Шутки категории Б

— Блять, пиздец, ебал я эту чёртову физику. Опять опоздал, да ебись оно всё конём, — совсем не стесняясь в выражениях, говорил я, открывая дверь в кабинет физики. — Извините можно… Станислав Дмитриевич? — О, Максос, привет, я сегодня за Инну Васильну. — он улыбнулся. — И ругать тебя за твоё желание поиметь физику не буду. — его улыбка стала ещё шире. — А вы это… — я показал большим пальцем на дверь, — слышали что ли? — Да, особенно «да ебись оно всё конём». — с выражением проговорил он. — Садись, секс-гигант.       Сказать, что мне стало стыдно — ничего не сказать. Весь класс заржал. Чувствую, что секс-гигантом меня ещё долго будут называть, тихо смеясь за спиной ничего непонимающей Инны Васильевны. Я прошёл к своему месту, где рядом, на моё большое удивление, сидела Лера. Она не смеялась, потому что была в наушниках, но заметив движения рядом с собой, вынула один и взглянула на меня. По моему виду она поняла, что пиздец. Просто пиздец. Я проснулся за десять минут до звонка. Толком не поел, сразу же побежал одеваться и при этом пытался нормально почистить зубы, не испачкав свою футболку (вышло неудачно). Потом я бежал со всех ног в школу и только переступил порог, как прозвенел звонок и, чёрт, меня отчитал директор, дежурящий на вахте. Она просто пять минут читала мне нотации, что опаздывать плохо, что нужно правильно рассчитывать своё время, а потом она отругала меня, что я опаздываю на урок на целых пять минут. Охранник, который слышал всю её тираду, грустно улыбнулся мне. На самом деле удивительно, как ещё директриса не сказала, что если будешь опаздывать, то станешь охранником в какой-то школе. Будто охранники — это что-то плохое. В целом утро выдалось, о чём свидетельствовал мой вид, а именно непричёсанные волосы, заспанные глаза и одышка, ведь я бежал. А ещё я жутко хотел покурить, потому что не успел это сделать по пути в школу. Говорю, пиздец. — Так вы тут тихо посидите, будете орать — будете петь Летова. — Станислав Дмитриевич сел за стол и открыл какую-то тетрадку. Один из моих одноклассников полюбопытствовал, что это за тетрадка, на что учитель серьёзным тоном ответил: — записная книжка с номерами ваших мам. — кто-то в классе засмеялся от шокированного лица одноклассника, который пришёл в наш класс только в этом году и не был знаком со специфичным юмором учителя. Я слегка улыбнулся и разблокировал телефон. Лера наклонилась к моему уху и сказала: — Смеешься с его шуток, значить хочешь его. Я знаю, как это работает, — и подмигнула, снова надев наушник. Я вынул один её наушник. — Тогда я и Пашеньку хочу, — подмигнул и всунул наушник обратно. Она засмеялась.       Весь оставшийся урок мы просидели в тишине. Ну, если не считать громких разговоров моих одноклассниц о «пипец каких важных новостях» и гогота со стороны одноклассников над очередной тупой шуткой, то было очень даже тихо. Я посмотрел на вторую парту первого ряда, где сидела Кристина — самая тихая девочка в классе — и заметил, что она спала. Она могла уснуть при любом раскладе, даже если рядом будут бомбы взрывать, ей плевать. Девушка закрывает глаза и тут же засыпает. Многие из нас тайно завидовали ею умению, потому что лично мне нужно, как минимум, ещё полчаса подумать о жизни, о том, что я сделал не так, и только потом, возможно, я усну. Рядом с Кристиной сидел Вова, который докапывался до девушек, сидящих сзади. Они ему всячески намекали, чтобы он от них отстал, ну, как намекали, прямым текстом сказали «иди нахуй», но Вова не понял. Вова вообще многое в жизни не понимает, оттого счастливо живёт. Для меня всё ещё остается загадкой, как он доучился до одиннадцатого, не оставшись ни разу на второй год. Сам он шутит, что у него есть ещё время остаться на второй год, но я бы на его месте так не шутил. Но Вова не понимает этого. На самом деле, как бы я не относился к одноклассникам, наш класс был разнообразным и полным всяких интересных личностей, кроме тупой суки. Она настолько всех раздражала, что я, честно, не удивился бы, если бы у неё в паспорте вместо Ульяны было написано «тупая сука». Я и Лера не любим её ещё с начальной школы, где она уже показала всё свою мразотность. Я человек спокойный, но Ульяна всё равно тупая сука. Без неё наш класс был бы гораздо лучше, может, даже дружней, однако не срослось, не получилось. Тупая сука всё стадо портит, как говорится. Или не так говорится? Впрочем неважно.       Я взглянул на Ульяну, сидящую за предпоследней партой третьего ряда, она что-то разглядывала в своём телефоне, пока её верная подруженька Настя щебетала о новом парне. Потом Ульяна подняла свои глаза на меня и улыбнулась мне. Я быстро отвернулся и готов поспорить, что она ещё долго смотрела мне в спину. Взгляд у Комисаровой был тяжелым, пробирающим до мурашек. Хотелось скрыться от неё, залезть под парту, выйти из класса, убить саму Ульяну. Последнее хоть и грело мысли, но было нереальным. Поэтому я просто вышел из класса и поплёлся в мужской туалет. Когда выходил из класса, успел взглянуть на Ульяну, которая победоносно улыбалась. Какая же она всё-таки противная. Тот тип людей, который строит из себя невесть что, но на самом деле не представляет из себя ровным счётом ничего. А её подруженька Настя точно такая же пустоголовая девочка, которая никогда не догадается, что Эрих Мария Ремарк — один человек, а не брат с сестрой. Не в моём праве, конечно, их осуждать за тягу к модным брендам, а не в книжкам, но когда они лезут ко мне и чему-то пытаются научить — это бесит. Слава богу, они любит общаться только друг с другом. — Урок окончен, — сказал Стасик и посмотрел на вошедшего в кабинет меня. Я подошёл к парте и забрал свой портфель. Лера уже стояла возле двери и ждала меня. Ульяна больше не смотрела. — Какой у нас сейчас урок? — спросил я, пока мы шли к стенду с расписанием. — То ли русский, то ли ещё какая-то поебота, — спокойно ответила Лера, а потом из-за своего маленького роста легко нырнула в толпу людей около расписания. Я остался её ждать сбоку. — Поебота. — наконец она вылезла обратно. — История, в общем.       Сказать, что любили мы историю — промолчать, поэтому мы лишь синхронно грустно вдохнули и направились в кабинет. Я решил для себя, что сразу же после историю пойду курить за школу, где обычно после второго урока собираются девятиклассники. Лера отказалась от моего предложения, предпочитая большую перемену, отведенную для завтра, провести в столовой, выпросив у кого-нибудь еду. Мы оба еле как высидели скучный урок с ужасно злым учителем, которого мы про себя называет Грозным из-за его имени: Иван Васильевич. Лера пустилась к одноклассникам, вечно ходящим в столовую, а я с Вовой направился к чёрному выходу, который обычно не запирают. Ради учеников стараются. Вова, как обычно, забыл (читать «принципиально») не купил сигареты, поэтому пришлось поделиться с ним. Мы стояли и болтали о школе, об одноклассниках, а в частности о Вере. То, что она неровно ко мне дышит, знает если не вся школа, то весь класс точно. Ещё все прекрасно знают, что я её чувств не разделяю от слова совсем. Многим непонятна моя позиция: Вера красивая и… и все. Она до жути приставучая и отсюда вытекает её тупость. Может уроки она и знает на пять, но в ней нет того, что сможет сделать её интересным собеседником. Вова моих взглядов не разделял, но ссориться мы не стали. Мы спокойно покурили и пошли на остальные уроки.       На пятом уроке я стал плохо себя чувствовать. Лера посоветовала сходить к медсестре. Я решил последовать совету и пошёл на первый этаж. Конечно же медсестры не оказалось на месте. Её вообще никогда не бывает на месте. Резко закружилась голова, и я прислонился к стенке. Мимо меня туда-сюда ходили разные люди. В ушах стоял шум, а тело всё болело. Видимо, у меня поднялась температура. Я еле как доковылял на третий этаж к своей классной руководительнице. Только дойдя до кабинета, я вспомнил, что её сегодня не будет, но в кабинет уже вошел, где до сих пор сидел Станислав Дмитриевич. Ему очень не понравился мой вид. Он поспешил меня усадить за парту. Его лицо вмиг стало беспокойным. Я хотел было что-то сказать, но в голову не приходило ни одной мысли, кроме как нежелания свалиться в обморок прямо в кабинете физики. Станислав Дмитриевич что-то щебетал, ища в полках какие-то вещи, изредка поглядывая на меня. Потом он взял телефон и набрал кому-то, всё ещё не сводя взгляда с меня. Спустя пару минут прибежала медсестра, увидев, в каком я состоянии, сказала, что только домой, и… ушла. Спасибо, а то я хотел отсидеть оставшиеся уроки с чувством того, что ещё секунда и я сдохну.       Станислав Дмитриевич проводил её взглядом, а когда она скрылась с его глаз, выругался и посмотрел на меня взглядом, а-ля, и что мне делать теперь? Я бы посочувствовал бы ему, если бы мне не было так хреново, а моё тело не отзывалось неприятной болью на каждое шевеление. Учитель достал из шкафа своё пальто и поднял меня со стула. Я висел на нем, как свитер оверсайз на очень худом человеке. Он обнадёжил, что идти от школы до парковки не так уж и долго, и мы с ним медленно пошли вниз по лестнице. На нас удивлённо оборачивались ученики, среди которых была и Лера. Она испугалась и поскакала вниз быстрее нас, чтобы взять мою куртку. Кое-как она напялила её на меня и помогла провести до машины. Всё это время я был, как в тумане, и только различал мужской красивый и маленький с голубым пятном на голове силуэты. Я плюхнулся на передние сидение, Лера хотела закрыть дверь, как резко нагнулась и ударила меня по щеке. Ей, конечно, никогда не стать врачом с такими подходами, но я стал чуть чётче и видеть, и думать. Она попросила учителя ей позвонить, как только я буду дома, и захлопнула дверь машины.       Путь до дома оказался быстрым: то ли Станислав Дмитриевич гнал, то ли я просто провёл в неведение половину пути. Учитель разбудил меня толчком в плечо. Мне стало ещё хуже, и я долго не мог заставить свои ноги двигаться. Станислав Дмитриевич вытащил меня из машины и кое-как протащил до квартиры, а там уже и до кровати. Он уложил меня, наклонился ко мне настолько сильно, что я смог разглядеть его расплывшиеся черты. В другой момент я бы смутился, испугался и отвернулся, но у меня совсем не было сейчас на это сил. Мужчина стал медленно наклоняться ещё ближе, потом его лицо вдруг куда-то исчезло, остался только подбородок, и я ощутил его губы у себя на лбу. О боже, если Лера об это узнает, мне больше не жить Максимом-натуралом. А если мне не собьют температуру, то вообще не жить. Кажется, учитель это понял и пошёл искать аптечку. Я хотел ему крикнуть, где искать таблетки, но не было сил. Спустя минуты две мужчина вернулся со стаканом воды и таблеткой. Я проглотил жаропонижающее и провалился в сон.

***

      С того школьного дня прошло около шести таких же дней, и на календаре значилось воскресенье, а моё самочувствие кричало, что всё хорошо, что в свою же очередь означало: «Пиздуйка ты в школу, Максимушка», а еще что урок с Станиславом Дмитриевичем в силе. С одной стороны я обрадовался этому, потому что мы уже нашли с ним общий язык, а с другой стороны я не могу так быстро принять, что и его чары на меня подействовали, хотя я так сопротивлялся. На самом деле не такой уж он и плохой, наверное. Да, шутки у него специфичные, но это, скорее, особенность, чем недостаток. Я старался сжиться с этой мыслью и с каждым днём всё больше и больше верил в неё. В среду пришлось отменить урок из-за моего все ещё плохого самочувствия, и мне даже было как-то грустно, что я не увижу Станислава Дмитриевича. Меня это должно было насторожить, но я тупой и не понимаю знаков сразу. — Как здоровье? Не собираешься падать в обморок? — сразу спросил учитель, когда я запустил его в квартиру. — Чувствую себя хорошо, поэтому не думаю. — улыбнулся я и стал наблюдать за тем, как он снимал свои кроссовки. — Это замечательно. А мама дома? — как бы невзначай спросил меня. — Нет, на работе. У неё же нет нормального графика. — с досадой сказал я, потому что не видел маму уже на протяжении двух дней, я даже не уверен, что она была дома. — Да, повар — тяжелая профессия. Ну ладно, если её нет, то и мешать нам никто не будет, да? — он лукаво посмотрел на меня и прошёл в гостиную. Я ничего не ответил и проследовал за ним.       Сначала он коротко объяснил теорию, а потом заставил меня сыграть на гитаре. С каждым уроком у меня получалось всё лучше и лучше. Я стал намного меньше фальшивить, а иногда играл даже без фальши. Всё-таки было хорошей идеей выбрать Станислава Дмитриевича на роль учителя. Он хорошо знал и чувствовал музыку, поэтому понял мою проблему сразу же и приступил к её решению. Он настолько хорошо сам играл, что даже с закрытыми глазами мог понять, где именно и как именно я ошибся. В первые уроки меня это смущало, ведь он сразу подскакивал и лез ко мне, порой клал свои руки на мои и очень долго мог их не убирать, но к этому я привык и, наоборот, старался меньше ошибаться. А сегодня я уже ошибся два раза — даже сам услышал это — а учителю, кажется, всё равно. Он смотрел задумчиво в чёрный экран телевизора и не сразу среагировал на мой оклик. Потом резко вздрогнул и посмотрел на меня с улыбкой. Впервые, если быть честным, вижу его таким задумчивым, а главное — рассеянным. Станислав Дмитриевич тот тип людей, которые уверены всегда, даже когда Земля верх дном. А тут ничего необычного не произошло, но та вечно меня бесящая уверенность куда-то пропала, и появилась рассеянность, которая, по иронии, бесит меня сильнее уверенности. Если он продолжит витать в облаках, то этот урок можно назвать пустой тратой времени. — Всё хорошо с вами? Вы какой-то рассеянный сегодня. — начал сразу я, чтобы на особо долго не рассусоливать разговор. — Со мной всё нормально. Абсолютно. — он улыбнулся так, словно его улыбка тому подтверждение. Я недоверчиво кивнул. — Просто столько навалилось, что смогло поставить в тупик даже меня! — мужчина приподнял брови на последних словах, намека о нашем разговоре ночью, где я сказал, что его невозможно сбить столку. — В своей жизни я немного запутался и не уверен, что поступаю правильно, — он пододвинулся ко мне, а я сидел, словно приклеенный к дивану. — Всё пошло не так, как надо, после встречи с одним человеком. Каждый раз, видясь с ним, я словно делаю что-то запретное, то, за что меня будут до конца моих дней порицать, но я не могу… — еще некоторое расстояние между нами испарилось, как и остатки моего разума. — прекратить наши встречи. — он говорил глухо, словно с трудом. Я посмотрел в его карие глаза и не знал, чего ожидать дальше. Расстояние было минимально. И это… пугало? — Вот поэтому я такой и рассеянный! — резко, разрушив всю тишину в квартире, громко, чуть ли не на ухо, сказал Стас. — А ты-то чё такой рассеянный? — Пиздец! — учитель странно на меня посмотрел. — Извините, извините, просто… Продолжим? — предложил я, пытаясь унять свои чувства.       Мои руки стали дёргать в заученном порядке нужные струны, а в голове лишь крутился вопрос «почему?». Почему я не был против такой близости? Почему мой мозг отключился, стояло взглянуть в глаза учителя? Почему, чёрт возьми, я чувствую себя, как глупая школьница в этих глупых книгах, которые так обожала Лера в восьмом классе? Что сейчас произошло со мной, с моим разумом? Наверное снова поднялась эта чёртова температура. Я резко остановил свою игру и сказал учителю, что выйду на минутку. Я чуть ли не вбежал в ванную, включил холодную воду и стал умываться. Нет, рассудок я не потерял, если только тогда, о чём теперь жалею. Надеюсь, Станислав Дмитриевич не заметил этого, иначе он может всё подумать неправильно, вернее, не может, а обязательно подумает! Я вытер лицо полотенцем и пошёл обычным шагом, словно ничего не произошло, потому что и вправду ничего не произошло. Ни-че-го. И мне даже не хотелось. Точно не хотелось.

***

      Я сразу увидел спящую, облокотившуюся на стенку, Леру. Она обнималась с каким-то средних размеров прямоугольником, обмотанным пергаментом. Я улыбнулся при виде её спящего лица и присел рядом на скамейку. До начала первого урока оставалось минут семь, поэтому я решил разбудить подругу, которая, очевидно, решила отдаться творчеству этой ночью. Она вздрогнула и сонными глазами посмотрела на меня, уже хотела сказать что-то колкое, но вспомнила, что находится в школе, и лишь угрюмо вздохнула. Лера ещё несколько минут приходила в себя, всё так же не выпуская из рук таинственный прямоугольник. Я хотел было поинтересоваться, что это такое, как Валерия сама мне его вручила, сказав, что это подарок от всей души. Это оказалось неожиданным поворотом, потому что на улице был только ноябрь, а мой день рождения в марте. Обычно подруга не была так щедра на подарки, а тут в самый обычный день принесла, по всей видимости, свою картину. Мне вмиг стало приятно, и я улыбнулся. Лера тоже улыбнулась мне и сказала открыть чуть позже.       Прозвенел звонок на урок, и мы пошли на химию. Во мне бушевало любопытство, но я пообещал Лере, что открою дома. Я пытался выведать на уроках у неё, что там именно нарисовано, но она лишь хитро улыбалась. На какое-то мгновение мне даже показалось, что там мой самый худший кошмар — я и Станислав Дмитриевич, но потом я себя успокоил тем, что ради такого Лера взяла бы холст побольше. Кстати, о Станиславе Дмитриевиче. Я его не видел весь день, хоть и проходил мимо его кабинета несколько раз. После того урока прошло недели две-три. Я уже постепенно стал забывать и о его странном поведение, и о своём. Я так и не понял, что могло произойти, но главное, что не произошло. Даже нашёл логичное объяснение своим действиям: и вправду у меня поднялась тогда температура до тридцати семи и восьми. Мне, если честно, стало от этого легче, ведь скинуть всё на болезнь очень лёгко. Я не хочу и дальше копаться в своих мыслях, ища другого ответа, когда и этот мне подходит более чем. — Ле-е-ер, да что там? — заныл я на большой перемене, сидя напротив кабинета русского. — Да, господи, открой, если так не терпится! — сдалась подруга.       Я довольно стал разрывать тонкую бумагу, открывая своему взору прекрасную картину не менее прекрасного вечера. На ней был я, не умело ещё тогда играющий на гитаре, и Лера, рисующая именно эту картину. Я застыл от изумления. Картина получилась настолько живая, что казалось, это видео, что где-то тут есть кнопка «PLAY», на которую я сейчас нажму и снова перенесусь в тот незабываемый вечер. Картина была выполнена в тёплых тонах, что придавало ещё больший уют, а пахло от неё, казалось, тем самым вином, которое мы распили за тот вечер. Я ещё долго любовался этой картиной, а Лера улыбалась, наблюдая за мной. Я перевёл взгляд на неё и бросился обнимать. Девушка засмеялась и прижала меня к себе. — Я рада, что тебе понравилось. Паша хотел её увезти в галерею, сказал, что она получилась лучше всех, но я не захотела, чтобы кто-то мог наслаждаться ею, приходить и смотреть, когда ты бы даже не узнал о ней, ведь никак не можешь приехать в галерею! — последние слова прозвучали с упрёком. — Хочу, чтобы эта картина напоминала тебе о прекрасных вечерах, об особых. Ну, а еще это мой подарок на новый год. — она засмеялась, а я подхватил. Всё-таки, несмотря на все шутки, Лера замечательная подруга, о которой можно только мечтать.       Перед физрой, на которую меня заставила идти Инна Васильевна, обещавшая обязательно заглянуть на урок из-за частых массовых прогулов — ну подумаешь на физру приходят только двое. что теперь делать? убивать? — я решил покурить, как говориться, в здоровом теле — здоровый дух. Я стоял в обычном месте, вместе со мной ещё докуривали по сигарете двое парней из класса девятого, наверное. Мы перебросились парочкой слов, и они скрылись. Я посмотрел на школьные ворота и заметил, как в них входит Станислав Дмитриевич. Он тоже заметил меня и направился прямо ко мне. Я улыбнулся. Последний раз мы с ним разговаривали неделю назад: он отменил уже два урока из-за своих дел. Он как-то изменился: перестал шутить про маму, стал нормальным — именно нормальным — в общении. Моё презрение к нему улетучивалось с каждым днём. Он нравился мне всё больше и больше, как человек. Хотя такие изменения всё-таки наталкивали на вопрос «почему?». Ведь не могут быть перемены просто так, беспричинно. Я старался об этом не думать, потому что, во-первых, меня это не касается, а, во-вторых, если учитель захочет, то расскажет мне сам. — Что это у тебя? — Стас взглянул на пакет, из которого выглядывала часть картины. Я гордо достал её и показал ему. — Валерия нарисовала? Очень красиво. А это тот вечер, когда ты позвонил мне пьяным? — Да, извините, — я покраснел и отвёл взгляд. — Ничего страшного. Мы с тобой тогда душевно поговорили, если помнишь. — Я помню. — тихо ответил я. Мужчина мягко улыбнулся и сказал, что ему пора. Я кивнул и снова остался один. Ненадолго, правда: ко мне неожиданно подкралась Вера. — Ты звонил учителю ночью? — в лоб спросила она. Я даже дар речи потерял от такой бестактности. — Ты в него влюбился что ли, раз звонишь ночью? — она ревнует? К учителю? Серьёзно? — Вера, успокойся. Какое тебе дело, кому я звоню ночью? — холодно начал я. — Ты гей? — на повышенных тонах спросила она. Как хорошо, что рядом никого не было, потому что…  — Да.