мы как актёры погорелого театра

      Дверь «Вишнёвого сада» открывается благодаря несильному удару руки Кашина по ней. Тот проходит в кафе и оглядывается по сторонам, дабы уловить то, что, возможно, появилось здесь за время его больничного. Но единственное, что поменялось в кафе, так это то, что появились гирлянды на окнах, которые действительно, как говорил Ларин, не вписываются здесь, хотя Дане раньше казалось, что маленькие лампочки будут хорошо смотреться, что в шикарном в ресторане, что в общажной квартирке, в которой не делали ремонт двадцать лет.       Появление гирлянды говорит о том, что либо Дмитрий Александрович сдался под напором Соболева, либо директор сети кафе по-тихому развесил цепочки жёлтых огоньков на окнах. Второй вариант кажется каким-то нереальным, ведь Ларин постоянно на своём месте. — Выглядишь так, будто у тебя не было дырки в руке, а на лице — синяка, — с такими словами Ермаков приветствует Данилу, подошедшего сейчас к барной стойке и пожавшего его руку. — Как отдохнул? — Я только выспался, — пожимает плечами Даня, а после оглядывает зал снова, замечая, как первая смена выполняет последние свои заказы на сегодня. Катя прошмыгнула мимо, прихватив с барной стойки две кружечки с ароматным кофе. Она, направляясь к столику, переглянулась с Кашиным, который является инициатором встречи глаз. Официантка отвернулась, нервно почесав шею худой рукой в белой перчатке, не держащей поднос. — Для меня выспаться — настоящий отдых, — вздыхает Данил, протирая влажной белой тряпкой своё и без того чистое рабочее место. — Так говоришь, будто не высыпался ни разу, — хмыкает Кашин, вглядываясь в мешки под глазами баристы. — Так и есть, — тоже хмыкает Ермаков. — А сколько ты здесь работаешь? — интересуется Кашин. — Ну, этот «Вишнёвый сад» открылся шесть лет назад… С самого открытия кафе я тут, — ненадолго задумавшись, отвечает Данил. А рыжий юноша издаёт какой-то не подающийся описанию звук удивления. — Нихуя себе… Я бы не выдержал работать здесь шесть, блять, лет, — он теперь смотрит на баристу так, словно гордиться им и его выдержкой. — И что, ни разу не высыпался? — Ага. Отпуска у меня никогда не было, а выходных вообще нет, — пожимает плечами Данил. — Ни одного отпуска за шесть лет? Ебать, Дань, — Кашин даже сокращает его имя впервые за всё время общения. — Ну ты и чёрт, пиздец.       Ермаков же ничего не отвечает, продолжая протирать барную стойку тряпкой и опуская при этом взгляд. — Кто вместо меня на смене был, кстати? — решает перевести тему Даня, посмотрев на часы, которые показывают, что до начала смены осталось пятнадцать минут. Данила любит приходить минуту в минуту назначенного времени, но сегодня решил прийти раньше, дабы поболтать с баристой да узнать, как тот относится к Елизавете Кашиной на самом деле. Даня чувствует, что просто обязан знать, влюблён ли Ермаков в его старшую сестру или нет. — Так, — Данил поднимает свои глаза к потолку, замерев и что-то вспоминая. — В первый день Лиза работала вообще одна. Но только лишь три часа с начала смены. Потом вдруг пришла Катя, — в этот момент Кашин, продолжая слушать, оборачивается в сторону Екатерины, которая молча записывает то, что говорит ей посетитель «Вишнёвого сада». Блокнотик в её руках состоит из нескольких листочков, потому что остальные вырваны. — И заняла твоё место. Она попросилась у Ларина, дабы получить дополнительную денежку… — Ей что, не хватает на жизнь? — поднимает брови Данила, продолжая наблюдать за официанткой. — Да чёрт знает. Она ничего не рассказывает о своей личной жизни, — пожимает плечом Ермаков. — Так, о своих повседневных делах и о том, что происходит в кафе.       Данила ничего не отвечает, продолжает наблюдать с Катей, всё ещё принимающей заказ. Она, кивнув и забрав меню, разворачивается и тут же устремляет взгляд на Кашина. Поняв, кто её всё это время разглядывал, официантка опускает взгляд, слегка улыбнувшись, а затем движется в сторону барной стойки. Положив на стопку тонких больших книжек меню, что было отдано посетителями, продиктовавшими заказ, она бежит на кухню, по пути вырывая листок из блокнота. Когда девушка с розовыми и иссиня-чёрными прядями на голове скрывается за дверью, за спиной Дани слышится голос. — Ну и че тут сидишь?       Он разворачивается к Лизе, лопатками упёршись в барную стойку и положив локти на её поверхность. — Мы должны выйти готовыми в зал ещё до того, как пойдут переодеваться Катя с Максом, — Неред направляется в сторону служебного помещения. Даня, взглянув на часы и поняв, что действительно пора уже надеть униформу, следует за режиссёром-постановщиком.       На последних репетициях Лиза, можно сказать, делала вид, что Кашина не существует. Потому что все эти часы репетировалось второе действие, где герой Данилы не фигурировал, поэтому он сидел подальше от всех, разместившись на пятом ряду и закинув ноги на спинку одного из сидений четвёртого. Несмотря на это, Даня не пользовался телефоном, как того требует Неред, а наблюдал за репетированием того или иного явления. В то время, когда на сцене не нужна была "Варвара", на пятый ряд поднималась Турбина и, усевшись рядом, клала голову на сильное плечо друга.       Но сейчас не об этом.       Даня проходит в служебное помещение и направляется к своему шкафчику, слыша, как Неред уже размещает пиджак на вешалке, аккуратно укладывая его на скамью. Данила открывает дверцу и вытаскивает оттуда чистую и выглаженную рубашку, которую бросает на скамью, где та встречается с пиджаком Елизаветы, избавляющейся от футболки, что оставляет после себя на женском теле белый бюстгальтер. Даня, уже знающий, что происходит за его спиной, ведь шкафчик Лизы находится напротив его, спокойно снимает с себя ветровку, а после и футболку, не имея желания разглядывать тело бесячей Неред. Но развернуться, дабы взять нужную вещь, надо.       Он оборачивается и берётся за брошенную на скамью рубашку, как вдруг соприкасается с худой кистью с ногтями, обрезанными до самой кожи подушечек. Данила машинально поднимает глаза и встречается взглядом с Лизой, что, как и он, держит совершенно спокойное выражение лица, ни капли не смущаясь, пусть даже он в одних кроссовках и спортивках, а она в рубашке, застёгнутой только лишь до пупка. И при этом на ней ничего, кроме белья и рубахи нет.       Закатив глаза, Кашин берёт рубашку и поворачивается к Неред спиной, тут же начав надевать униформу с мыслями о том, что слишком много совпадений за последние пятнадцать минут.       Даня, долго провозившись с пуговицами, начинает снимать штаны и в этот момент слышит, как хлопает дверь — Лиза Неред оделась первой и вышла, собственно, быстрее.

ххх

      Выходя из кухни, Данила молча оглядывает зал и выдыхает с осознанием того, что новых посетителей за то время, пока он отдавал Ирине кучку грязной посуды, не появилось, так что можно немного отдохнуть и посидеть, дабы ноги перестали гудеть из-за частой беготни, ибо одному столику приспичивало заказывать что-то каждые десять минут.       А ещё Даня замечает кое-что: на бейджике исправили ошибку его имени и отнюдь не тем способом, которым воспользовалась Чижова, нарисовавшая недостающую букву маркером.       Кашин усаживается на высокий барный стул и ловит взгляд баристы, наливающего кофе. Даня зажмуривается, когда его пустой живот снова издает урчащие звуки, поскольку Данила ел только утром, закинув в рот ржаной хлебец и запив минеральной водой. Бутылка минералки и открытая пачка хлебцев — единственное из съедобного, что находилось в комнате, а бежать в кафетерий не было желания, хотя там можно сытно поесть за не очень большое количество денег. — Да ты голоден… Ничего не таскаешь с собой пожрать? — поднимает брови Данил, ставя на поднос вторую кружку кофе. — Нет. А можно? — тоже поднимает брови Кашин. — Ну, Лиза, пока нет новых посетителей, ест яблоко, которое приносит с собой. Иногда заказывает у меня кофе… — Ясно, — прерывает его Данила, повернувшись к барной стойке спиной. В этот момент подходит Неред. Она, прихватив поднос с двумя кружками кофе, направляется к столику. Даня провожает её взглядом, выражающим своё желание, чтобы Лиза хотя бы споткнулась на ровном поле и шлёпнулась на живот. — Дань, может, кофе? — предлагает Ермаков. Кашин, повернувшись к нему всем телом, удивлённо смотрит на баристу, после чего хмыкнул: — У меня денег нет, — пожимает плечами. — За мой счё… — Нет, не надо, — отмахивается Даня. — Не люблю я вот это: «За мой счёт». Вечно подозрения всякие вызывает у меня. — Ну, как хочешь… — кивает Данил, после чего обводит взглядом своё рабочее место с некой, как разглядел Кашин, теплотой в глазах. Даня тут же вспоминает, что сестра при каждой встрече смотрит на него точно так же.       Кстати, о Лизе. — Что ты чувствуешь к моей сестре? — в лоб спрашивает Данила, решая не ходить вокруг и задать вопрос напрямую. Ермаков поднимает свои тёмные брови и встречается с Кашиным взглядом. Тот, видно, настроен серьёзно, раз уж нахмурил свои светлые брови и не собирается прерывать зрительный контакт, дабы сразу узнать, врёт ли бариста или нет. — Ну, то же, что и раньше: симпатию, — вдруг признаётся Данил. — Только не знаю, перерастёт ли моё чувство во что-то большее. — Ты помнишь ваш поцелуй? — интересуется Даня. — Помню. До сих пор, — вздыхает Ермаков. — А ты не такое уж и мудло. Вот, о сестре заботишься, как понимаю, — неожиданно для Кашина говорит он. — Ты, бля, стрелки не переводи, — ударяет кулаком по барной стойке Данила. — Я сказала: «Руки убрал!» Что непонятного? — вдруг слышится знакомый яростный крик. Даня тут же оборачивается на возгласы Неред и видит довольно-таки занимательную картину: Лиза сжимает пальцами края чёрного и уже пустого подноса, да так что, белые перчатки в областях пальцев образовали маленькие складки; взгляд её глаз, чуть ли не метающих яркие и поражающие на смерть молнии, устремлён на мужчину в потёртом и явно повидавшем многое пиджаке, а так же с донельзя расслабленным пёстрым галстуком, настолько режущим своими кружочками да узорами глаза, что Кашин даже несколько раз моргает; мужик, загоготав на весь зал, обхватывает своей длинной рукой бёдра официантки и, положив огромную ладонь с грязными ногтями и многочисленными заусенцами на её живот, вдруг тянет на себя, да так резко и с такой силой, что Лиза невольно поддаётся и усаживается на чужие колени, обтянутые брюками, которые явно малы их носителю. Тот хрюкает и притоптывает своим грязным ботинком, хлопнув Неред по животу. Елизавета смотрит на наглого посетителя обезумевшими от злости глазами и, замахнувшись подносом, ударяет того по голове, явно вкладывая все свои силы, раз уж от удара тонким пластиком по черепушке тот зажмуривается и взвывает. Он, вмиг разозлившись от такого сопротивления, сталкивает официантку со своих колен, и та шлёпается на пол, от чего Даня не сдерживается в смешке и елозит своей задницей по стулу, дабы принять более удобное сидячее положение. — Ты, сука этакая! — кричит он, вставая на ноги и наступая на Лизу, что часто моргает, продолжая лежать на полу и хватаясь за голову, которой ударилась и из-за чего перед глазами появились всякие вспышки и чёрные пятна, мешающие что-либо увидеть на данный момент. Его широкие ладони с опухшими от жира пальцами сжимаются в больше кулаки, которые явно смогут нанести такой удар, что сразу отключишься.       Девушки и женщины, посетившие «Вишнёвый сад» — а именно они составляют всю остальную часть гостей, так что мужчина тут только один и именно он сейчас идёт на Лизу, дабы её ударить — сжались и шокировано уставились на данную сцену. А Даня сидит и не собирается вставать, дабы помочь официантке, ещё не пришедшей в себя. Он к Неред даже не чувствует какое-то безразличие и не относится нейтрально, а только лишь желает ей такого момента, когда она поймёт, что её длинный язык стоит свернуть и спрятать за плотно сомкнутыми рядами зубов.       И, кажется, момент настал.       Но тут, всё-таки, заявляется герой. И им оказывается бариста «Вишнёвого сада», что, опомнившись, быстро покинул своё рабочее место и выскочил перед обозлённым посетителем, загородив собой Лизу, которая только сейчас начала принимать сидячее положение, удивлённо смотря в спину Ермакова. — Мужчина, успокойтесь, — выставляет Данил руки вперёд в успокаивающем жесте.       Кашин отрывает свои локти от барной стойки и напрягается, сжимая челюсти, поскольку появление Ермакова в ранее понравившейся картине наводит на мысли о том, что ему, вызывающему у Данилы всей своей личностью отнюдь не отвращение, не избежать конфликта с мужиком в клоунском галстуке. — Пошёл нахуй, пока не въебал, — пыхтит посетитель. — Покиньте наше кафе, иначе я вызову полицию. Камеры у нас тут буквально в каждом углу, так что Ваши приставания к официантке зафиксированы, — сообщает чуть хриплым голосом Ермаков, хмурясь и продолжая выставлять руки вперёд.       Мужику явно не нравятся слова баристы с хвостиком на голове, поэтому он решает устранить препятствие, быстро замахиваясь кулаком и ударяя Данила прямо в лицо. Тот сразу же валиться на спину, головой касаясь обуви Елизаветы. Она, увидев, что Ермаков хватается за свой нос, из которого буквально полилась кровь, вскакивает на ноги и уже хочет что-то сделать с захохотавшим посетителем, как вдруг её в сторону толкает Кашин, налетевший на мужика и тут же схвативший его за галстук, который дёргается вниз и тянет туда же голову, где лицо приобрело красный оттенок, а рот раскрылся в тяжёлом дыхании. — Тебе, блять, — рычит Данила, отпуская галстук и тут же хватая за плечи. — Вежливо сказали съебать отсюда, — он коленом пихает мужика, все ещё находящегося в полусогнутом положении, прямиком в зад, из-за чего тот вскрикивает и делает шаг, едва ли не летя лбом прямиком в пол. — Но нет, блять, у тебя так хуй зачесался, — настолько сильно вцепляется в плечи мужика пальцами, что тот не может избавиться от сильной хватки и только лишь следует к выходу, куда его и ведут. — Что, сука, ты решил въебать баристе, а потом присунуть официантке? — Даня открывает перед мужчиной дверь — вместе с тем зазвенел колокольчик — держа его за одно плечо той конечностью, где под перчаткой скрыто тату. — Ебать ты долбаёб, братишка. Земля тебе бетоном, сука, — толкает в плечо, а затем успевает дать сильный пинок. В итоге посетитель с громким криком падает на тротуар, где его встречают прохожие с лицами, вытянутыми от удивления.       Кашин захлопывает дверь и устремляется к стонущему Данилу, все ещё держащемуся за нос. Данила приседает перед ним на корточки и резко открывает его руку от лица, осматривая повреждение. Форма носа изменилась, и кровь продолжает лить, пачкая униформу. — Подъём, поехали в травмпункт, — Данила со вздохом хлопает того по плечу и помогает встать на ноги. Он замечает, что Лиза смотрит прямо на него, замерев на месте. Её брови подняты, а губы растянуты в искренней улыбке. — А ты не такой уж и мудак, — взглянула на его бейджик, запинаясь. — Данила. — А ты по-прежнему идёшь нахуй, Неред.       Сказав это, он ведёт Данила на выход, мысленно думая, что придётся ловить такси, дабы добраться до травматического пункта.       Можно попросить Неред, чтобы она вызвала машину.       Можно, но не нужно.

ххх

      И вот, наступает пятница. Кашин с самого утра находится в том состоянии, когда хочется кидаться абсолютно на каждого, растаптывать его и ломать все кости. Да, Данила зол, потому что сам Соболев списал у него пять процентов с зарплаты и выплатил их в качестве ущерба тому самому мужику в клоунском галстуке, что захотел уже обратиться в суд за то, что у него разорвана одежда и получен ушиб. И этот Николай поручил именно Ларину вычесть те самый проценты с зарплаты, но при этом провести серьёзную беседу с обоими официантами — у Лизы тоже что-то списали — и баристой, который должен был ехать в «Вишнёвый сад» сразу после того, как ему вправили нос.       Сам Ларин же, когда работники, участвующие в скандале, выставленном на обозрение всем посетителям, вошли в его кабинет, сказал, что разговор вести не будет, потому что он, в отличие от Соболева, просмотрел записи с камер, но подметил, что действия и слова Кашина были лишними и что действительно нужно было вызвать полицию, чтобы те разобрались на месте. Да и угрозы судом были лишь только на словах, но, как подметил Ларин, Соболев не догадался, что не будет таких последствий, которыми запугивал посетителей.       Даня, естественно, разозлился, да так, что даже к утру не отошёл. Пришёл на занятия едва ли не переворачивая парты, которые по пути к своему месту приходилось огибать, уселся, а потом вмиг расслабился, когда Поперечный объявил, что даёт в качестве домашнего задания не повторение или заучивание, а практическое задание, где придётся не просто обрабатывать фотографию, а вообще менять её фон, что сделать очень даже не легко, ведь предстоит сделать ужасный фон просто идеальным: избавить от складок на полотне и всяких дефектов, сдвинуть полотно, нарисовать тени, избавиться от недостатков кожи. В этот раз дали на всех одну фотографию, где нужно убрать излишки макияжа: выровнять контур губ и стрелки, избавиться от комочков туши на ресницах и тому подобное.       В общем, Даня покидает кабинет в приподнятом настроении и с флэшкой в кармане, на которой находится данная Данилой Владимировичем фотография.       В коридоре, провожая взглядом каждого, кто покидает кабинет Поперечного, стоит Света, прижавшись спиной к стенке, упирающейся в косяк двери. Кашин выходит не самым последним и проходит мимо Турбиной, с улыбкой замахавшей рукой, но не получившей даже капельку внимания. Она замирает с поднятой конечностью и смотрит в спину удаляющегося рыжего друга, накинувшего на свою голову чёрный капюшон. Заметив, что между ними примерно десять шагов, Светлана бежит вслед за другом, настигая его и беря за руку, которая тут же выдёргивается из белых пальцев Турбины. — Привет? — поднимает она свои брови, наверняка решив даже сегодня не рисовать их. До того, как Даня и Света начали ходить на репетиции, она всегда ходила с каким-никаким макияжем на лице. — Да, привет, — кивает он, улыбаясь уголком губ. Света удивлённо поднимает брови, видя это полуулыбку. — Ты в хорошем настроении… Это потому что мы на репетицию идём? — хмыкает Турбина. — Бля, репетиция, — Кашин в один момент хмурится, тормозя и смотря вперёд. Мозг его уже представлял то, как Данила сядет за фотошоп, а вот ноги повели его прямо к ауле. — Ну пиздец… Нет у меня хорошего настроения, — кинув недовольный взгляд на Свету, он продолжает свой путь. А Турбина хвостиком бежит за ним.

ххх

      Кашин приходит в репетиционный зал и вздыхает, видя всё те же лица, которые, кажется, давно определились со своими местами ожидания, потому что всё те же стоят у сцены, всё те же находятся вообще на ней, всё те же заняли определённые зрительские места. Данила переходит на пятый ряд, где садится в то же кресло, что и на последних репетициях. Сейчас должны выходить на сцену те, чьи герои появляются в первых явлениях третьего действия, а точнее: Лейла, Серафима — ничем не примечательная рыжая девушка — играющая Феклушу, и Руслан. Поэтому Даня считает, что ему можно ещё посидеть.       Рядом усаживается Света, положив ладошки на свои коленки и предварительно надев чёрный капюшон на свою голову, прямо как рыжий друг, не замечающий сейчас эти неосознанные повторения за собой и смотрящий на стену. — Так, Лейла, Фима и Руслан, на сцену. Тушенцов, за кулисы, — хлопает в ладоши Неред, оглядывая весь зал и что-то шепча себе под нос, проверяя, все ли на месте. Она поднимает взгляд на Турбину с Кашиным и, кивнув самой себе, оборачивается к сцене, где стоят Лейла с Серафимой. — Действие третье, явление первое! — объявляет Елизавета. — В зале тишина. Никаких телефонов! — быстро оглядывает всех и останавливает взгляд на Зарыковской. — Даша! — Да я переписываюсь насчёт новой ткани! — тут же отвечает костюмер. — Ладно, — отмахивается Елизавета, а Даня поднимает брови, думая, что на своих правилах Неред вообще поехала, потому что Зарыковская-то не играет на сцене и поэтому не обязана наблюдать за репетициями, хотя всё равно тут каждый понедельник и пятницу сидит.       Лейла усаживается вместе с Серафимой на импровизированную скамью, роль которой играют три стула, и кладёт руки на свои колени, устремив задумчивый взгляд куда-то в сторону. Серафима с таким же выражением лица уставилась куда-то на выход из аулы. — Последние времена, матушка Марфа Игнатьева, последние, по всем приметам последние, — с какой-то печалью проговаривает она, чуть вздыхая. Даня тут же понимает, что играет она очень хорошо. Здесь вообще все, кто входит в состав актёров, хорошо играют, вот только например у тех, что Лёша, Стас и Валя проблемы со сдерживанием смеха и подобного, то есть нет серьёзности, но всё равно они неплохи.       Входная дверь открывается настолько тихо, что даже Лиза, устремившая взгляд на сцену и слушающая каждое слово девушек, не замечает этого. В репетиционный зал заходит незнакомый Кашину юноша. У него волосы выкрашены в какой-то жёлтый блонд, а вот одет очень просто: белая футболка, чёрные штаны и кеды. В общем, ничем не выделяющийся парень.       Тот осматривается по сторонам и останавливает взгляд на Лизе, закатывающей рукава пиджака и тут же повышающей голос: — Ты пропустила слово: «прекрасный». Заново.       Незнакомец, вздохнув, поднимается вверх по рядам и замечает сидящих Даню со Светой, которые внимательно за ним наблюдают. Усаживается рядом с Турбиной, натянувшей капюшон прямо к носу поджавшей свои губы. Данила же оглядывает того с ног до головы и встречается с ним глазами. — Ты кто такой? — хмурится Кашин, подперев голову рукой и сощурившись. — Илья Кулич, — сразу представляется он, взглянув на Свету. — А вы? — Данила Кашин и ебука, — кивает на голубоволосую, тут же высунувшую их капюшона нос и с обидой в глазах посмотревшую на рыжего друга. — Звучит, как название сказки, — хмыкает Кулич. — Света я, — представляет саму себя Турбина, надув свои и без того пухлые щёки. — Но можешь называть её ебукой, потому что всё равно тебе будет за это нихуя, — пожимает плечом Кашин, а Света только лишь устало выдыхает, откидываясь на спинку сидения, обтянутую красным бархатом. — Так что ты тут делаешь? — Лиза попросила меня о помощи. Буду отвечать, как она хочет, за свет. Хотела поговорить со мной насчёт этого до репетиции, но я не успел, — Илья кивает в сторону сцены, намекая на начавшуюся репетицию. — А ты справишься со светом? — интересуется Света, чуть расслабившись в компании не только Кашина, но и Кулича, появление которого ещё до сих пор чуть-чуть напрягает. — Да. Я вообще на оператора выучился, но и насчёт света шарю, — кивает он. — Тебе Неред платит? — поднимает бровь Даня. — Нет, — качает головой Илья. — Я ей должен. — Так, вот насчёт этого подробнее, — Данила даже выпрямляется, предвкушая историю хотя бы одного человека, который должен этой Неред. — Ну ладно, хуле нет, — кивает Кулич, почёсывая свой подбородок.       Старые ботинки Ильи ломают своими толстыми подошвами снежинки, что миллионами застелили питерские улицы и отражают жёлтый свет уличных фонарей, сверкая. Сам Кулич тяжело ступает и оставляет глубокие следы, передвигаясь довольно-таки медленно и осторожно, поскольку за спиной у него большая сумка с не очень маленькой кинокамерой, которую он купил только сегодня. Зато сейчас настроение просто на высоте, ведь копил он очень долго, постоянно из копилки, роль которой играла коробка из-под кед, вытаскивал немного, дабы купить какую-нибудь бутылку пива или вообще чего-нибудь крепкого.       В общем, начал пропивать камеру ещё до того, как купил её.       Однажды взял себя в руки и открывал коробку тогда, когда нужно было положить туда ещё денег. С такими темпами он примерно за два года смог накопить. А мог и быстрее.       Теперь можно предлагать свои услуги оператора уже лично знакомым музыкантам и рэп-исполнителям, коих можно по пальцам одной руки посчитать, но такое не разочаровывает, ведь те обещали показать результат общей работы друзьям-коллегам и порекомендовать Кулича, как хорошего оператора.       Илья решает срезать через дворы, чтобы добраться быстрее. Умно было бы заказать такси, но оплатить поездку вообще нечем. Хотя бы догадался доехать до ближайшей к своему дому станции метро.       Он тормозит и выпрямляется, дабы хоть немного передохнуть. И спина ещё заболела. — Грудной остеохондроз, мать твою ебал, — бурчит себе под нос Илья и замирает, услышав, как за спиной хрустит снег. Кажется, человек несколько. — Бля, а голос его, — проговаривают сзади, тут же икая. Голос кажется знакомым. — А я говорил, что это он! — чуть ли не кричит ещё один знакомый голос.       Илья, поняв, кто сейчас болтает за его спиной, закатывает глаза и разворачивается на пятках, едва ли не упав из-за того, что камера неожиданно его перевесила. — Да ну не-е, — ноет он, будто отчаянно уставившись на три знакомых лица. Паша Бумчик, Борис Гранкин и Филипп Марвин — некогда одноклассники Кулича и просто ненормальные ребята, которые позволяли себе абсолютно всё, что им захочется: громко свистеть в уши школьников, запихивать какого-нибудь парня в женский туалет и наоборот, прислонять задницы к окнам кабинетов, строить башни из парт — столы падали всегда, когда пытались поставить третью — и тому подобное. Эти выходки терпели все учителя с директором и учениками в придачу. Смогли избавиться от этой компашки сразу после девятого класса. С ними ещё ходил Артур Гаврилюк, но тот сначала сменил школу, переехав в другой конец города, а потом вообще уехал куда-то.       Кулич буянил в стенах школы вместе с ними, но, определившись с профессией и поняв, что надо браться за учёбу, дабы получить хорошее образование как оператор, оборвал с ними связи и старался не контактировать, из-за чего стал чуть ли ни боксёрской грушей, над которой можно сделать всё, что в дурную голову придёт.       В первые разы пытался сопротивляться и драться, но все трое буквально укладывали его на землю и ничем хорошим это не заканчивалось. Поэтому во все следующие разы он старался просто убегать, что не всегда получалось и зависело от того, где они находятся. — Илья, а что у тебя там? — мямлит Бумчик, взглянув за плечо Кулича, где видны края сумки. — Не ваше дело, — напрягается он, тут же сжав обеими руками лямки сумки и дёргая ногой назад, уже по привычке готовясь отступать. — Как раз наше! — вставляет своё Марвин, который, судя по голосу, менее пьян, чем его друзья. Все трое начинают делать шаги вперёд, а вот Илья наоборот: отступает назад, боясь кинуть взгляд через плечо и проверить, не упадёт ли вдруг, запнувшись об что-то. — Давай сумку! — требует Андрей, слегка качнувшись, но удержав равновесие и тут же сжав кулаки.       Илья понимает, что в пьяном состоянии они готовы на ещё более не логичные и тупые поступки, как, например, требовать сумку, даже не зная, что там, но, возможно, имея представления о немалом количестве денег. Поэтому Кулич разворачивается и тут же срывается на бег, пытаясь вспомнить, что именно советовала учительница физкультуры насчёт правильного дыхания при беге. — За ним! — спохватываются все трое и, хрустя снегом своими тонкими и уже мокрыми кедами, бегут вслед за Ильёй, который бежит как можно быстрее с грузом на спине. И, даже учитывая это, они не могут сократить расстояние между ними и Куличом, а даже увеличивают, запинаясь и покачиваясь.       Илья старается не только под ноги смотреть, ступая по небольшой дорожке, обсыпанной песком, но и оглядываться по сторонам, дабы понять, куда ему можно будет спрятаться, ибо вечно бегать с тяжёлой сумкой и лёгкими, ведущими роман с сигаретами уже около трёх лет, просто невозможно.       Как на зло подъезды закрыты, людей нет, а до выхода из двора бежать ещё очень долго и к тому моменту Илья точно не выдержит, упав прямо лицом в песок, перемешанный со снегом.       Кулич едва ли не вскрикивает от счастья, увидев, что одна подъездная дверь открыта. Он тут же взбирается по небольшому количеству уличных ступенек и залетает в подъезд, предварительно оглянувшись и увидев, что, кажется, Андрей сгибается, остановившись посреди дороги, и начинает выблёвывать всё, что только можно. А вот Паша с Филиппом, затормозив на пару секунд, продолжают погоню. Илья захлопывает дверь подъезда, но магнит на ней, оказывается, не работает, так что время на поиски укрытия сокращается в несколько раз. Кулич решает время не терять и поднимается на первый этаж, стуча сразу в несколько дверь. — Помогите! — кричит он, пытаясь подобрать те слова, на которые откликнуться. Ещё одышка мешает. — Напали! Помогите!       За дверьми даже звуков не послышалось. Решив, что не стоит продолжать стучаться здесь, Илья, тяжело дыша, взбирается по лестнице на второй этаж, где проделывает тоже самое и не слышит чего-либо в ответ. Услышав, как открывается подъездная дверь, Илья понимает, что надо бежать вообще на крышу и через неё перейти в другой подъезд. Могут появиться препятствия: двери на крыше могут быть закрытыми, а у подъездов может караулить прочистивший свой желудок Андрей. Но попробовать стоит, потому что свою камеру отдавать Илья не хочет.       Кулич поднимается уже по второй лестнице, ведущей на третий этаж, как вдруг видит на лестничной площадке девушку с растрёпанными волосами и в леопардовом комплекте пижамы с длинными рукавами и штанинами. За её спиной открытая дверь квартиры. Она тут же прижимает палец к своим губам, призывая к молчанию, и подзывает второй рукой к себе. Илья, слыша шаги по лестницам и знакомые голоса Паши с Марвином, которые мычат что-то непонятное, спешит за незнакомкой, уже скрывшейся в открытой квартире. Он забегает следом и тихо прикрывает дверь, стараясь сделать так, чтобы бывшие одноклассники не поняли, где скрылся Илья, а то ещё сюда ломиться начнут. Кулич заглядывает в глазок и видит, что Бумчик догоняет своего товарища, уже поднимающегося на четвёртый этаж. Когда они скрываются из поля зрения, Илья выдыхает, оторвавшись от глазка и прижавшись лбом к двери. Теперь можно и дыхание восстановить.       Простояв так секунд десять, он вспоминает про свою спасительницу и разворачивается к ней, облокотившейся на дверной косяк кухни и засунувшей руки в карманы пижамных штанов. Она улыбается уголком губ, пряча короткие русые пряди за ухо. — Надо было кричать: «Пожар!» Тогда бы кто-то открыл раньше меня, — хмыкает она. — Бля, точно, — хлопает себя по лбу Кулич. — Не подумал. — У подъезда караул поставили? — интересуется хозяйка квартиры, включая свет на кухне и проходя туда. — Думаю, да. Там один чувак блевать во время погони на улице начал. Может, стоит, выжидает, — кивает Илья, ещё не зная, что ему делать. До сих пор находясь на пороге, он чувствует себя нелепо. — Оу… — протягивают из кухни. — Раздевайся и проходи на кухню тогда. Чай, кофе? У меня коньяк ещё не открытый есть… — Чай, — кивает Кулич, удивлённый такому повороту. Впустить малознакомого человека к себе на чай? Не рисково ли? — Ты уверена, что я не маньяк какой-нибудь? — Ой, мне до такой степени скучно, что у меня чуть ли не недодепрессия, поэтому я готова любого бомжа впустить, лишь бы интересным собеседником был, — хмыкает она, включая воду в кране. — К тому же, по твоему лицу видно, что ты не врёшь. Я так чувствую просто. — Что же, очень мило, — тоже хмыкает Илья, разуваясь и тут же ставя ботинки к стенке, дабы проявить хоть какое-то уважение в своей спасительнице и для начала хотя бы не навести грязи в её чистом коридоре. Он вешает куртку, аккуратно ставит сумку рядом с обувью и медленно проходит на кухню. — Ты с ними знаком? — спрашивает всё ещё безымянная хозяйка квартиры. — Бывшие друзья и одноклассники. Приебались, требуя сумку, не зная, что там, — Кулич устало плюхается на мягкий стул, подмечая, что в кухне гарнитур новый. Сама купила квартирку или подарили? — А что там? — Камера, которую я купил сегодня, — Илья думает, что стоит отвечать на все вопросы, дабы выявить ещё больше доверия к себе. — На оператора просто выучился. Пора уже работать на то, за что мне корочку выдали. — Вау, — удивлённо произносит она, а глаза при этом у неё загорелись. — Покажешь, когда чаёк погоняем? — Покажу, — кивает Кулич. — А как тебя зовут? — Лизой, — представляется она, ставя кружку с чаем перед гостем и сразу же пододвигая к нему миску с печеньем и конфетами. — Что же, Лиза, — проговаривает он, взяв карамельку. — Отныне я твой должник. — А на утро такси за свой счёт мне заказала и до машины проводила, боясь, что меня до сих пор поджидают Бумчик и остальные, в чём я был на все сто не уверен, зная, что они на такое не способны. Вечно нетерпеливые были, — пожимает плечами Кулич, взглянув на Свету, сидящую с широкой улыбкой на половину своего белого лица. — Не так давно позвонила и попросила связать с тем, кто по свету шарит. А таких знакомых у меня именно в Питере нет, но я много что знаю, поэтому сказал, что помогу бесплатно. Ради спасённой камеры, которая служит мне до сих пор, не жалко, честно.       Он переводит взгляд на сцену, где уже вышел Руслан. Рассказывал Илья шёпотом, поэтому режиссёр-постановщик даже не услышала. — Видишь? Лиза не так ужасна, как ты думаешь! — Света смотрит на рыжего друга так, словно победила в пари, где выиграла желание. — Я говорила, что она очень милая и добрая!       Данила показательно закатывает глаза и отворачивается от Турбиной, поджав свои тонкие губы и хмуро уставившись в спину Неред, которая в этот момент оборачивается к нему. Она не нахмурилась, не бросила колкий взгляд и даже ничего не сказала, повернувшись обратно к сцене без какого-либо бесячего выражения лица.       Впервые за всё то время, что Даня её видит.