мы как актёры погорелого театра

      Кашин снова просыпается не по собственной воле, услышав стук по двери, опять же, сквозь сновидения, которые были настолько непонятны и оставившие большое количество вопросов, что покидать их просто не хотелось, дабы разобраться во всём на месте. А Даниле снилось то, как он стоял перед какой-то белой дверью с черной металлической ручкой и без каких-либо табличек, говорящих о том, что там находится. И у него в руках находилось пару листов, скреплённых в одном уголке степлером. Судя по расположению текста, который был каким-то мыльным, Даня держал тогда документ. Строчки и буквы до жути и даже некого раздражения, вызывающего дрожь в конечностях, невозможно было прочесть, и видна была только коротенькая полоска, находящаяся в самом низу последнего листа. При её обнаружении Кашин почувствовал меж пальцев ручку и, неосознанно доверяя документам, быстро расписался. Как только стержень с синей пастой оторвался от листа, всё исчезло — юноша остался ни с чем в руках.       Простояв неизвестное даже ему количество времени, Даня догадывается дёрнуть ручку и вошёл в проём открывшейся двери так, словно знал, что там находится.       Перед глазами открылась ослепительная белая студия, не имеющая каких-либо окон. Стены, выкрашенные в один и тот же цвет, сливались в одно белое пятно, режущее глаза. Несмотря на отсутствие каких-либо источников света, здесь было очень светло. Настолько, что началось создаваться ощущение, будто сами стены, потолок и пол светятся. Выделялось тут только несколько предметов: фотоаппарат на штативе, пара вспышек-моноблоков, стоящих по бокам, и высокий чёрный стул, расположенный перед объективом. Все они имели чёрные цвета. За стулом висело полотно, которое было тоже бело и сливалось со стеной. За ним находилось ещё несколько штук, но они все были однотонны и Даня не понимал смысла их нахождения в помещении, ведь, получалось, что они бесполезны.       Кашин со вхождением сюда начал тут же понимать, что фото-студия принадлежит не кому-либо, а именно ему.       Он обернулся на выход, словно почувствовав, что там кто-то находится, но с разворотом увидел ничего: дверь отсутствовала на своём прежнем месте, и находилась только лишь белая стена, режущая глаза. Вернув свою голову в прежнее положение, Данила едва ли не схватился за сердце, когда обнаружил на стуле свою сестру, смотрящую в объектив камеры с ни о чём говорящим выражением лица. На ней был простой лиф без лямок чёрного цвета и такие же трусы.       Не отрывая от Лизы взгляда, он медленно подошёл к ней и встал между камерой и стулом, смотря в родные и при этом не моргающие глаза, смотрящие будто сквозь него. А Дане было что спросить, но он при этом не мог издать каких-либо звуков. Кашин, помахав рукой перед глазами сестры, не получил какого-либо внимания. Он обошёл штатив и наклонился к камере, смотря на Лизу теперь уже через объектив. Та вдруг поменяла позу, закинув ногу на ногу и оперевшись одной рукой об край сидушки высоко стула, и улыбнулась. Она, оживившись, даже заморгала, болтая ногами, подобно ребёнку, не умеющему сидеть на месте. При этом в её глазах было некое волнение, перемешанное с заботой. Даня тут же выпрямился, отрываясь от фотоаппарата, и обнаружил Лизу в той же позе, что была до этого. Он снова посмотрел через объектив на сестру, которая снова будто ожила.       Она как-то умоляюще глянула на брата и слегка подвигала голыми худыми плечами, дабы избавиться от табуна мурашек. А ещё огляделась так, будто побоялась кого-то увидеть.       Лиза Кашина, кажется, единственная девушка, которую искренне любит Даня. Пусть раньше, когда они вместе жили в квартирке того маленького городка, она и раздражала, но даже в то время Данила чувствовал к ней любовь, которая возродилась скорее благодаря матери, втирающей, что между родственниками — между братьями и сёстрами тем более — должно быть тёплое чувство, которое нужно выражать в абсолютно любой момент. А Даня понял это с возрастом, говоря себе, что терпеть не может Лизу и те моменты, когда она играет на своём синтезаторе по минимум четыре часа в день. Да и начал он понимать, что любит старшую сестру только тогда, когда прошла всего неделя с её переезда в Питер, а ещё пришло первое письмо, где Лиза писала больше всего о том, что очень скучает.       Кашин нажал на кнопку и вместе со звуком вспышки-моноблоков у него потемнело в глазах да так сильно, что он едва избавился от всех этих чёрных пятен и возвратил к себе способность видеть.       Проморгавшись и при этом выпрямившись, он глянул на стул, где увидел не сестру, а ту самую Катю, работающую официанткой и имеющей двойной цвет крашенных волос. Она сидела в той же позе, что была у Лизы: прямая спина, не моргающие глаза и руки на коленках с чуть смуглой кожей. А ещё на ней был абсолютно тот же комплект белья, только вот её размера.       Данила снова посмотрел через объектив, но теперь на Екатерину, вдруг поменявшую позицию. Обе тонкие руки сложены под маленькой грудью. Большие карие глаза Кати были устремлены куда-то в сторону, а одна из ног поставлена на подставку, расположившуюся между ножками стула. Такое ощущение, что она чувствует себя очень не комфортно в данный момент. Может, чего-то стесняется или боится.       Катя — та, про которую Даня практически ничего не знает, но, всё-таки, в ходе короткой их встречи во «Вишнёвом саду» он сделал вывод, что она — человек закрытый и не способный идти на встречу первым, при этом предпочитающий поскорее уйти с поля зрения. Но внешность у неё запоминающаяся. Особенно большие карие глаза привлекли Данилу, который даже не против сделать пару фотографий, в центре которых будет эта официантка. А ещё на её плоском животике есть тёмные родинки, хаотично разбросанные по смуглой коже и цепляющие взгляд Данилы.       Катерина молчала и делала вид, что не замечает Даню. Он нажал на кнопку и снова ослеп на некоторое время с писком вспышек-моноблоков.       Исчезновение Кати его не удивило. А вот появление Турбины в точно такой же, если можно так сказать, одежде — очень даже. И Света тоже была будто не живая. Дабы не смотреть на такую подругу, Даня как можно быстрее наклонился к фотоаппарату, через который увидел не то, что он хотел: Турбина, закинув ноги на стул, обняла свои белые коленки и положила на них голову, из-за чего её щёчка показалась ещё более пухлой. Печальный взгляд её карих глаз был устремлён вниз, а голубые короткие волосы спутаны и как-то даже серы. Казалось, что ещё немного и она заплачет. А Кашин ожидал увидеть широкую белую улыбку и озорство в глазах.       Света, бывает, раздражает, но Даня всё равно чувствует к ней некую любовь, как близкому человеку, будто какой-то младшей сестре, за действия которой на нём лежит большая ответственность. Данила действительно ощущает себя так, словно является опекуном Турбины, давшим обещание оберегать её и быть некой семьёй.       Когда из глаз Светы по её пухлой белой щеке потекла солёная слеза, оставляющая тонкую влажную дорожку, Кашин тут же нажал на кнопку, делая фотографию и желая избавиться от голубоволосой подруги.       И снова образовалась перед глазами темнота, проглотившая плачущую Турбину.       Следующей моделью в чёрном белье оказалась Лера, снова чёрт её возьми, Мидлер, сидящая в той же позе. Но стоило Даниле посмотреть на её маленькую фигурку через объектив, как она тут же запустила пятерню в свои испорченные пепельные волосы и посмотрела прямо в камеру, улыбаясь своими маленькими губами с вишнёвого цвета помадой на них.       Как же его бесит эта Лера. Раздражающая девка, выводящая только лишь своим присуствием. Настолько глазастая, что взглядом своих серых глаз очень сильно раздражает, да так, что её ударить хочется, дабы веки посинели, покраснели и опухли, не позволяя при этом что-либо увидеть. А ещё в добавок бы плюнуть в её рожу, прямо в рот, чтоб поперхнулась чужими соплями, смешанными со слюной.       Совершенно непонятная Кашину особа. Но в том, что она тупа и глупа, Даня не сомневается. Да и кажется, что очень любит раздражать до такой степени, чтоб её посылали. И чем не дура?       Даня нажал на кнопку сразу же, как только увидел её, не желая разглядывать худое тело и чувствуя себя так, словно вот-вот блеванёт на белоснежный пол — Мидлер слишком бесит.       Спустя пару секунд кромешной темноты перед глазами, которая уже не так сильно пугала уже привыкшего Кашина, на стуле появилась Чижова, на которую Данила тут же посмотрел через объектив фотоаппарата, не желая смотреть на её безжизненное выражение лица. Она сидела, выгнув свою спину, закинув одну стройную ножку на другую и оперевшись обеими руками с аккуратными ноготочками на край сидения позади себя. В такой позе можно было увидеть, насколько шикарны формы блондики, смотрящей в объектив игриво и словно зовящей тогда к себе. Смотря в объектив, на Кашина, она отдавала взглядом всё своё тепло, а только лишь отводя взгляд, подрагивала всем телом, при этом хаотично бегая глазами по студии. Словно с появлением кого-либо убежит отсюда.       Кашин даже спустя всё то, что сделала ему Милена, не может сказать, что прям любит её. Максимум, что он к ней испытывает, так это симпатию, в чём даже не очень уверен. Чижова очень милая, как внешне, так и душевно, потому что она ходит за Данилой, пытаясь помочь и поддержать, и при этом очень красива. Скорее, даже идеальна, если опираться на общественные стандарты.       Но и она умудряется иногда раздражать Данилу своим желанием сюсюкаться, чмокаться да обниматься, что Кашин приветствует очень редко.       Бросив последний взгляд на тонкую талию, плавно переходящую в округлые бёдра, Даня делает снимок.       Теперь на стуле сидит Дарья Зарыковская. На ней то же простое чёрное бельё и очки, через которые Даша смотрит просто в никуда.       Зарыковская — приветливая и общительная девушка, при этом являющаяся близкой подругой Неред и наверняка знающая о Лизе многое, но при этом боящаяся рассказать то, что, по сути, можно узнать даже без её помощи. Даша наверняка разочаровалась в Кашине после их последнего разговора.       Даня наклонился к фотоаппарату и поразился тому, что увидел: на щеках чёрные следы от потёкшей туши, капилляры голубых глаз полопались и окрасили белки в красный. Рука с, почему-то, поломанными ноготками, закрывает её собственный рот, а сами глаза, с которых льются слёзы, уставлены на объектив и при этом словно просят о помощи.       Кашин, затаив дыхание, нажал на кнопку.       И снова темнота перед глазами, которая, если честно, не отпускала дольше предыдущих. Даня надавил на закрытые веки, а потом медленно их разлепил, приходя в ещё большее удивление, чем до этого, ведь вдруг белые стены, пол и потолок студии стали чёрным, как и все полотна, висящие за тем же стулом, на котором сидит Неред. На ней такое же бельё, но только белого цвета. И то, что надето на ней — единственное, что не имеет чёрный цвет. Освещение поменялось, дабы не падали какие-либо тени и фон казался однотонным.       Елизавета смотрит прямо в глаза Кашина и при этом её небольшая грудь поднимается, что говорит о том, что и без взора через объектив она, грубо говоря, жива. Данила оборачивается, думая, что разглядывают что-то за ним, но ничего, кроме темноты, не обнаруживает. Он снова смотрит на Лизу, смиренно сидящую на стуле и самостоятельно вернувшую зрительный контакт.       Елизавета Неред — самый бесячий режиссёр-постановщик на свете, раздражающий Кашина, даже не появляясь на глазах, но являясь темой разговора Кашина с кем-нибудь. Дерзкая девка, позволяющая себе многое и думающая, что ей ничего за это всё не будет, но Даня уверен, что исправит это, схватив ту за русые волосы и впечатав её прямой нос в какую-нибудь стенку, а лучше в пол, чтоб затем надавить ногой на затылок и окончательно расцарапать ей лицо. И будет очень хорошо, если об асфальт.       Кашин медленно опускается к фотоаппарату и смотрит через объектив, перестав дышать от увиденного. Совершенно голая Лиза сидит спиной к нему, обняв свои плечи и поджав ноги. Она часто дышит, словно бежала от кого-то или просто чего-то дико боится. Кашин оторвался от фотоаппарата и увидел Неред в прежнем положении, всё так же смотрящую прямо в глаза. Она вдруг сложила руки на груди и, нахмурив брови, раздражённо уставилась на Данилу, тут же вернувшегося к обзору через объектив, а там Лиза теперь уже дрожит, прижав голову к своим худым плечикам.       Кашин делает снимок и последнее, что он видит прежде чем пробудиться, высокий стул, стоящий перед белым полотном.       Итак, Даня проснулся из-за стуков в свою дверь.       Он, чувствуя не очень сильную боль в своей перевязанной руке, привстал на локтях, при этом находясь на животе и чувствуя какую-то тяжесть на своей спине. Одеяло у него точно не настолько тяжёлое. Кашин посмотрел на своё тело через плечо и обнаружил голубую макушку. Оказывается, Света, будучи спящей, взобралась на него и при этом свернулась в некий комочек, уткнувшийся носом в линию между лопаток своего рыжего друга, удивлённого сейчас скорее тому факту, что он чёрт знает как позволил Турбиной уснуть с ним.       Не желая кричать, дабы Светлана проснулась и слезла, Кашин просто перевернулся на бок, тем самым сбрасывая с себя тельце, которое чудом не упало с кровати. Перебравшись через до сих пор спящую Турбину, Данила оказался на полу, а потом уже посмотрел в телефон, где часы показали ровно полдень. — Ебука, блять, вставай, — зевает Кашин, думая, что с радостью бы ещё поспал, вот только нужно избавиться от того, кто стоит за дверью, а ещё прогнать Свету, тогда уж точно можно завалиться спать с надеждами на то, что подобная чертовщина ему точно не приснится.       Взглянув на голубоволосую и поняв, что она не собирается даже покидать свой сон, Кашин склонился над её лицом и внимательно посмотрел на дрожащие веки, скрывающие карие глаза. Он, набрав в прокуренные лёгкие как можно больше воздуха, выдохнул прямо в бледные губы Светы, при этом громко закашляв. Турбина тут же проснулась, сморщив лицо так, что Даня громко прыснул. Она, принимая сидячее положение, зажала ноздри двумя пальцами, зло уставившись на рыжего юношу. — Пиздец у тебя изо рта несёт, долбаёб! — жалуется девушка, пытаясь избавиться от вдруг появившегося перед носом неприятного запаха. — Доброе утро, Светик, — хмыкает юноша, выискивая в шкафу хоть какие-то штаны. Найдя единственные чистые спортивки, он натянул их на голые ноги, думая, что сон подождёт и нужно сходить в прачечную, находящуюся в подвале жилого корпуса, да постирать своё шмотьё. — Ты никогда не называл меня так, — замирает Турбина, удивлённо и с лёгкой улыбкой на своих покусанных устах смотря на Кашина. Глаза её немного красные. Наверняка из-за того, что ревела чёрт знает сколько, да и испытала сильный стресс, находясь за решёткой. — Я рофлю, дура, — закатывает глаза Данила, не видя необходимости сюсюкаться с ней сейчас, то есть тогда, когда у него нет чистой одежды, вкус обосранного унитаза — он не пробовал — во рту, а ещё недостаток сна и перевязанная рука. — Что с твоим лицом? — удивлённо прошептала Света, вставая с кровати. — А рука... — Я заебался говорить об этом каждому, — и снова Даня закатывает глаза, при этом закидывая в пакет всю одежду и бельё, что попадается на глаза. — Если интересно, то, не знаю, спроси у Лизы... — Неред, что ли? Вы подружились? — удивилась Света, при этом даже вздрогнув и с некой тревогой в красных глазах смотря на юношу. — Иди нахуй со своей Неред, — чуть ли не плюётся Кашин. — Я про свою сестру, идиотка...       Турбина медленно устремила свой взгляд в пол, посмотрев на свои ботинки, в которых спала, а тем временем снова раздался стук в дверь. — Блять, — буркнул Данила, приближаясь к выходу. Повернув торчащий в замочной скважине ключ, он открыл дверь и увидел на пороге Милену с чёрным пакетом в руках, в котором, судя по форме, лежат какие-то коробочки. — Привет! — заулыбалась она и, шагнув в комнату, потянулась к лицу Кашина за поцелуем, но вдруг он толкнул её в плечо, тем самым избегая контакт её губ со своим лицом — Из моего рта несёт, как хуй знает из чего, — аргументирует он свой неожиданный поступок, чувствуя на себе удивлённый взгляд Чижовой. — А в щёчку?.. — с надеждой смотрит на юношу, снова заулыбавшись. — Нет, отъебись, — закатывает глаза Кашин уже раз третий за это утро, а после движется к пакету с грязной одеждой, брошенному у шкафа. Милена, схватившись уже обеими руками за пакетные ручки, нервно перебираемые тонкими пальцами, тревожно посмотрела на чуть раздражённого Данилу, а после заметила низкую фигурку, стоящую ближе к спальному месту комнаты. Это оказалась девушка с измученным видом и короткими голубыми волосами с тёмными корнями, с интересом смотрящая на пришедшую Чижову. — А ты кто? — мягко интересуется Милена, чего не ожидала Света. Она бы так не разговаривала с той, кого увидела бы утром в комнате своего молодого человека. Турбина тут же думает о том, что эта та, о которой говорил на крыльце Кашин. — Света Турбина, — представляется неуверенно учащаяся на художественном факультете. — А, та самая Света, да? Это насчёт тебя Даня бегал в прокуратуру, — вспоминает Чижова, улыбаясь. — Рада, что он был прав в том, что ты здесь ни при чём... Ты же не сбежала, верно? — слегка хихикает, а затем вытягивает свою руку. — А я — Милена Чижова. Приятно познакомиться, Света. — Да... Мне, — вдруг Турбина прерывается, запнувшись. — Тоже, да, — она не сразу жмёт руку Чижовой, за чем с усмешкой наблюдает Даня, принюхивающийся к своим носкам. — Короче, Свет, давай завтра... — он задумывается, думая, правильно ли поступает, делая такое предложение. — Погуляем. После занятий, потому что мне нужно зайти в «Вишнёвый сад» и отдать Ларину справку. — У нас репетиция, — напоминает Света, ведь завтра действительно понедельник, когда придётся терпеть общество режиссёра-постановщика часа два так точно. — Бля... — зашипел Кашин. — После репетиции сразу, может? — Хорошо! Я тогда... — обрадовавшись, она взглянула на Чижову, медленно направляясь к выходу спиной вперёд и глядя на Даню так, словно ожидает от него ещё каких-то слов. — Пойду? — Да-да, — отмахивается Данила, а после провожает взглядом Турбину, покинувшую комнату и прикрывшую за собой дверь с довольно-таки поникшим видом, на чём не стал зацикливаться Даня, думающий, что она ещё не отошла от всей этой истории с трупом и посиделок за решёткой под наблюдением мужика со свиным рылом. Кашин переводит взгляд на Милену и выжидающе смотрит на неё, ожидая услышать причину её прихода сюда. — А я решила, что будет очень круто, если куплю суши и позавтракаю с тобой, — невинно произносит она, поднимая пакет, висящий на указательном пальце, и пряча вторую руку за спину. — Не особо люблю суши, — хмыкает Данила, замечая, что Милена даже как-то разочаровалась, взглянув на пакет и наверняка думая о том, куда их девать. — Но пожрать, в принципе, можно... Только закину грязный шмот в стиралку и помоюсь, ага? — Тебе помочь? — интересуется Чижова. — Отнести воняющие шмотки и почистить зубы? — поднимает он свои брови, усмехаясь. — Нет уж, спасибо... Можешь тут посидеть, в принципе. Меня полчаса максимум не будет, ага? — Хорошо, — кивает девушка, оборачиваясь к кровати. — Ну и отлично, — кивает он, а после покидает собственную спальню, оставляя Милену, с которой знаком всего-ничего, среди всех своих вещей, от которых зависит его дальнейшее существование, как, например, от фотоаппарата. Несмотря на всё это, он, почему-то, ей очень сильно доверяет, ведь, всё-таки, за это малое количество их довольно-таки близких отношений она лицезрела многое. Как говорится, прошли через огонь и воду вместе.       Шурша на весь коридор пакетом, Даня босиком шагает по полу, испачканному песком и разными следами благодаря обуви студентов, шагающих по осенним питерским дорожкам и практически не имеющих возможности сохранить свою обувку в идеальной чистоте. Кашин настигает лестничного пролёта, куда с подвала поднялись знакомые Даниле лица: Лейла, играющая Кабаниху, и Дарья Каплан, примеряющая роль любовницы героя Кашина. — О, привет, — улыбается последняя, тормозя, из-за чего останавливается и Лейла, собирающая длинные тёмные волосы в хвост. Два тех самых соседа Дани, только что пришедшие с улицы, глянули на девушку с лишним весом и громко усмехнулись, из-за чего сама Лейла нахмурилась, сверля взглядом двери мужского корпуса, за которыми они и скрылись. — Ага, здарова, — кивает Данила, повесив пакет на запястье и при этом засунув руки в карманы своих штанов. — А что со Светой? — интересуется Лейла, всё ещё поглядывая в сторону дверей, словно из-за них выйдут те два грубияна. — Все хорошо... У неё спросите, блять, — он, не желая вести с девушками какой-либо разговор, направился к лестнице, ведущей вниз, а после спустился к двери подвала, после чего вошёл туда. Давайте, каждый спросит про Свету?       Прачечную явно не обделили шикарным ремонтом, поскольку здесь голые бетонные стены и такой же пол. Единственное, что выглядит, если можно так сказать, шикарно, так это стиральные машины, выставленные в два ряда, у стен, расположенных напротив друг друга. Посреди помещения стоят несколько скамеек, явно предназначенных для того, чтобы на них можно было дождаться своей очереди или же когда машинка постирает всю твою одежду. У дальней стены от одного угла к другому вытянуты верёвки, на которых уже висит несколько мокрых тряпок. В комнате нет чего-либо, чем можно было бы выгладить всю стирку, потому что в каждой жилой комнате обоих корпусов есть находится дешёвая гладильная доска с нормально работающим утюгом. Здесь вообще нет кого-либо, да и работает лишь несколько стиральных машинок.       Кашин подходит к одной из них и, открыв дверь барабана, закидывает абсолютно всё, кроме белых носков, которые таковыми-то не назовёшь из-за всех тех пятен, что скоплены, в основном, в пятках и пальцах ног.       Закинув чуть-чуть стирального порошка в кучу одежды, Кашин посмотрел на распечатанную кем-то инструкцию, вывешенную в нескольких экземплярах в разных стенах прачечной, с помощью которой запустил стирку, а после заметил, что рядом кто-то появился, поставив болотного цветного таз на машинку, цепляющий взгляд своим содержимым: яркие и цветные тряпки горой торчат из таза. Данила, которому даже стало интересно у кого такой богатый гардероб, глянул на того, кто принёс таз, и удивлённо поднял свои светлые брови, увидев не какую-то девочку с большим количеством макияжа на лице, а Руслана Тушенцова, с которым приходится играть в одном явлении. Сразу вспоминается, как он отлично играл свою роль, явно имея актёрские способности.       Даня снова перевёл усмехающийся взгляд на кучу грязной одежды, что тут же заметил Руслан. Продолжая держать невозмутимое выражение лица, он взял эту всю одежду, прихватив практически всё, и прижал её к груди, присаживаясь на карточки, после чего всё закинул в стиральную машинку, куда полетело ещё пару женских трусиков и коротких юбок-шорт. И ещё какой-то небольшой бюстгальтер с кошачьими мультяшными мордочками, игриво подмигивающими всем, кто на них хоть взглянет. Обладательница этого белья явно не ходит с шикарной грудью.       Как бы ей ещё восемнадцать было... — Привет? — Руслан сейчас явно пытается отвлечь Даню от ненужных никому на данный момент мыслей. — Твоё бельишко с коротенькими юбочками-тире-шортиками? — сощурился Данила, тоже приседая и смотря в барабан, из-за чего Тушенцов закатил глаза, закидывая чуть-чуть стирального порошка и захлопывая кругообразную дверцу с толстым прозрачным стеклом, через которое всё равно видна и различима женская — скорее девичья — одежда. — Подруги, — без какого-либо желания отвечает Руслан, выпрямляясь вместе с Даней и ловя на себе чего-то ожидающий взгляд. Тушенцов закатывает карие глаза к голому потолку, говоря: — Я не долбаёб, надевающий женские анимешные трусики с лифами и дрочащий в них, ага? — Друга твоего? — пускает ту шутку Даня, с которой сам же чуть ли не посыпался, едва не захохотав на всю прачечную. — Было бы забавно, но нет, братан, — видно, что смуглый юноша даже немного расслабился и слегка улыбнулся, оперевшись на заработавшую стиральную машинку рукой с висящей на ней какой-то тёмной фенечкой, что Данила, кстати, тоже не любит. Переплетённые ленточки цеплять, как браслеты, на руку — та ещё бесполезная фигня. — Подруга? — пытается уточнить Кашин, гадая, что именно подразумевает Руслан: дружеские или романтические отношения. — Подруга в том смысле, что я её не ебу. Скорее она меня. И больше всего мой мозг, — как-то печально хмыкает Тушенцов. — Не хочу об этом, ага? — Ну, акей, — Даня тут же отбрасывает вопросы, которые хотел бы задать Руслану касательно его подружки, наверняка держащей его в некой френдзоне. А, может, просто динамящей и пользующейся чувствами Тушенцова. Приходит вдобавок мысль о том, что Руслана просто держат на коротком поводке и используют в качестве собачки, выполняющей любой приказ. Он же сейчас принёс только лишь девчачий шмот, да и ещё такую гору, которой даже у Дани не набралось. — Что там с этой... Светой? — вдруг интересуется Руслан. — Бля, долго рассказывать... — взвыл Кашин, запуская руку в спутанные рыжие волосы, которые до этого были всё время спутанные, потому что Даня после сна ничего с ними не делал. — Без подробностей скажу: Света никого не грохала и просто слишком много лишнего трогала, как истинная тупая девка, — он отводит взгляд в сторону, задумавшись над тем, что спрашивают о Свете у него все, кто хоть что-то знает о ситуации с задержанием и является её свидетелем, но только не режиссёр-постановщик, который должен переживать в первую очередь, ведь Турбина играет в её постановке. — Я уж подумал, что хоть что-то интересное случится, а она даже не при чём, — хмыкает Тушенцов. — Но ладно, она, вроде как, хорошая... Ну, как актриса точно. Все до сих пор на ушах... — Да-а, меня минут так пять назад спрашивали уже, — отмахивается Данила. — Спрашивайте у неё, бля, серьёзно. — Ясно, переводим тему, — понимающе кивает Руслан. И тема действительно переводится. Разговоры даже привели к тому, что Тушенцов, послушав историю Дани о его руке и о том, что ему посоветовал не делать второй травматолог, Руслан порекомендовал накупить побольше жидкости для вейпа. — Я давно не парил, но, бля, братан, ты реально думаешь, что это поможет избавиться от того, чтобы закурить? — Кашин посмотрел на Руслана, как на наивного дурачка, откровенно посмеиваясь. — А нужно прям подсаживаться, а не так, по чуть-чуть, — пожимает плечом Тушенцов. — Жижки нынче не дешёвые, — вздыхает Кашин, замечая, что машинка давно перешла на режим отжима. — А мне, бля, до сих пор на жрачку едва хватает, — тут же задумался о том, когда в последний раз покупал себе еду. А нормально ел когда? Разве что то, что давала перекусить сестра, да и в кафе с Миленой. После всего этого вообще не до еды было как-то. Зато сейчас в комнате сидит Чижова с большим количеством роллов в коробках и с палочками, с которыми Кашин никогда не мог нормально справиться и есть с их помощью. — У меня дохуя... Могу отдать. А оплатишь потом как-нибудь, — предлагает Руслан. — Ахуенно! — тут же хватается за предложение Даня, уже вытаскивая влажную одежду, пахнущую стиральным порошком. — Когда? — Давай завтра на репетиции принесу? А то дела у меня ещё сегодня есть, — кивает Тушенцов, при этом, судя по выражению его лица, не жалея о предложении, данном малознакомому Даниле Кашину. — Хорошо, — наскоро развесив по верёвкам свой шмот, Даня покидает прачечную, прощаясь рукопожатием с Русланом, все ещё караулящим стиральную машинку, которая наверняка будет долго стирать в себе всё то, что принёс Тушенцов.       Кашин, поднявшись босиком по прохладным ступенькам, тут же перешёл в мужской корпус, в этот раз никого на лестнице не встретив, что очень даже радует, потому что надоело уже с кем-то контактировать, а отвечать на вопросы, касающиеся Светы, тем более.       Данила, достигнув своей комнаты, открывает дверь и застаёт Милену, стоящую у кровати и внимательно разглядывающую фотографии на стене. Услышав посторонние звуки, она тут же развернулась к Кашину, как-то испуганно на него посмотрев. Даня, молча бросив на неё взгляд, посмотрел на стену, снимки на которой отражают лучи солнца, проходящие сквозь двойное стекло окна, не скрытого болотного цвета шторой, отодвинутой в сторону. Кажется, благодаря Турбиной, любящей встречать утро именно в солнечном свете, что не любит делать Данила, предпочитая скрывать окно за шторой, за которую он заглядывает в случае необходимости взять что-то с подоконника, где размещены не особо важные вещи.       Даня подходит к Милене и становится рядом с ней, продолжая смотреть на снимки, к которым снова обратила своё внимание Чижова. — А какой тебе нравится больше? — интересуется Данила, складывая руки за спину, когда свои блондинка спрятала за спину. Может, она хоть посоветует, какую фотографию оцифровать и отправить на выставку? — Ой, — произносит Чижова, явно не ожидая такого вопроса. Её светлые глаза забегали по стене, возвращаясь от первого снимка к третьему, а от того к седьмому. — Сложно сказать, честно, — сказала так, словно признаёт свою вину. — Мне нравятся все. Что-то в каждой фотке, висящей здесь, есть своё, уникальное... — Поэтому они здесь вывешены, — вздохнул Данила. — Ну че, давай, пожрём? — хлопнул он в ладоши, нарушая умиротворённую атмосферу громким хлопком, из-за чего Милена даже вздрогнула, не ожидав резких звуков. Опомнившись, она усаживается на единственный в комнате стул, находящийся у рабочего места, а после достаёт из пакета пару чёрных упаковок в прозрачной пищевой плёнке, сохраняющей суши, и ставит их на свободную часть стола. Пока Чижова расправлялась с плёнкой, Данила по-удобней уселся на кровать, стоящую практически впритык к столу, приняв сидячее положение и подложив под спину подушку. В этот момент он посмотрел на свою руку, которая действительно болит в несколько раз ощутимее и слабее по сравнению с теми днями.       Кашин получает от Милены один из одноразовых контейнеров и пару палочек. После жалких попыток управиться с этими палками, в ходе которых посмеивалась Чижова, давно приступившая к трапезе, Данила отбросил их на кровать и бесцеремонно взял один из роллов двумя пальцами и, обмакнув тот в острый густой соус зелёного цвета, закинул в рот, тут же начав пережёвывать. Внезапно как для Милены, так и для себя, он закашлял. Да так, что у него всё лицо покраснело. — Сука... — сквозь кашель едва ли не хнычет он, закатывая глаза к потолку, дабы не потекли слёзы. — С ебаным соусом переборщил, ебал его в рот, блять! — под конец кашляет в кулак здоровой руки, зажмурившись. — Осторожней нужно быть, — даёт очевидный совет Милена, залезая в карман своих чёрных джинс. Достав носовой платок с цветочным узором, она протянула тонкую квадратнообразную ткань юноше, намереваясь самостоятельно вытереть его глаза, но у неё вдруг тут же выхватили платочек. Кашин утёр слёзы, а после отбросил платок на подушку под внимательный взгляд Чижовой. — Кстати... — произносит она, легко взяв палочками один ролл, пока в то время Даня закинул в себе в рот ещё один, вообще не коснувшись соуса. — Почему ты спросил у меня про снимки? — Дело в том, что мне, — пережёвывает Кашин. — На выставку нужно один отдать, а я определиться не могу какой... Тема вообще не важна. — Ну так... Сделай новый, — пожимает плечом Чижова. — Я уже слышал такое, — закатывает Даня глаза, а потом отворачивается к открытому окну, показывая, что продолжать тему разговора ему вообще не хочется, да и разговаривать сейчас, собственно, тоже.       Трапеза продолжилась и закончилась в неловкой для Милены в тишине.

ххх

— Кашин, подойди-ка ко мне, — зовёт Данила Владимирович сразу же, как только прозвенел звонок с урока. Даня вздыхает, уже имея представления насчёт того, какие темы разговора будут раскрываться учителем, но бежать будет совершенно глупо да и, может, он даст дельный совет касаемо выставки в Государственном Эрмитаже.       Кашин закидывает в свой портфель тетрадь с конспектами и застёгивает молнию, при этом глядя на открытую дверь, из-за косяка которой скромно выглянула Света и выжидающе уставилась на друга, явно едва сдерживаясь от того, чтобы не побежать в актовый зал академии имени Малевича самой. Она непонимающе нахмурила свои едва заметные брови — о макияже ввиду своего морального состояния не позаботилась — в тот момент, когда Даня показал жестом, что не может подойти к ней сейчас, а после кивнул в сторону рыжего преподавателя, глядящего в свой телефон и ведущего на данный момент с кем-то переписку, где активно обмениваются текстовыми сообщениями, в ходе чего он даже хмурится и хрустит пальцами свободной руки.       Закинув за спину застёгнутый портфель и прихватив со стола вейп с остатками жидкости, найденной в одном из ящиков рабочего места своей комнаты, Кашин подошёл к преподавателю и вопросительно посмотрел на него. — Ну-с, есть уже фотографии-кандидаты, у которых имеется шанс отправиться на выставку в Зимний дворец? — откладывает свой телефон Данила Владимирович, тут же улыбнувшись. Да так, будто и не натянуто, словно и не хмурился пару мгновениями ранее. — Ну-у, — нервно хмыкает Кашин, отводя взгляд в сторону ноутбука с выключенным экраном. — Если я скажу, что нет никаких кандидатов, то Вы мне ёбните? — с усмешкой смотрит на учителя. — Конечно же нет... К тому же, до Нового года дожить ещё нужно, — подмечает Поперечный. — Фотографируй как можно чаще. Среди новых снимков тебе попадётся нужный. Как только его увидишь, то сразу поймёшь, — он переводит взгляд на окно, за которым на небе снова висят облака с жёлтыми брюхами. Из-за слабого ветра они едва ли плывут по небу, но умудряются ещё и полностью скрыть академию от прямых лучиков солнца. — И вообще, не нужно смотреть на фото и рассуждать о том, подойдёт оно или нет. Так же пытаться втереть себе, что оно — то, что тебе нужно и что обязательно должно отправиться в Государственный Эрмитаж. Ведь всё это означает, что у тебя большие сомнения, которые вообще не должны у тебя быть, понимаешь, Кашин? — внимательно смотрит в глаза замолчавшего ученика, выражение лица которого говорит о задумчивости над услышанным. — Вот при первом взгляде на снимок ты должен едва ли не вскрикнуть: «Это — оно, то самое!». — Я вас понял, — кивнул Даня, поправляя лямку рюкзака на плече и замечая, что Света, не пытаясь скрыться, уже стоит на пороге кабинета и внимательно их слушает. — Насчёт фотографирования... — тянет преподаватель факультета фотографии. — Мне нужна твоя помощь. — В чём она будет заключаться? — поднимает брови Данила. — В услугах фотографа... — неуверенно произносит мужчина, нервно поправляя галстук-селёдку, только в этот раз уже болотного цвета. — Свадебного. Естественно, — поднимает указательный палец он, тут же добавляя: — Я хорошо тебе заплачу. В зависимости от такого, насколько качественно будут сняты и обработаны снимки... Обрабатывать, кстати, нужно будет не всё. Некоторую часть, — с некой надеждой в несимметрично расположенных глазах смотрит на Кашина, уставившегося в настенные часы и думающего над неожиданным предложением. — Я не хотел заниматься тем, кто будет бегать на всяких праздниках да корпоративах и фоткать поплывшие пьяные ёбла, — проговаривает себе под нос Даня. — Но мне жрать-то надо, в конце концов, — пожимает плечом. — А когда, кстати? — Дату я скажу тебе позже, потому что я с невестой своей ещё с ЗАГСом не разобрался, — кивает Поперечный, оживившись и думая, что отказ он пока что не получил. — Не раньше шестого ноября точно.       А Кашин снова задумывается. А ведь свадебным фотографам хорошо платят. Особенно тем, кто занимается обработкой фотографий в программе фотошопа. — Но почему я-то? Вон, у Вас же целый класс будущих профессиональных фотографов, — закатывает глаза Данила. — Ага, из целого класса только ты отлично обрабатываешь фотографии, в центре которых люди, — вздохнул Данила Владимирович. — Ну, так что? Ответ мне нужен сейчас, чтобы мы уже могли понять: запариваться ли дальше с поиском фотографа или нет. — Хорошо, — кивает Даня, после чего жмёт руку преподавателя, являющегося обрадованным таким исходом событий инициатором рукопожатия. — Очень рад, что ты согласился. Поговорим насчёт этого чуть позже, ага? — Да, конечно, — кидает Данила, направляясь к выходу. — До свидания, — не дожидаясь ответного прощания, он хватает стоящую на проходе Свету за тонкое белое запястье и утягивает ту в коридор, хлопая дверью кабинета. — Это так круто! — тут же говорит улыбающаяся Светлана, обняв руку своего высокого друга, тем самым ведя в сторону аулы его, тут же выдыхающего вкусный пар из вейпа и при этом оглядывающегося по сторонам, ибо может выскочить из любой щели — даже из-под юбки девки — Гертруда и тут же напасть с вопросами, мол, почему куришь в помещении да и вообще на территории академии. А ей трудно будет объяснить уже чёрт знает какой раз, что вейп и сигарета — совершенно разные вещи. — Наверное, — пожимает плечами Данила, вместе с тем выдыхая очередную порцию приятно пахнущего пара, который с наслаждением вдыхает Турбина. — Наверное? — поднимает она брови. — Ну, типа... Не люблю я эту херню. Свадебный фотограф даже рюмку в себя не закинет и тарталетку не спиздит. Потому что это "воровство" если запечатлит не он, то кто-нибудь из гостей... Я слышал историю такую, базарю, — кладёт руку, держащую вейп, на сердце, глядя в глаза Светы, где видит, мол, так я тебе и поверила, ага. — Ну, это какой-никакой плюс к твоим рекомендациям, — тут же подметила Света, поднимая указательный палец свободной руки к потолку. — Мне вот такие рекомендации нахуй не сдались, — закатывает глаза Данила, а тем временем они начали подниматься по лестнице. — Зато плюс денюшка на жрачку, чтоб пузико больше стало, — хихикает Света, дотягиваясь свободной рукой до живота друга и хлопая по нему. — В этом ты права, — хмыкает Кашин, избавляясь от объятий на своей руке и открывая перед подругой дверь в аулу, не имея желания входить туда первым. Когда Света вошла в актовый зал, Даня прошёл следом.       И опять тут собраны абсолютно все. Даже те, кто опять просидит без какого-либо дела в креслах и тупо посмотрит, как репетируют другие и при этом терпят комментарии постановщика-режиссёра. Так же в смартфон не позалипаешь, дабы скрасить времяпровождение, ибо его тут же отберут, да и наверняка влепят в затылок на эмоциях. Интересно, когда Неред уже кто-то вмажет за такое отношение к себе? Или все думают, что всё вполне справедливо? Ну и терпилы. — Вы опоздали, — Лиза, стоящая у подножья сцены, говорит это с таким выражением лица, словно ей надоело возмущаться по этому поводу. — Прости, разговаривали с преподавателем, — тут же спешит оправдаться Турбина, пряча руки за спину и перебирая пальцами. — Пришли как можно раньше. — Хорошо, — вдруг смягчилась Елизавета. — Так можно было? — тихо буркнул Данила, поражаясь тому, как легко избавиться от раздражения режиссёра-постановщика. — Так, ладно, ждём Тушенцова и отыгрываем всё первое явление от начала и до конца разговора Катерины с Варварой. Сейчас повторяйте слова. Остальные, просто не мешайте, — она отходит к Совергону, который стоит с листами в руках и явно хочет обсудить что-то важное. Он задаёт вопрос, заметно волнуясь и наверняка побаиваясь гнева Неред, который может проснуться в абсолютно в любой момент, но Лиза лишь понимающе кивает, а после спокойно отвечает, то тыкая в лист, то вырисовывая какие-то большие фигуры в воздухе, при этом указывая в сторону сцены. Наверняка обсуждают декорации, которыми занимаются Цыркунов с Корниловым.       По-хорошему бы Рэнделлу обсуждать что-то насчёт декораций с Неред, ведь именно он отвечает за них, а Миша выступает лишь в качестве правой руки и помощника, но, кажется, это абсолютно невозможно, учитывая то, как кидается на Даниила Лиза, как только он говорит ей хоть одно слово. — Чёрт, простите, были очень важные дела, — забегает в аулу Тушенцов, пришедший всего через минуту, как пришли Света и Даня. — Всё. Те, кто участвует в первом действии и... Ты, — Лиза тыкает на Кашина. — С Русланом за кулисы. Ждите своего выхода. Сами сориентируетесь, думаю. Тушенцов, если что, то подтолкнёшь его или дашь другой сигнал. — Сам, блять, разберусь, когда выходить, не настолько тупой, — едва ли не плюётся в её сторону Кашин, на что Неред выдыхает сквозь зубы и что-то бурчит себе под нос.       Встав с Русланом за плотными шторами, Кашин начал наблюдать за тремя парнями на сцене. Роль скамьи играют три стула, поставленные впритык друг к другу для того, чтобы актёры уже могли взаимодействовать в мебелью и предметами, указанными в сценарии, пусть и даже с их дешёвыми пародиями. Такие же три стула стоят рядом, находясь при этом полубоком к залу. — «Среди долины ровныя, на гладкой высоте...» — и снова пропел один из юношей, усевшись на стул и поглядывая в сторону стены, находящейся на фоне сцены, где, как понимает Даня, потом поставят декорацию с рекой, на которую в данный момент должен смотреть Кулигин. — Спиной к залу не поворачиваемся! — вдруг закричала Лиза, что тут же исправил актёр, сев полубоком. — «Среди долины ровныя, на гладкой высоте...», — повторяет он, перед этим вздохнув. — Ну что за вздохи? Блять, мы хоть раз с первого раза это явление нормально отыграем? — слышатся из зала возмущения режиссёра-постановщика. — Заново! — «Среди долины ровныя, на гладкой высоте...» — Даня! Дань, эй! — прошептали за спиной, пробравшись с другого конца полотна и при этом умудрившись не попасть на глаза Неред. В кой-то веки.       Оказалось, что это Даша Зарыковская, держащая в руках тот самый блокнот, над которым она сидела на прошлой репетиции, пытаясь сосчитать все цены на ткань и понять, сколько на это уйдёт денег. — Что? — интересуется Кашин, подходя к ней и оборачиваясь на пару секунд в сторону сцены, где ведётся разговор между тремя героями. — Как тебе? — интересуется она, показывая одну из раскрытых страниц, где изображён Кашин в каком-то костюме. Даня даже мог бы сказать, что именно так одевался бы Борис. — Ахуенно... Пиздато рисуешь, — замечает он, сразу узнавая в изображённом юноше себя. У того руки выставлены в стороны, так ещё рядом нарисована его копия, только в этот раз поставленная в профиль. Вокруг написаны какие-то цифры и заметки, касаемые костюма. — Спасибо. Будет ещё пару образов, — говорит Даша, улыбаясь. — Скоро начну шить. Сначала вы, как главные герои, а потом к остальным... — Ой, только моими костюмами занимайся в последнюю очередь, — усмехается Кашин, отмахиваясь. Даша непонимающе посмотрела на приятеля сквозь линзы своих очков. — Почему? — А я съебу отсюда, — пожимает он плечами. — И, чую, скоро. — Съебёшь? — усмехается Руслан, услышавший слова Данилы. — Братан, да ты пиздец наивный... — В смысле? — нахмурился Даня. — С тебя сняты мерки, закуплена ткань, а ещё за спиной первая репетиция, до начала которой можно было отказаться от участия в постановке, — вздыхает Зарыковская, медленно закрывая свой блокнот. — Твой шанс на уход упущен...       Внезапно Даня, столкнувший с пусти Руслана, выбежал на сцену, ловя на себе удивлённый взгляды присутствующих. Он встал на самый край, у которого стоит нахмуренная и возмущённая непонятным поступком рыжего юноши Лиза. — В смысле я не могу съебать из твоего блядского театрального кружка? — закричал Кашин на всю аулу, при этом пугающе склоняясь над Неред.       Она тут же понимает, о чём говорит Данила, и вдруг начинает смеяться: — Раньше нужно было думать, долбаёб ты конченный.       Даня замирает, удивлённо уставившись на смеющегося режиссёра-постановщика.       Кажется, придётся ломать себе ногу, да так, чтоб она заживала до конца зимы, и Даню самого выпнули отсюда.