Похищение сабинянок

За последние дни Радован успел привыкнуть к тому, что он преследует мистера Зукко, а тот убегает от него при первой возможности. Поэтому он никак не ожидал, что мистер Зукко объявится сам прямо у него перед носом. Но еще меньше он ожидал увидеть его в такой компании. Радован почувствовал себя обиженным. И глубоко оскорбленным. И очень-очень разгневанным. У него не оставалось ни малейших сомнений: мистер Зукко все это время работал на противоположную сторону. А ему, Радовану, бессовестно врал. Вешал лапшу на уши про отпуск и нежелание заниматься их делом. И то верно: какой англичанин в здравом уме будет проводить отпуск в Восточной Европе? Нет, Радован вполне мог понять наличие договоренности с венграми. Понять, принять и простить. Но наглое, бессовестное вранье в лицо он стерпеть был не в силах. В переулке кроме них никого не было. Посему, кратко обрисовав своим товарищам суть происходящего, Радован глубоко вдохнул и вытащил пистолет. Мне уже второй раз за день приходилось экстренно падать и лежать лицом вниз. Причем в этот раз — не на чистенький гостиничный ковер, а на пыльную мостовую. Что должно было безнадежно испортить мой котюм. Хороший костюм! И виноват во всем, безусловно, был Шерлок Холмс. Из-за него я потащился в этот проклятый бар, из-за него на меня вышли эти проклятые венгры, из-за него этот трижды проклятый придурок Радован открыл пальбу, решив, что я договорился с венграми у него за спиной. Подумать только, меня уже два раза чуть не пристрелили! Без Шерлока Холмса моя жизнь была значительно проще. Скучнее, правда… Когда пальба прекратилась, я на всякий случай немного подождал, а потом осторожно поднял голову. Два из трех венгров валялись рядом со мной. Один — с тремя дырками в груди, из которых сочилась кровь, пятная бывшую белую, а теперь — почти полностью красную рубашку. Но он выглядел заметно лучше своего приятеля, которому пуля удачно попала в глаз, разворотив глазницу и часть остального черепа. Я невольно поморщился. Никогда не любил грубое и примитивное насилие. Оно было неэстетичным и незабавным. Третий венгр лежал по другую сторону машины. Сербы палили старательно, но довольно беспорядочно, так что бедняге досталась не только та пара пуль, которая его прикончила, но и еще штуки четыре, живописно изрешетившие его в самых неожиданных местах. Встав и отряхнувшись, насколько это было возможно, я посмотрел через дорогу и в очередной раз оценил профессионализм покойных венгров: все четверо сербов были убиты точными аккуратными выстрелами, за исключением последнего, в которого, вероятно, стрелял обладатель трех пуль в груди, уже будучи раненым. Впрочем, мне следовало как можно быстрее покончить с созерцанием и заняться делом, пока в переулке не появился кто-нибудь более живой, чем восточноевропейские преступники. Конечно, мой поступок был довольно иррациональным. И продиктованным обуревающими меня противоречивыми эмоциями. Весьма противоречивыми, если учесть, что полчаса назад я был почти благодарен венграм за то, что они прервали наше с Шерлоком общение, пошедшее в весьма неожиданном ключе. А пять минут назад склонен был винить во всем происходящем самого мистера Холмса… Но я был разозлен и вымотан почти до предела. И моя душа жаждала отмщения. Хоть кому-нибудь. А венгерская мафия как нельзя лучше подходила на роль «кого-нибудь». Посему, в несколько шагов преодолев узенький переулок, я опустился на корточки перед трупом Радована. Дырка от пули пришлась ровно промеж глаз Караджича, и по лицу первого президента Республики Сербской расплывалась неаккуратная багровая клякса. В этом, определенно, был некоторый мрачный символизм. Особенно в сочетании с надписью. Стараясь не запачкать пальцы темной липкой кровью, я извлек из кармана пиджака Радована телефон. К счастью, аппарат не был поврежден. И не был запаролен. Пароль, конечно, всегда можно было бы взломать, но меня радовало, что тратить на это время не придется. Убрав телефон к себе в карман, я постарался как можно скорее покинуть поле отгремевшей битвы. Для начала следовало вернуться в отель. Сменить костюм. И выпить пару таблеток аспирина: голова у меня все еще нещадно болела.