ведь обычно собеседники Поперечного раскрываются перед ним. Но Даня, умеющий уходить от разговора тогда, когда ему нужно, бывало, что избавлялся от него.       Данила, достигнув нужного ему кабинета, заходит в него спиной вперёд, оглядываясь по сторонам. Удостоверившись, что Поперечного нигде не видно, он разворачивается на пятках на сто восемьдесят градусов. — Блять! — вскрикнул тот, машинально кладя руку на сердце и закатывая глаза к потолку. Рядом с испуганной внезапным криком сестрой стоит тот самый Данила Владимирович, который от реакции своего ученика закатил глаза. — Здрасьте, — выговаривает Даня, запуская пятерню в свои рыжие волосы и медленно закрывая за собой дверь, при этом не отрывая взгляд чуть ли не слипающихся глаз от преподавателя.       А Поперечный, храня молчание, медленно приближается к юноше, который отходит в сторону, думая, что тот, наверное, направляется к двери, дабы покинуть кабинет. Но вдруг он тормозит перед Кашиным и вытягивает руку. Даня, хлопая сонными глазами, молча пожимает его кисть своей здоровой рукой. — Надеюсь, ты выспался, — вдруг говорит преподаватель. — А ещё я очень горд тобой и твоей смелостью, Кашин, ибо не все решатся защитить девушку от насильника.       Данила удивлённо уставился на учителя, что продолжает держать его за руку, трясти её в воздухе и при этом даже улыбаться, но явно не с целью посмеяться. — Подойдёшь ко мне завтра после уроков — проведу тебе практическое занятие, которое ты пропустил, — это последнее, что говорит Поперечный, прежде чем прекратить затянувшееся рукопожатие и покинуть кабинет. Даня стоит секунду с вытянутой рукой, а после переводит взгляд на закрывшуюся дверь. Кашин тут же подлетел к сестре, которая всё это время стояла в стороне и молчала. — Ты ему сказала?! — чуть не кричит Данила, из-за чего сама Лиза вздрагивает, оседая на свой стул. — Что такого-то? — проговорила она, пожимая худыми плечами. — А меня спросить никак вообще не надо было? — Даня шаркает кроссовком по полу, а затем усаживается на её стол, отодвинув какие-то нотные листы. — Тема серьёзная, Лиз, и я не думаю, что вообще стоит кому-то говорить даже о том, что на тебя нападали. — Слушай, братец, хочу — говорю, ясно? — нахмурилась Лизавета, вставая на ноги и благодаря положению тела Данилы сравнившись с ним ростом. — И вообще, твоя подруга видела всё это, так что, думаю, и без моей помощи узнал бы об этом кто-то, кроме нас троих, насильника и полиции... — говоря это, она берёт его руку и начинает избавлять её от бинта. Лиза двинулась к своему рюкзаку и, пошарив в нём, достаёт оттуда мазь, которую им выдали в травматическом пункте. Она продолжила распутывать бинт, с каждым слоем замедляя движение своих рук, поскольку видно по дёргающемуся лицу Данилы и чуть дрожащей руке, что ему больно. — Думаешь, что Милена — трепло? — проговорил он, посмотрев в другой конец кабинета, где стоит синтезатор, заваленный листами. — Я её не знаю, так что могу как и думать, так и предполагать о ней всё, что угодно, — Лиза выбрасывает ленту грязного бинта в мусорное ведро, что стоит под столом, на котором сейчас сидит Данила, свесив ноги. — Тупая позиция, — вставляет своё Даня, разглядывая вместе с Лизой шов. Края разорванной кожи видны из под медицинских ниток и, кажется, видно мясо, покрывшееся чёрной корочкой. В местах, куда продета нить, посинения. — Что-то здесь не так... — проговаривает Елизавета, едва сдерживаясь от того, чтобы не вздрогнуть всем телом от этой неприятной картины. — Я думаю, что тебе стоит схо... — Мне стоит сходить в кафе, смена в котором начнётся, блять, через двадцать минут! — повысил голос Данила, раздражаясь из-за того, что уходит время на чёрт знает что. Лиза, будто опомнившись, выдавливает содержимое тюбика мази на средний и указательный пальцы, начиная размазывать это вокруг швов, не забывая про обратную сторону ладони. — Его поймали, — вдруг сказала Елизавета, начав перевязывать мужскую кисть. Даня замирает, удивлённо уставившись на её профиль, что выражает абсолютное спокойствие. — "Его"? — переспрашивает Данила. Получив кивок сестры, он тут же задал ещё один вопрос: — Уже? — Позвонили и попросили после того, как я закончу с работой, прийти в участок и тыкнуть на него пальцем, — проговаривает она тихо. Руки её слегка дрожат и, бывает, замирают прямо с бинтом в бледных пальчиках, из-за чего Даня подозревает, что Лиза очень взволнована и встревожена. — Нашли благодаря фотороботу, что мы составили, и опечаткам пальцев на твоём ноже. — Я могу пойти с тобой, — предлагает Данила, надеясь на то, что Ларин войдёт в его положение и поймёт. На Неред, которой, возможно, придётся бегать одной в зале в течение часа точно, Дане всё равно. Раньше же справлялась как-то, будучи единственным официантом на смене, чего коснулся во время собеседования Дмитрий Анатольевич. — Не надо... У тебя огромное количество дел, а я уже давно достигла того возраста, когда должна решать особенно важные вопросы самостоятельно. Разгребать проблемы тоже... — Если тебе уже за восемнадцать, то это не значит, что ты можешь решить абсолютно всё сама. Тем более, если такая ситуация, — вздохнул Даня, думая, что, вообще-то, Лиза должна его жизни учить, а не наоборот. — Но, ладно, иди одна. Только если вдруг что-то не так, то зови меня, ага? — Ага, — слабо улыбнулась Елизавета, закрепив повязку бантиком и обрезав его длинные концы. Сейчас перевязка выглядит более надёжной, чем та, что была сделана в травмпункте.       Кашин-младший слезает со стола и вдруг приобнимает сестру одной рукой, и та сразу прижимается к нему, заключив мужского туловище в крепкие объятья. — Знаешь, многие девки, попадающие в подобные ситуации, настолько уходят в себя, что не покидают стены дома, не подпускают к себе кого-либо и даже плачут в одиночестве, но ты, Лиз, — он наклоняется, дабы положить подбородок на рыжую макушку сестры. — Припёрлась сюда, провела уроки и при этом собираешься идти в то место, где снова встретишь этого хромого урода... Всё это говорит о том, что ты не слаба. Думай об этом, акей? — Если бы не ты, то я бы вошла в число этих самых девочек, — слабо хмыкает Елизавета. — Ты хоть и невыносим, но, всё-таки, братишка из тебя хороший.

ххх

      Кашин бежит и чувствует, как сокращается тот самый жизненно-важный орган, что размером с кулак, и как кружится голова, из-за чего он чуть ли не валится на бок прямо во время бега. И во всём этом виновато пристрастие к курению, с которым Даня не мог расстаться даже тогда, когда мать обнаружила сигареты и орала на него до такой степени, что голос в итоге сорвала, так ещё и мелкого Сашку довела до младенческой истерики, выражаемой криками, красным лицом, соплями и огромным количеством слёз.       Данила, достигнув нужной двери, перешёл на шаг, а после вообще остановился, чувствуя, что сил вообще нет: дышать очень трудно, спать хочется ещё больше, ноги просто отнимаются, а ведь предстоит минимум семь часов разносить еду и убирать объедки да испачканные скатерти со столов.       Кашин толкает входную дверь, на которой виднеется знакомая наклейка силуэта вишнёвого дерева. Не успевает он даже сделать ещё один шаг и осмотреть зал, как вдруг столкнулся с обладательницей русых волос, низкого роста и отвратительнейшего характера. — Опоздал на пятнадцать минут! — тут же недовольно подмечает Лиза, встав на носочки и встав в позу «руки-в-боки», словно благодаря прибавлению в росте примерно пяти сантиметрам она сможет вызвать у Данилы хоть какую-то тревогу. — У меня уважительн... — начинает уже с хмурым выражением лица объясняться Даня. Подумав, какого чёрта оправдывается перед таким же официантом, как и он, толкает Неред в плечо. Та, находясь на носочках, едва ли не падает, но с пути невольно, всё-таки, уходит. А Данила движется в сторону служебного помещения, за дверью которого и скрывается, по пути поздоровавшись с Данилом, стоящим за барной стойкой. Кашин находит свой шкафчик без каких-либо проблем и попыток заглянуть в другие, дабы убедиться, что точно чужой. Он, зевая, достаёт вешалку, где висит рубашка, а после снимает ветровку. В это время в помещение влетела сама Елизавета, что смотрит на Даню уже с какой-то яростью и желанием ударить его. — Я переодеваюсь, — закатывает он глаза. — Пресака нет, так что можешь убежать ещё до того момента, когда я сниму футболку. — Да нахуй мне твоё пузо сдалось? — топнула ногой Неред. — Ты опоздал! — Это в первый раз, — подметил Данила. — У тебя с какого-то хуя синяк на пол ебала, — будто и не слышит его. — Не на половину, а на, так выразимся, четверть, — Даня, явно не настроенный смеяться над этим всем, складывает руки на груди и смотрит на Лизу с таким же недовольством. — Я не пущу тебя таким в зал. Тем более с перевязанной рукой, — заявила Неред. — Ты не мой работодатель и не кто-то, кто заправляет этим кафе, так что... — закатывает глаза Кашин. — Пиздуй. — Нет, — вдруг русая подлетает к нему и тыкает пальцем в юношескую грудь, на что тот кратко шикает. — Это ты пиздуй, пока всех посетителей не распугал своим ебалом. — Неред, все ждут, когда ты примешь у них заказы! — вдруг ворвался в помещение Ларин, одетый в чёрный костюм и держащий в руке сумку, которая предназначена для переноски документов. Лиза, услышав это, тут же отскакивает от Кашина, а после вообще вылетает в обеденный зал, бросив «извините» управляющему кафе. — Так, что с тобой вообще случилось? — оглядел Дмитрий Анатольевич второго официанта. — Ты что, опоздал? — Опоздал. Но мне руку перевязывали, — добавляет он, дабы избежать лишнего вопроса. — С таким лицом обслуживать посетителей я тебе не отпущу... — качает головой Ларин, явно не желая впадать в подробности. Кажется, он очень торопится. — Давай, иди к себе в общагу, лечи мазью гематомы, а потом возвращайся с невредимым лицом и без повязки на руке, — отмахивается Дмитрий, запихнув вторую руку в карман своих брюк и уже направившись к выходу. — Но я не могу столько сидеть и ждать, когда всё пройдёт! Мне нужно работать, чтобы получать деньги, — спешит остановить его Даня, подбегая и хватая за рукав чёрного пиджака. Ларин, видно, задумывается, оглядывая юношу с ног до головы, а затем поднимая глаза к потолку, словно там найдутся ответы на вопросы. — Можешь заняться мойкой посуды, — вдруг предлагает он после долгих размышлений. — А чтобы получать столько, сколько и официант, оставайся после смены и один убирайся во всём зале. — Понял, — соглашается Данила, думая, что других вариантов просто нет. — Точно получу столько же? — Да... — кивает Дмитрий Анатольевич. — Выдаётся зарплата не из моего бюджета ведь, — пожимает плечом Ларин, спешно покидая комнату. Кашин хмыкает, качнув головой и думая, когда же ему удастся увидеть этого Соболева.

ххх

      Даня терпит дискомфорт в груди, возникший из-за потребности вдохнуть никотиновый дым, и откладывает тарелку, кладя её на точно такое же блюдо. На его руках толстые и плотные резиновые перчатки, не позволяющие повязке намокнуть, а ещё фартук, который до этого носила Ирина. А посудомойщицу, кстати, послали домой, заменив её на Данилу. Сама же Ирина на это никак не среагировала и, вручив фартук, спокойным и медленным шагом покинула помещение, а после, накинув на плечи платок, и само кафе. Она даже не среагировала на бармена, что любезно с ней попрощался и пожелал хорошего дня. Данил, кстати, говорил очень даже искренне. Когда же дверь за посудомойщицей закрылась, то глаза его в миг стали какими-то печальными.       Кашин уже было потянулся за полотенцем, чтобы избавить чистые тарелки от капель воды, как вдруг в раковине образовалась куча посуды, принесённая Елизаветой. Она не уходит сразу же, как делала до этого три часа, а даже облокачивается об стенку, покрытой кафельной плиткой белого цвета. Она изучающе наблюдает за тем, как мужские руки берут одну из тарелок и, скинув остатки еды, начинают её намыливать губкой. Повреждённая кисть очень сильно болит, но Даня не готов замирать и ждать, когда боль уйдёт, поэтому он терпит, морщась и шикая себе под нос. — Долго пялить будешь? — не выдерживает Данила, при этом не отрывая даже взгляда от своих рук и блюда, которое оказывается под струёй воды и избавляется от средства для мытья посуды. — Ну что, насадил её на свой хуй? — поднимает свои тёмные брови она, сложив руки под грудью. Кашин, не ожидав именно таких слов, замирает. Так, кого же она имеет в виду? Возможно, Милену, с которой неизвестно как и когда пересекалась и осталась о ней не очень хорошего мнения. Наверняка Чижова вообще ничего не делала и не говорила, а только лишь мимо прошла, ведь попасть в список тех, кого Неред презирает, можно даже так. — Тебе какое, блять, дело? — откладывает тарелку Даня и, развернувшись к ней всем телом, начинает сверлить взглядом череп Елизаветы, надеясь, что там образуется дыра, благодаря чему Неред раз и навсегда закроет свой рот. — Если да, то, блять, у тебя хуёвый вкус, — хмыкает официантка. Она уже оттолкнулась от своей опоры, дабы уйти, как вдруг в её плечо вцепилась рука в мокрой перчатке. — Слушай меня, режиссёр-постановщик и официант в одном ебале, — едва ли не рычит Данила, наклоняясь к её лицу. — Мне похуй, какого ты о Милене — а говоришь ты именно о ней, в чём я даже не сомневаюсь — мнения. Ты ведёшь себя как ебанутая тёлка, которая суёт свой нос в любое, блять, дерьмо, но только не, сука, в своё. Поступи умно: отъебись от меня, пока тебе не въебал, на что я, поверь, способен, — отпустив её плечо, он отталкивает от себя русую, возвращаясь к раковине, где продолжает литься вода. Лиза, простояв всего секунды две, вдруг подбегает к нему и заставляет посмотреть в свои глаза, разворачивая к себе за предплечье. — А теперь ты слушай меня, — уверенно говорит она. — Если бы я не знала твою Милену, то, будь уверен, не стала бы даже дышать в твою сторону, потому что отношения чужих мне людей нахуй не сдались.       А теперь она разворачивается и без каких-либо проблем уходит в зал, откуда её уже зовёт Ермаков.       Даня только лишь жмурится, теперь уже задумываясь над тем, что могло произойти между Чижовой и Неред.

ххх

      Данила вздрагивает от того, что его вдруг начали толкать в плечо, тем самым заставляя покинуть вдруг накатившие сновидения. Он раскрывает глаза и оглядывается по сторонам, при этом чувствуя, как болит шея вместе со спиной из-за того, что тело во время сна находилось в сидячем и согнутом положении. Кашин выпрямляется, осознавая, что находится в обеденном зале, а рядом стоит взволнованная чем-то Милена. В самом зале никого, кроме них, нет. За окнами пасмурно, но нет людей, что говорит о позднем времени. — Блять, что? — пытается понять Данила, вставая на ноги и зевая. — С тобой всё хорошо? — Чижова заботливо убирает его волосы назад, смотря в заспанное выражение веснушчатого лица. — Как ты тут оказалась? — удивляется юноша, делая от неё шаг назад и тем самым избавляясь от девичьих пальцев в своих рыжих патлах. — Я шла мимо кафе. Смотрю в окна, а ты тут совсем один в зале и на столе лежишь. Я даже испугалась, мол, вдруг что-то случилось, а ты, оказывается, спал, — объясняет Милена, пряча руки за спину. — А, я присел отдохнуть... — он смотрит на ведро с водой, что было приготовлено для мытья полов. — И уснул. Пиздец, — смотрит на настенные часы, что показывают половину двенадцатого ночи. Хорошо, что пришла именно Милена, а никто-либо другой, кто мог бы пробраться в кабинет Ларина и обнаружить там сейф, не скрытый чем-либо. Скандала и увольнения Даня бы не избежал. — Что тебе осталось? — интересуется Чижова, оглядывая зал. — Так, жвачку из-под столиков я убрал, скатерти грязные — тоже... Нужно заполнить салфетницы и сахарницы, — вздыхает Кашин. — Протереть пыль на светильниках... Полы ещё, блять, мыть, — он уставился на ведро, думая, как не взвыть, ведь время уже почти полночь, а половина дела, по сути, не сделана. — Давай ты помоешь полы, а я... Сделаю всё остальное? — предлагает Милена, а затем ловит на себя удивлённый взгляд своего молодого человека, который от таких слов окончательно проснулся. — Что? Ты очень устал, а оставить тебя таким я не могу. — Ты сейчас серьёзно хочешь помочь мне с уборкой? — проговорил Данила. — Да, хочу. Покажи только где что, — кивает Чижова, улыбаясь и кивая в сторону служебного помещения, где её ждала тряпка для избавления от пыли.       Кашин хмыкает и не может поверить в то, что появление Милены, предлагающей помощь — не сон.