Жертва

— Ушел? — Николай ввалился в кухню и прислонился к стене, — ушел, зараза. — А чаво бы ему не уйти, коли ноги есть, — тихо проскрежетала Аннушка, не оборачиваясь, — вызови хоть кого-нибудь, а то подохнешь здесь. — Вызвал, уже едут, — раздраженно бросил страж. — Кого вызвал? — Горыныча. — Славно, — она улыбнулась и чуть напряглась, но мужчина не заметил этого. — Славно, не славно, а тварь ушла, — зло бросил он, осматривая кухню, — напугал, небось? — Немного, — она покрепче вцепилась в свою клюку, — скажи, Никола, а так и служит в вашем Горыныче Владислав Горельцев? — Владислав Горельцев? Бабуль, ничего себе ты вспомнила, — он прошел к столу и, взяв кружку с недопитым чаем, отхлебнул приличный глоток, — на памятной доске в управлении висит Горельцев старший. Родственник его, вроде, третий в Горыныче. — Хорошо, — она посмотрела на его спину, — хоть так. — Как? Николай не понял, что произошло, но в этот самый момент, когда был сделан второй глоток, ему в горло вцепились сухие старушечьи пальцы и принялись душить. Нет, не душить, а пытаться отделить голову от тела — с такой силой бабка стиснула руки. Он не издал более ни звука, а обмяк разом и опустился перед ней сперва на колени, а затем улегся на табурет, распластав руки. Она оглядела тело перед собой и сплюнула на пол. Затем быстро поправила сбившийся платок, подняла свою палку и спокойно прошла в комнату, где уселась на диван. Ждать ей оставалось недолго. Уже через несколько секунд в комнату ворвались люди в масках и бронежилетах. Их было пять человек, следом неспешной походкой вошли сначала первый и второй, а за ними третий. Он скучающе осмотрел помещение и обратил внимание на старуху. — Да нет его здесь давно, — сказал он, — где Николай? — На кухне, — сообщил один из оперативников, — по предварительному заключению, мертв — задушен. — Вашу мать! — раздраженно пробормотал третий, — я сам убью эту дрянь. Он зло посмотрел на Аннушку. — А бабку, божий одуван, значит, он не тронул? — Бабку попробуй тронь, — ухмыльнулась та и, быстро потянувшись рукой к торшеру возле себя, щелкнула выключателем. Комната погрузилась во мрак. Третий почувствовал, как мимо него промелькнуло что-то, задевая его за плечо, потом он попятился, выхватывая пистолет из кобуры, но запнулся о препятствие позади себя и полетел на пол, больно ударившись копчиком. Он до боли в глазах вглядывался в темноту, когда первый добрался до выключателя и комнату снова озарил свет, но ненадолго. Третий от увиденного даже застыл на месте, не в силах пошевелиться. На полу перед ним разливалась огромная лужа теплой темной крови. Все пять оперативников были мертвы, на одном из них лежал сейчас сам третий. Он огляделся и заметил движение. Старуха. Она как-то преобразилась, передвигалась по комнате на полусогнутых ногах. В руке у нее был нож. Она метнулась ко второму, который стоял у самого телевизора и одним движением всадила огромный нож для мяса ему в горло и, повернув без видимых усилий, вытащила тут же. Аннушка приоткрыла рот и вытащила язык, ловя поток крови, хлынувший из раны на нее. Третий хотел перекреститься, но не вспомнил какой рукой это делается. Зрелище, представшее перед ним, не вписывалось ни в одно учебное пособие, оно было не описано ни в одном справочном материале. Старуха оказалась вурдалаком. Дело в том, что ни Горыныч, ни практически все действующие молодые стражи даже не слыхивали о старых вурдалаках, которые прожили на свете дольше сорока-пятидесяти лет. После тотальной чистки, когда всех «стариков» из отдела «убрали», все попадающиеся им особи были молоды и обращены сравнительно недавно. То, что увидел третий в комнате, не было похоже ни на одну тварь, с которой ему довелось столкнуться или о которой повезло читать. Она была больше похожа на зверя, чем на человека. Глаза горели, кожа, словно не была никогда испещрена морщинами, натянулась на лице, седые волосы растрепались и были вымазаны в крови. Она стояла чуть наклонившись вперед и немного сгорбившись, сжав в костлявых крючковатых пальцах нож. Затем вытянула шею, посмотрела на третьего и заулыбалась самой широкой улыбкой на свете, будто и вправду была рада его видеть здесь, на своем ужине. Третий отполз немного назад и прицелился. — Я так долго ждала этого, — прошептала старуха, — неужели ты испортишь мне удовольствие. Она быстро облизала свою руку, измазанную кровью и толкнула тело второго назад на телевизор, не отрывая пристального взгляда от третьего. Он выстрелил не дожидаясь, когда она кинется на него. Старуха согнулась пополам и взвыла вдруг громко, оглушая его. Затем в той же манере кинулась на первого, который уже побежал к двери. Повалив на тела оперативников, она оседлала его и с размаху всадила лезвие прямо ему в грудь. Третий выстрелил еще раз, но в этот раз промахнулся, попал в кинескоп, тут же откорректировал прицел и снова выстрелил. И еще раз, и еще раз, пока не разрядил в вурдалака всю обойму. Его трясло. Бабка посмотрела на третьего и оскалилась, заставляя его лихорадочно ползти в кухню, в поисках укрытия.

***

— Сейчас нет ничего, — дрожащим голосом произнес Ваня, сильнее растопырив пальцы перед мордой зверя. Собаки вдруг успокоились и перестали рычать и подходить к нему, просто уселись, каждая на своем месте, и принялись следить за его движениями. Вожак тоже замер, принюхиваясь. — Ву-у-ф, — громко сказал он и склонил голову в бок. Ваня не знал, как себя нужно вести сейчас, тем более у него не было путей отступления — позади тоже оказались собаки. Он старался не смотреть вожаку в глаза, чтобы не спровоцировать, чуть наклонил голову и только следил за его огромными лапами. — Я не причиню тебе вреда, — снова попытался выйти с ним на контакт Ваня, но вожак не двигался. «Я хочу напасть на него!» Ваня шумно сглотнул, пытаясь заглушить зверя, который обезумел как будто и рвался наружу, забыв про осторожность. Пока он боролся с собой, вожак, словно чувствовал это, отступил на шаг назад и угрожающе зарычал. Но Петров уже не слышал — в ушах шумело, сердце билось, как в приступе истерики, руки дрожали. Он сжимал кулаки, смотрел теперь на свои ноги, пытаясь унять нарастающее возбуждение перед битвой. — Эй! — донесся до них крик, — кто здесь? Собаки повскакивали со своих мест и тут же скрылись в темноте. — Кто здесь?! — повторил мужчина, шедший к ним по главной улице деревни. Ваня поднял голову и затравленно посмотрел на псину перед собой. «Какая разница, человек или собака?» — Бо’ы’ая*, — вдруг отчетливо произнес пес, поднялся со своего месте, развернулся и скрылся вслед за сворой. Ваня ущипнул себя, проверяя, спит он или это уже осмысленные галлюцинации. Затем повернул голову в сторону крика и поднял руки над головой. К нему приближался Чуев с пистолетом наготове. Ваня следил за движениями капитана и думал, как тот поступит. По долгу службы ему не раз приходилось с ним сталкиваться, как в кабинетах, так и на оперативных заданиях. Он немного побаивался боевого и слишком шумного капитана, который одним своим присутствием наводил суматоху среди подчиненных. Сейчас, вглядываясь в его побледневшее лицо, блестящий от пота лоб и трясущиеся руки с зажатым в них служебным пистолетом, Ваня соображал, нужно ли напасть первым или побежать и поймать пулю в спину. — Не стреляйте! — крикнул он, наконец, выходя на свет. Чуев, завидев только Петрова, не узнал его. Он пригляделся, не опуская оружия, останавливаясь в нескольких метрах перед ним. — Стой, стрелять буду, — крикнул он, приглядываясь к оборванцу. Ваня старательно прятал лицо за отросшими уже волосами и не смотрел на него. — Кто ты? — спросил Семен, — откуда здесь? — Я пешком из соседней деревни пришел, — признался Ваня, — наткнулся на свору собак, чуть не загрызли. — Ясно дело, — вздохнул Семен, — здесь почти никого не осталось, вот они голодные и злые. — Можно я пойду уже? — Куда? — Чуев не опускал пистолет, — здесь у тебя родственники или кто? «Или кто». — Нет, — растерялся Ваня, — мне бы переночевать. Чуев прикидывал, насколько может быть опасен незнакомец посреди тихой вымершей почти деревушки в грязных одеждах, заросший, как бродяга. Он вздохнул, добрая душа. — Пойдем со мной, — кивнул он в сторону дома, — у меня сегодня вроде как ночлежка. Но вздумаешь дурить — я капитан полиции, учти. — Понял, — Ваня разрывался перед страхом быть узнанным и преданным народной расправе и ужасной усталостью от пережитого за последние сутки. — У вас есть телефон? — спросил он, приближаясь, — мне бы позвонить. — Да, — Чуев еще раз осмотрел парня, отмечая, что тот, несмотря на опущенную короткую бороду, спутанные грязные волосы на глазах, довольно молодой, — только в доме. — Спасибо. Они вошли в комнату молча. Абашев лежал рядом с диваном, и Семен, всплеснув руками, бросился поднимать его и пытаться оттащить на сиденье. Тот застонал и открыл глаза. Ваня стоял возле двери, замерев, с болью вглядываясь в лицо Рафаэля. Он готов был развернуться и тут же рвануть прочь отсюда, пока тот его не заметил. — Черт, Абашев, — ворчал Семен, — ну, как тебя угораздило? Сказал же, подожди. — Не хотел сдохнуть в одиночестве, — прошептал страж и застонал сильнее. — Парень, как там тебя, помоги, — позвал Чуев, — вот так. Ага, давай вместе его на диван. Вот так. — Ваня, — сказал вдруг Рафаэль, — ты мне кажешься? — Нет, — ответил Петров, — я здесь.