История Столичного театра

Картечин был «режиссёром от бога». Так о нём написали в одной восхищённом отзыве на его спектакль «Одиночество и ты», который он поставил в двадцать два года. Вполне впечатляющий возраст, особенно для главного Столичного театра. После этого потребовался один спектакль, всего один, знаменитая «Музыка теней», чтобы его начали ставить в один ряд с выдающимися режиссёрами современности. С ним хотели работать знаменитости большого кино, с ним за руку здоровался и добродушно шутил один из самых едких критиков. Картечин жил театром, жил своими сценариями, людьми, которые, как и он, отдали свои жизни театру. Он ценил хорошую игру, благодарного зрителя. Чувствовал тончайшие оттенки эмоций на лицах своих подопечных, влюблялся в талантливых актрис, буквально души в них не чаял. Всё закончилось после «Клейма свободного». Спектакль, в который он вложил всю душу... нет, этого выражения не достаточно, чтобы понять одержимость Картечина своим новым детищем. «Клеймо свободного» было его «делом всей жизни», тем, что дало бы ему самому право считать себя удавшимся режиссёром. Он бы смог не раздумывая уйти на покой, потому что знал, лучше этого ему ничего не создать. Актёры на репетициях смотрели на него не просто с обожанием, они боготворили его. Альгина, ведущая актриса, с который он каждый вечер уезжал совершенно не таясь, шептала ему, задыхаясь от удовольствия, как она его любит, что этот спектакль прославит его, оставит его имя в веках. Он сжимал её крепче, рыча от удовольствия, целовал её прекрасное лицо и клялся в вечной любви. Как забавно иногда жизнь поступает с людьми. Критика, которая свалилась на несчастный Столичный театр, кажется сотряс здание до основания, съёживая его, заставляя выглядеть бедным провинциальным театришком. «Клеймо свободного» не нашло у аудитории должного отзыва, скорее отвращение, разочарование, ядовитые насмешки. Говорили, что сценарий был слишком неправдоподобным, актёры играли спустя рукава, а режиссёр давно потерял свойственную ему хватку. Картечин хотел задушить критиков, заорать на глупого зрителя, который не понимает скрытого смысла, а послушно глотает то, что ему говорит отзыв умного дядечки с авторучкой, пишущего свои поганые статейки кровавыми чернилами. Он хотел, но стойко продолжал держать себя в руках. Говорил своим актёрам, что не стоит принимать грязные слова ничтожных людей близко к сердцу, так и самим замараться недолго. Они кивали, но как-то подавленно, а Альгина той ночью не вздыхала в его постели так уж сладострастно. Прошёл второй спектакль «Клейма», но ситуация не улучшилась. Картечин сжимал кулаки до белоснежных костяшек, наблюдая как в середине акта встают и уходят какие-то напыщенные искусствоманы, не знающие о нём абсолютно ничего. Таким людям только нужно показать, что они выше всего этого, выше того, чего им самим никогда не удастся сделать, но зато это так тешит их жирное, раскормленно самолюбие. -Они идиоты,- снисходительно говорил Картечин своей труппе,- Я бы на вашем месте даже не обращал на это внимание. Голев, поработай над громкостью. Во втором акте тебя почти не слышно. Актёры послушно соглашались, но огня в их глазах больше не было. Его муза пропела что-то о «днях месяца» и Альгину режиссёр не видел целых два дня. Третьего спектакля так и не произошло. Половина актёров отказалась от работы, вторая, более трусливая, торопливо разбежалась по больничным и отпускам. «Клеймо свободного» было безвозвратно обречено и этот спектакль сняли с репертуара Столичного. Картечин расстался с Альгиной болезненно, со скандалами и криками. -Как ты мог?!- очень натурально, она всё же была первоклассной актрисой, восклицала Альгина, прикладывая руки к груди. Он так и не спросил у неё, что же он такого «мог», чтобы стать ей чужим человеком. После этого треклятого спектакля они больше друг с другом не работали. Альгина ушла в другой театр, благо в столице их много, к Пущину, которого Картечин терпеть не мог. Именно к нему, никак иначе. Мелочная, корыстная стерва. После этого он завязал со служебными романами, да и вообще подавлял на корню какие-либо попытки сближаться с ним. Сам на репетициях стал появляться всё реже и реже, поручая это младшим режиссёрам. К труппе выходил только после спектаклей, вычитывая их, но не хваля. Ему теперь не хватало хороших слов для них. Он винил их, в крахе «Клейма», он винил критиков, он винил себя. Целый месяц ему было противно собственное отражение в зеркале. Картечин не мог понять: почему? Почему всё, во что вкладываешь душу, что на самом деле любишь, вдруг вонзает тебе нож между лопаток, оставляя жить, с болью в груди. Он ненавидел себя и за этот сентиментализм тоже. Больше не было добродушного, очаровывающего молодого режиссёра, на его место пришёл новый, угрюмый, ссутуленный, часто выпивающий циник, потерявший веру в таланты. Ему скоро будет сорок...