Боль моя, любовь моя

      Когда за Сергеем закрылась дверь холодной одиночной камеры временного содержания, осознание ситуации впервые проняло его до костей, и всё тело сковала дрожь. Сергей почувствовал необычайную слабость, какой не испытывал даже после самых сложных матчей, изнуряющих тренировок и страстных ночей. Силы его покинули, и он безвольно опустился на жёсткую койку, обхватив гудящую голову руками. В ушах оглушительно звенело, на глаза наворачивались слёзы, хотя Сергей дал себе зарок не плакать, что бы ни случилось с той секунды, что он перешагнул порог своей — не своей квартиры, казалось, целую вечность назад.       Нет, эти воспоминания были ещё слишком свежи, чтобы к ним возвращаться. Сергей не был готов воскрешать в памяти эти события, и потому был рад, что следователь решил отложить завершение допроса до утра. В самом деле, теперь им спешить некуда: Сергей отсюда никуда не денется, полностью во власти Комитета Безопасности, высшего суда всея СССР, компартии, — да и Бога, раз уж на то пошло. Суть одна: Сергей больше не принадлежал себе. Впрочем, себе он не принадлежал уже давно, с той самой ночи в Любляне, когда отдался взбалмошному, но очаровательному литовцу.       Эти воспоминания были намного старше и закопаны в подсознании Сергея гораздо глубже, но они были эмоциональнее, их было больше, они уже давно рвались на свободу с того самого момента, как Сергей начал рассказывать историю этой злополучной связи. И вот теперь, когда он остался наедине и стресс добил его самообладание, плотина рухнула, и образы прошлого хлынули на волю.       Любляна… По-летнему душный и жаркий ночной воздух. Любляна — кусочек весёлой, привольной Европы в угрюмом, кабальном социалистическом лагере. Любляна — лёгкий морской бриз в пустыне, на протяжении долгих месяцев и лет раздираемой иссушающими ветрами. Любляна — горячие, липкие прикосновения вспотевших ладоней, конденсирующееся на коже дыхание, сдавленные стоны прямо на ухо и болезненные отметины недавней близости на всём теле.       Сергей помнил всё с хроникальной точностью.       — Давай больше не будем сражаться, — произнесённое хриплым от волнения голосом Модестаса, его светящиеся в темноте глаза, его исполинское тело, закрывшее от Сергея свет и самого Сергея закрывшее, спрятавшее от всего мира — его, только его собственность, никто больше не достоин на Сергея смотреть, тем более когда он такой: растревоженный, уязвимый, податливый.       В и без того душной комнате становится нечем дышать, и лёгкие, в которых и так не хватало кислорода, раздирает от жара. Сергей дрожал под Модестасом, глядел ему прямо в глаза с надеждой и испугом, как если бы впервые был с мужчиной и не знал, чего ждать, но надеялся на какое-то подобие просветления. Широкая ладонь Модестаса лежала на животе Сергея приятным, тёплым весом, а потом забралась под майку и скользнула верх по груди, до самого горла, пальцы слегка сжались, и Сергей тяжело сглотнул. Интересно, Модестас чувствовал, как бешено колотится пульс на его шее?       Снова губы встретились с губами. У Сергея тогда ещё не было усов, и они с Модестасом взаимно кололись отросшей к вечеру щетиной. Наверное, утром всё лицо будет красным. Вторая ладонь забралась под майку, горячие руки обхватили с двух сторон в районе рёбер, а потом пошли дальше вверх, к плечам, майка застряла подмышками, и Сергей рефлекторно поднял руки. Поцелуй лишь на мгновение был разорван; Модестас снял с Сергея майку и отбросил, не глядя, куда-то в сторону, быстро снял с себя футболку, и она полетела куда-то туда же. И снова Модестас накрыл Сергея собой, упоительно его целуя, то обхватывая ладонями щёки, то суматошно бегая прикосновениями по телу.       Они толкались бёдрами навстречу друг другу, чувствуя взаимное возбуждение, и где бы ни прикоснулись, до боли сжимали пальцы. Сергей ещё и умудрялся царапаться короткими ногтями — Модестас в отместку кусал его за шею. Поцелуи становились всё короче, так как воздуха катастрофически не хватало. Не хватало всего: контакта, боли, наслаждения. Модестас не выдержал первым, и его рука нырнула под тугую резинку трусов Сергея, крепко обхватив горячий, твёрдый член.       Сергей подавился стоном, вскинулся, зажал Модестаса между своих коленей и неосознанно толкнулся в его кулак. Сквозь полуприкрытые веки он рассмотрел в темноте коварную улыбку на тонких губах литовца, а затем его голова пропала из поля зрения Сергея, и он только чувствовал, как сползают трусы по его бёдрам, под колени, а дыхание Модестаса перемещается через живот, сопровождаясь поцелуями, туда, где его губы и язык Сергей хотел бы сейчас ощутить больше всего. И да, наверное, он тоже у Модестаса был не первым, раз тот так решительно и без просьб взялся за это дело…       Оглушительный лязг ключа в замке́ вырвал Сергея из горячей пелены воспоминаний, и он взбрыкнул на узкой кровати, чуть не свалившись. Суматошно огляделся, тяжело дыша, вспоминая, где он. Всё ещё в сырой, тёмной камере. Ему принесли скудный ужин и снова оставили одного. Жаль, что человек не способен силой мысли переноситься туда, где хотел бы оказаться, иначе Сергей бы снова был сейчас в гостиничном номере в Любляне, на узкой пружинистой кровати, под Модестасом…       Да, теперь сложно поверить, что когда-то в его жизни была жаркая, солнечная Бразилия и бананы, чуть ли не прямо с ветки попадавшие на прилавки. Модестас с аппетитом уплетал их по несколько штук в день. А Сергей по-прежнему был предан привычным советским яблокам. Яблони цвели по весне в родном Нащёково, а потом в конце лета всей ватагой мальчишек лазили по деревьям, срывая плоды. Кажется, тогда Сергей впервые влюбился в одного из соседских пацанов, но это было слишком давно.       Сергей снова улёгся на койку, подтянул под себя мёрзнущие ноги и обхватил себя руками, глядя в серую стену. На ней были какие-то полустёртые надписи, царапины, пятна. Сергей боялся предположить, скольких тут людей продержали до него, и что с ними делали. Одно занятие — избиение он опробовал на себе. Это было совсем не то, что влезть в драку, пусть даже с более сильным противником. Там ты хоть как-то контролируешь ситуацию. А здесь всё, что тебе остаётся — покорно лежать и сносить удары, и твоя забота только о том, чтобы не выбили зубы и не размозжили череп.       Что-то защекотало щёки, а потом подушка стала влажной. Сергей приподнял голову — так и есть, всё-таки прослезился. Утерев глаза тыльной стороной ладони, Сергей перевернул подушку и снова устроился в позе зародыша. Хотелось укрыться чем-нибудь с головой, но к кровати не прилагалось даже постельное бельё, что и говорить об одеялах. Сергей растёр руками плечи и зажмурился. Спать хотелось безумно, но было одновременно страшно. Во-первых, что ему приснится после такого дня? Во-вторых, а может ли он быть уверен в своей безопасности?       Модестас однажды сказал — и это удивительно, откуда в его твердолобой спортсменской голове такие мысли — что бояться надо не того, что ждёт, а того, что безвозвратно упущено из-за этого страха. Спасибо, Моденька, за умные слова: они-то и разрушили жизнь Сергею, когда под воздействием подобной мотивации он сделал выбор в пользу самого рискованного и безбашенного решения, которое когда-либо принимал.       Надо было срочно подумать о чём-то приятном. Сергей попытался вернуться в Любляну, но она вдруг ускользнула от него далеко-далеко, как убегает из-под ног мелкая рыбёшка, когда заходишь по весне в реку. Сергей и так и этак пытался её ухватить, но она юлила, петляла, пока окончательно не растворилась в поднявшемся иле. А потом сквозь эту пелену блеснул как будто перламутр раковины.       — Жить… Разве ж у вас тут жизнь? — фыркал Модестас, говоря о Советском Союзе, и Сергей теперь отчётливо понимал: та была хоть какая-никакая, но всё же жизнь, а теперь он и той может лишиться.       Хотя уже лишился: она осталась где-то далеко, а скоро убежит ещё дальше, запутавшись в переливчатых медных прядях волос, отпечатавшись родинками и шрамиками на бронзовой коже, запечатлевшись в янтарной радужке смешливых глаз, оставшись сладкой горечью на почти всегда холодных губах.       Губы Модестаса ласкали Сергея до одури после победы в Эссене. Целовали каждый миллиметрик тела, ловили сладкие стоны в поцелуях, плотным кольцом обхватывали возбуждённую плоть и плавно, как будто лениво, ритмично скользили вверх и вниз, пока мозолистая от мяча ладонь неспешно дразнила яички, словно с китайскими шариками для медитации играла. Сергей кусал свою руку, чтобы подавить стоны, изо всех сил вжимался бёдрами в матрац, чтобы не толкаться в горячий рот Модестаса, доставляя ему неудобства, и зарывался пальцами свободной руки в эти сводящие с ума пламенные волосы, путался в них, тянул, наверное, слишком сильно, но Модя только одобрительно мычал, посылая приятные вибрации через всё тело Сергея…       Вздрогнув, он проснулся и резко сел на кровати, встревоженно огляделся, прислушиваясь. Показалось, будто снова ключ в замке повернулся, а это могло значить всё, что угодно. Но стояла звенящая тишина. Казалось, что стены дышали с Сергеем в унисон — немые свидетели его страдания, его позора. Сергей рефлекторно схватился рукой за свой пах: мысли о Модестасе никогда не оставляли его равнодушными, и было бы неловко, если бы надзиратели застали его утром со стояком, но не было даже намёка на возбуждение. Вот что суровые условия с человеком делают: самые счастливые воспоминания не радуют, самые страстные фантазии не будоражат.       Сергей откинулся на спину, уставился в облупленный потолок. В его московской квартире почти такой же был, быть может, самую малость менее запущенный. А на кухне на нём ещё было пятно над тем местом, куда улетал пар из кипятящегося чайника. Сергей хорошо изучил карту этого потолка в тот день, когда Модестас овладел им прямо на кухонном столе. Сергей помнил, как пахло от скатерти какой-то едой, как звенели пустые подстаканники — вечные настольные дежурные на случай, если нежданный гость пожелает испить чаю.       Но Модестас не был нежданным и даже не был гостем. Сергей хотел бы, чтобы вся их жизнь так и прошла в этой тесной, но уютной квартире с пыльными занавесками на окнах, шипящими газовыми горелками, облупившимися обоями, которые Модестас ненавидел за их расцветку… Что же на них было изображено? Сергей закрыл глаза и попытался вспомнить, в какой узор переходил кухонный потолок, но стена в тот день не попала в поле его зрения, а кроме Моди над ним, вокруг него и в нём никакой привязки к прошлому у Сергея не осталось.       Скрипели ножки качающегося стола, придвинутый к стене край наверняка оставил вмятины, Сергей впивался пальцами в округлые, мощные плечи Модестаса, а тот обхватывал его руками за бёдра, удерживая чуть-чуть навесу и помогая насаживаться на свой член ещё глубже. Сергей пятками зарывался в спину и поджарые ягодицы, подгоняя, заставляя брать его сильнее, резче. Сейчас, в этот миг страсти и ярости вытравить друг из друга всю агрессию, все недомолвки и обиды, оставить опустошённые футляры тел, из которых отлетела тревожная душа, а потом наполнить себя смыслами и чувствами заново.       Хотя, чувство у них всегда было одно: любовь, порой переходившая в непримиримую ненависть, и тогда друг в друга летели подвернувшиеся под руку столовые приборы, посуда, книги, одежда, — словом, всё, что можно было найти в квартире. Или мячи и кулаки, когда дело происходило на тренировках. В такие дни всегда можно было остаться в раздевалке последними, сверля друг друга разъярёнными взглядами, а когда закроется дверь за последним сокомандником, уйти в душевую, забаррикадироваться там и с упоением трахаться под больно барабанящими по коже упругими струями горячей воды, чтобы от тел поднимался пар, оставляя их обоих сдувшимися и удовлетворёнными.       Сергей слышал шорох льющейся воды, ощущал липкую конденсацию на коже и мелкие удары капель, слышал запах советского мыла и последних отголосков тренировочного пота, который ещё не успел смыть душ. Чувствовал под пятками холодный, гладкий, скользкий кафель и слышал сквозь зубы нашёптанные на ухо литовские слова: «Mano skausmas, mano meilė…»* Да, именно этим они были друг для друга, почти по Набокову: «Грех мой, душа моя».       Сергей проснулся внезапно. Камеру освещала одинокая тусклая лампочка под потолком, и было трудно сказать, было ли уже утро, или всё ещё тянулась нескончаемо долгая ночь. Сергей даже не мог рассчитать, сколько времени пробыл здесь с того момента, как его отпустили с допроса.       Снова ключ в замке — один поднос заменили другим.       — Завтрак десять минут, — объявил дежурный и удалился, хлопнув дверью.       Сергей брезгливо поковырялся ложкой в тарелке — такой склизкой и безвкусной каши он не пробовал никогда, даже когда сам только начинал готовить. Манка со временем у него вообще стала чудесно получаться, даже Модестас уплетал за обе щёки, приговаривая, как ненавидит каши в принципе, а потом просил добавки. Сергей с трудом заставил себя проглотить это больше напоминавшее строительную замазку нечто до конца и запить горьким холодным чаем. (Да, это вам не ассортимент магазина на улице Кирова.)       Ровно по часам (наверное: у Сергея-то часов не было) за ним явился давешний помощник следователя, рефлекторно дёрнулся было схватить за плечо, но опомнился и отступил обратно к двери, пропуская Сергея в коридор. Там его караулил дежурный.       — Лицом к стене, ноги на ширине плеч, руки за спину…       Холодные наручники, обхватившие запястья, почему-то не напугали, и в тот момент Сергей понял, что ничего более страшного, чем утрата Моди, с ним уже не случится.       В кабинете следователя наручники сняли, и помощник оставил следователя наедине с преступником. Окна были плотно зашторены, и рассеивавшая темноту настольная лампа создавала тревожный полумрак.       — Садитесь, товарищ Белов, — приветствовал майор, указывая на знакомый стул напротив себя. — У нас сегодня самое интересное, не так ли?       Сергей сел, не глядя на собеседника, придвинулся поближе к столу и уже по-хозяйски дотянулся до лежащей на нём пачки «Беломора», закурил. Чекист наблюдал за ним с весёлым удивлением: ишь как осмелел.       — Итак, факт отсутствия шпионажа в пользу американской разведки вы уже доказали, — пробормотал следователь, пробегая взглядом по вчерашним заметкам. — Что было дальше?       — Дальше я стал замечать, — поведал Белов, — что председатель федерации баскетбола — товарищ Моисеев Григорий Митрофанович о чём-то вечно шепчется с нашим тренером — товарищем Гаранжиным Владимиром Петровичем, и странно косится на капитана сборной — товарища…       — Вы издеваетесь? — перебил следователь, глядя на Сергея исподлобья.       — Простите. Так вот, я стал замечать, что Модестас превратился в объект усиленного внимания руководства. В первый момент мне стало страшно, что нас раскусили, но тогда за мной тоже стали бы присматривать, а я подобного не замечал. Впрочем, наверное, тот, за кем следят, и не должен замечать, зато для окружающих это как красный свет: близко к этому человеку лучше не подходить…       О ночной вылазке в Америке, к счастью, никто не узнал, и на всякий случай Сергей и Модестас решили её не обсуждать. Сергей же сделал один неутешительный вывод: им двоим даже в самой демократичной стране мира свободного житья не будет ещё минимум лет сто, как бы не больше. И всё же при каждой новой поездке заграницу закрадывалась шальная мысль: а что, если остаться? Трава зеленее, воздух чище, платят больше, колено починят. Да любой другой нормальный человек рванул бы при первой же возможности. А для Сергея всё это был пустой звук. Во-первых, на что ему все эти блага вдали от родины, в изгнании? Во-вторых, какая разница, если для них с Модей всё будет то же самое?       Хорошей проверкой этого кредо стала поездка в Грузию. Тут — пожалуйте: и трава, и воздух, и небо кристально-лазоревое, и перламутровые вершины гор издалека дразнятся, и вино тайком из-под стола наливают (Сергей только попробовал, честно, а Модестас нализался откровенно), и настроение у всех хорошее: праздник же!       А когда смеркаться стало, они убежали целоваться на реку. Мелодично журчала прозрачная вода по камушкам, щебетали незнакомые птицы в ветвях, Модестас босиком ходил по самому краешку берега, шипя, когда напарывался пяткой на острый камень, и стремительно трезвел. Сергей сидел на траве, рвал осоку, наблюдал за Модей и то улыбаться хотелось, так всё было уютно и прекрасно, то рыдать, потому что впереди — бездна.       — Я уеду после Олимпиады, — объявил вдруг Модестас ровным будничным тоном. Остановился по колено в воде и обернулся к Сергею. Во взгляде было неизбывное страдание.       Сергей тоже так и замер с травинкой в руках, глядя куда-то в сторону. Переваривая слова, постепенно начал неосознанно скатывать травинку в шарик и мять между пальцами, пока не выдавил все соки. Резко захотелось закурить, но у Сергея, ясное дело, сигарет с роду не водилось — разве что кто угостит. Но не бежать же ради этого обратно в деревню сейчас, когда решается, возможно, дальнейшая судьба.       — Куда? — задаёт Сергей наивный и глупый вопрос. Ясно же, что куда-то дальше Литвы: по этим координатам они разъезжаются в конце каждого сезона — чего ж теперь с такой помпой об этом сообщать?       — Куда возьмут, — Модестас пожал плечами, выловил из воды проплывавшую мимо ветку и отбросил куда подальше. — Здесь я больше не могу: задыхаюсь, загнусь скоро, если они сами меня раньше не сживут. Родственники устроили мне встречу с несколькими немецкими клубами. Какой пригласит, туда и поеду.       Сергей почувствовал тошнотворный комок в горле, защипало глаза. Сжав поплотнее зубы, Сергей сухо кивнул и отвернулся. Вот так всё и кончится, значит. Прошла любовь, завяли помидоры, — да и была ли она когда-нибудь? Сергей, конечно, заставлял себя смотреть на вещи в рамках реальности и не раскатывать губу на светлое будущее, но всё же хотелось чего-то большего и дольшего, чем-то, что вышло. Сергей слишком привык иметь Модестаса рядом и в своём распоряжении. Было сложно вообразить, что скоро не только из квартиры исчезнут его вещи, запах и тепло, но и на одной баскетбольной площадке им больше не играть сообща, о всяком случае, на одной её стороне.       А впрочем, Сергей был даже благодарен Модестасу за то, что он всё закончил так. В тихом, приятном месте, без громких слов и театральных сцен. Прямо и по существу, голые факты, к которым не привязываются эмоции — Сергей буквально чувствовал, что они запечатаны где-то глубоко внутри и не вырвутся, пока он не останется один.       — Давно? — тихо спросил Сергей. Это не имело на самом деле никакого значения, но было спокойнее, когда располагаешь всеми фактами.       — В Эссене. Родственники подготовят документы и заберут в Мюнхене.       — Так легко рассказываешь, — Сергей горько усмехнулся. — Уверен, что я не побегу «делать туки-туки»?       — Это не в твоём стиле. — Под ногами Модестаса заплескалась вода, когда он шёл обратно к берегу. — К тому же, тебе это невыгодно.       Модестас вышел из реки, обтёр ступни о траву и опустился перед Сергеем на колени, придвинувшись к нему почти вплотную, и Сергей невольно откинулся назад: близость Модестаса сейчас жгла как огнём и каждый сокращённый между ними миллиметр глубже вгонял нож в сердце Сергея.       — Ты едешь со мной, — точно так же невозмутимо объявил Модестас, глядя в глаза Сергею, и тот поперхнулся.       — Ты бредишь, что ли? Куда я поеду? — пролепетал Сергей неожиданно непослушным языком, даром что едва пригубил вина за пиршеством.       — Туда же, куда и я. И я для тебя сделаю то же. В богатстве и бедности, здравии и болезни, пока смерть или КГБ не разлучат нас, — процитировал с поправками Модестас. — Ты, может, думаешь, что я такой холодный и равнодушный к нашей дальнейшей судьбе, но ты не суди по обложке. Ты меня изнутри прочитай. Я всем рисковал, когда рассказывал родственникам про нас — они спокойно могли от меня отвернуться и всё отменить, а я договорился, чтобы и за тебя похлопотали тоже. Мы вместе с тобой уедем.       Модестас всё приближался и приближался к Сергею, уже почти касаясь губами губ, и только чудом Сергею хватило самообладания и здравомыслия, чтобы в последний момент оттолкнуть зарвавшегося любовника. Модестас в замешательстве сел задом на траву, а Сергей воспользовался моментом, чтобы вскочить на ноги.       — Ты в своём уме — какой «уедем»?! Ты себе представляешь, что будет, если изловят? — возмущался Сергей. — Ты-то ничего не теряешь, а обо мне ты подумал? О моей матери, которую я брошу? Её же по допросам затаскают, пытаясь на меня выйти. И это при условии, что она вообще переживёт этот позор. А сборная? Ты такой эгоист, Модестас. Чуть поманила тебя заграница, товарищей готов предать, идеалы, общие цели…       — Они мне не товарищи, — отрезал Модестас, вставая на ноги и подступая к Сергею ближе; теперь он выглядел уже откровенно угрожающим. — Я сказал уже: я хочу быть с тобой. Вместе играть, вместе отдыхать, засыпать и просыпаться в одной кровати, мне, чёрт возьми, нравится, как ты варишь кофе. Не люблю я это слово, и понятие само — лишь вымысел, но я люблю тебя, Серёга, иначе язык не поворачивается это назвать. Я не хочу, чтобы тебе приходилось выбирать между мной и матерью. У меня никакого права нет заставлять тебя делать такой невозможный выбор. А впрочем… Разве что мои чувства не взаимны? Ты только скажи. Мы радостно пропахаем все кровати до Мюнхена безо всяких обязательств и разбежимся без шума и пыли.       — Kvailys**, — невольно вырывается у Сергея подхваченное у Модестаса литовское словечко, и он запинается, видя, как расплылись в детской, счастливой улыбке губы Моди.       — Учишь потихоньку? — весело спрашивает он, преодолевает последнее расстояние между ними и сгребает Сергея в пылкое объятие, и Сергей безвольной марионеткой с обрезанными нитями повисает у Моди в руках. — Лучше немецкий учи: английский они, говорят, не слишком жалуют.       — Да не поеду я никуда, Модь! — восклицает Сергей, пытается вырваться, но Модестас держит крепко, как удав свою добычу. — У меня всё здесь — всё, ты понимаешь?       — А моё всё — это ты, — возражает Модестас, чуть ослабляет хватку и трогательно заглядывает в отчаянные глаза Сергея; потом осыпает лицо мелкими поцелуями, спускается на шею — поцелуи становятся крепче, Сергей наконец обнимает Модестаса в ответ и запрокидывает голову, подставляя шею, кажется, всхлипывает.       — Едем со мной, — увещевает Модестас, небрежно одной рукой расстёгивая ремень и пуговицу на брюках Сергея. — Едем, Серёж. Ты же хочешь быть со мной, сам же знаешь. Чего ломаться? Цену себе набиваешь? Ты бесценен для меня, Серёжа. Бес-це-нен. Нас никто не поймает: всё спланировано. Баскетбол будет с тобой. На что тебе Союз? Что эта родина даст тебе кроме забвения и нищенской пенсии? Мать жалко. Но она бы не хотела, чтобы ты отказывался от своего счастья, что думаешь, Серёж? И мы не бросим сборную. Отыграем этот чёртов матч, если только раньше не вылетим, и с чистой совестью уедем. Поверь, никто и жалеть не будет. У нас впереди свобода и вечность, Серёж. Ты нужен мне больше воздуха, только тобой я дышу. Не убивай меня, умоляю. Останься со мной.       Голос Модестаса начинал дрожать, как дрожал в его руках Сергей. Дрожал, задыхался и судорожно хватался за жизнь, сосредоточившуюся сейчас в прижавшемся к нему Модестасе. Несколько ласковых поцелуев в щёку, собравших солёную влагу беглой слезинки.       — Едем со мной, прошу, — прошептал Модестас прямо на ухо.       — Поеду, Модь, — так же тихо пролепетал Сергей, прижимаясь щекой к щеке Модестаса и устремляя взгляд в прекрасные дали Грузинской природы. Лучше бы он здесь, в этом моменте навсегда остался, чем куда-либо бежал, пусть даже и с Модестасом. — Пообещай, что не бросишь меня никогда.       — Не дождёшься, — усмехнулся Модестас и горячо его поцеловал.       А потом они привели себя в порядок и торопливо вернулись в деревню. У Модестаса не успели высохнуть после реки ноги, и промокли носки. Когда их устраивали на ночлег, они сумели урвать себе местечко рядом, чтобы ночью, пока все спят, держаться за руки. А утром вскочить ни свет ни заря и бок о бок помчаться на необычную тренировку на свежем воздухе. Они теперь всегда будут рядом, повязаны общей тайной. Хотя Сергей-то уже давно полностью свою жизнь отдал Моде. Теперь они только закрепили этот обмен клятвой.       — Так, значит у нас тут предварительный сговор группы лиц, — обрадованно протянул следователь. — Слушайте, а в Грузии правда хорошо? Вот думаю съездить, как на пенсию выйду.       — Вам не понравится, — пробурчал Сергей.       — А как думаете, Паулаускас мог преследовать какую-нибудь личную выгоду, увозя вас в Германию? Скажем, саботировать выступление советской сборной?       — А разве в том, чтобы забрать с собой в эмиграцию любовника, есть какая-нибудь выгода кроме личной? — Сергей приподнял бровь. — И потом, вы прослушали? Мы условились бежать после окончания Олимпиады, специально, чтобы не подставлять товарищей. Я вам ещё раз говорю: кроме побега нам по 64-й предъявить не-че-го.       — Это уж позвольте мне решать, — остановил его Громов. — Дальше давайте.       Дальше была яркая, словно из пластика сделанная Олимпийская деревня Мюнхена. Слепящее солнце, приятный ветерок, торжественная музыка, весёлые спортсмены, суетливые журналисты и атмосфера неубиваемого позитива и бессмертной дружбы всех народов. Сергей с Модей лучезарно улыбались, демонстрируя иностранцам всё миролюбие и оптимизм советского человека, и вместе позировали фотографам. Хотелось бы иметь у себя такую фотографию на память.       На десятый день от былого энтузиазма и задора не осталось и следа. Матчи, идущие, казалось, без перерыва, здорового бы человека вымотали, а Серёга с Сашкой и вовсе каждый раз уползали с площадки, как с поля боя. После четвертьфинала Модя до номера вообще пёр его на себе. А Сева, как назло, именно сейчас решил свалить. В любой другой момент они только обрадовались бы, что им выпадают дополнительные пару часов наедине, но время тянулось, а боль в ноге не унималась. Сергею отчаянно хотелось умереть, чтобы всего этого не чувствовать, но он мог только валяться на полу, пытаться дышать ровнее и скрежетать зубами.       Вот только Модестас заботился о нём, казалось, больше, чем сам Сергей, и бесцеремонно полез в вещи Севы. Тут резко стало не до боли…       — Вы хотите сказать, что агент разведки просто ушёл куда-то, оставив оборудование на видном месте? — ахнул следователь, вылупившись на Белова.       — Да ну что вы. Он даже предположить не мог, что кто-то полезет в его личную сумку, — попытался защитить Севу Белов.       — Тогда объясните мне, как сотрудник, находившийся в непосредственной близости от вас, смог проглядеть преступные намерения?       — С Севой, верьте или нет, у нас на самом деле были отношения гораздо лучше, чем вы могли бы подумать, — проворчал Белов. — Я думаю, это нас в некоторой степени спасло, что мы не стали пороть горячку.       Вернувшийся Сева после небольших «уговоров» подтвердил, что приставлен не к баскетболистам. Но из речи его было ясно, что узнать о них он успел многое и до сих пор держал это при себе только потому, что на них не было запроса, а ломать людям жизнь раньше времени Сева не хотел. Чёртово советское благородство. Впрочем, неприязнь свою он не скрывал, особенно к Моде, весть о заграничных контактах которого, видимо, широко разлетелась по рядам чекистов.       А ещё было видно, что Сева по-настоящему, по-человечески обиделся. Сергею даже стало немного стыдно. Резкие слова врача били по самому больному, потому что были правдивы. Сергей почти чувствовал, как трясётся от гнева Модестас, когда очередь в изобличительной речи дошла до него.       — Сука, — ругнулся Модя, выметаясь из номера.       Дальше Сева завёл речь о Гаранжине, и Сергей услышал нечто, что заставило его усомниться во всех своих предыдущих рассуждениях и выводах. Сева говорил о нём с таким уважением и теплотой, то Сергей не мог слушать без сарказма. Гаранжин однажды назвал сборную «красной машиной» — этим спортсмены для него и были: механизмом воплощения своих амбиций.       А оказалось нет. Сергей растерялся и даже смутился, когда Сева рассказал ему подноготную. По всему выходило, что добрая половина сборной всё ещё на плаву только благодаря отваге и самопожертвованию тренера. А они вот так возьмут и всё бросят? Подставят Владимира Петровича своим побегом? Попрут его, как Гомельского, а может и с выговором, а Сергею потом вину за это всю жизнь с собой по заграницам возить.       Надо срочно найти Модестаса. Переубедить его, пока не поздно. Сергей выскочил из номера и бросился прочь из Олимпийской деревни: такой человек как Модестас в порыве гнева наверняка захочет находиться так далеко от причин оного, как только можно. Сергей до темноты проносился по окрестностям деревни, прекрасно понимая, что ничего не добьётся.       Когда он вернулся, Сева его караулил.       — Сбежал? — ухмыльнулся врач и тут же стал укладываться спать.       — Сомневаюсь, — фыркнул в ответ Сергей, — вещи здесь оставил.       Интересно, догадался ли Сева, что под «вещами» Сергей имел в виду себя?       Сергей поспешил спрятаться от Севы, закрывшись в их с Модей половине номера, улёгся на кровать и попытался думать о чём-нибудь другом. Но его продолжала терзать совесть. Он не мог заснуть, мысли болезненно носились в мозгу, но Сергей упорно жмурил глаза, отчего вскоре разболелась голова. Но он слышал, как пришёл Модестас.       — За вещами вернулся? — раздался в темноте едкий голос Севы, и Сергей напрягся всем телом, ожидая либо словесной перепалки, либо, не дай бог, драки.       Но Модестас в ответ только пробормотал что-то агрессивное на литовском и закрыл за собой дверь на их половину. Сергей тут же расслабился.       — Спишь? — прямо у него над ухом спросил Модестас, и Сергей помотал головой.       — Я знал, что ты вернёшься, — Сергей попытался звучать непринуждённо и дружелюбно, но голос предательски дрожал.       Он почувствовал улыбку Модестаса, когда тот наклонился ещё ниже и несколько раз поцеловал Сергея в шею. Уже привычно с кроватей сняли матрацы и положили их на полу, улеглись в обнимку, глядя в большое окно на чёрное небо. На улице слышались редкие голоса загулявшихся гостей города.       — Как в Любляне, — неожиданно прошептал Сергей и сам удивился, что произнёс это вслух, а в ответ раздался короткий смешок Модестаса.       — Только в этот раз мы после игры не расстанемся, — добавил он.       — Никогда не расстанемся, — скорее рефлекторно, чем осознанно ответил Сергей, и фальшь этого утверждения саморезом вкрутилась в мозг.       Во время матча с Кубой что-то случилось. Сергею больно было смотреть на поникшую фигуру Владимира Петровича. Тот будто пребывал мыслями где-то в другом месте и был похож на робота, которого вдруг выключили. Таким человечным Сергей его никогда не видел. Он впервые испытывал к тренеру жалость. Матч летел в тартарары, а Гаранжин, для которого баскетбол был второй любовью после семьи, даже не пытался кинуть утопающим спасательный круг напутственного слова. Победили только чудом, когда Модестас и Сергей, как в стародавние времена, взвалили на себя всю игру.       — Надо поговорить с ним, — пробормотал Сергей на ухо Модестасу, когда после матча они плелись в раздевалку. — Дождёмся, пока все уйдут. И будь с ним рядом.       Модестас понимающе кивнул.       Захлопнулась дверь за Едешко, напоследок кинувшего на оставшуюся в раздевалке троицу понимающий взгляд, и маски формальных отношений были сброшены. Настало время прямолинейных разговоров.       — Модестас, за тобой следят.       Эта фраза — как кувалда по голове. Подозрения Сергея оправдались. И почему-то стало спокойно: раз об этом говорит Владимир Петрович, то он на их стороне. А может, он и про их тайну знает? Интересно, на этот счёт что-нибудь скажет?       — Если что-то задумал, делай сейчас, — с этими словами Владимир Петрович встал, показывая, что разговор окончен.       Модестас кинул непонимающий взгляд на Сергея: что это было? Сергей однако был в таком же недоумении. Для того, чтобы догадаться о побеге, у Гаранжина фактов явно было мало. Сева настучал? Или же у них с Модей на лбах всё написано? Вообще, непонятно: вроде как напутствие адресовано только Модестасу, но почему-то Гаранжин не попросил Сергея оставить их наедине…       — Что у тебя в жизни самое главное?       Сергей едва сдержал улыбку, когда прежде, чем ответить, Модестас бросил взгляд в его сторону, а потом начал неловко придумывать ответ. То есть, конечно, Литву Модестас любил, но не туда же он бежал, а заграницу, бросал свою малую родину. А Сергея с собой забирал, не смог отказаться. Сергей не мог не гордиться этой маленькой победой, а потому ещё тяжелее было на душе от осознания того, что́ он сейчас собирается сделать, как только тренер оставит их наедине. Как он своими руками сломает хрупкий сосуд их с Модей будущего совместного счастья.       Закрылась за Гаранжиным дверь, и Модестас в лёгком потрясении обернулся к Сергею. А он не мог выдержать этот взгляд и смотрел куда-то вниз, делал вид, что собирает вещи. Так вот оно каково — чувствовать себя предателем? И неизвестно ещё, кто из них предатель в большей степени.       — Ты его слышал, — на удивление резко сказал Модестас, возвращаясь на своё место и продолжая переодеваться. — Ты за вещами, я свяжусь со своими. Утром нас здесь уже не будет.       — Я не поеду, — глухо произнёс Сергей и сам чуть не подавился непонятно откуда взявшейся горечью в горле.       Стало страшно тихо. Даже два дыхания на мгновение замерли, оставив лишь тяжёлый стук сердец в унисон, а потом Модестас резко втянул носом воздух.       — Это у вас в России шутки такие? — зло спросил он. — Всё готово. Мы договорились! Ты что меня, бросить решил? В последний момент?!       — Я решил, что не брошу команду, — старательно скрывая дрожь в голосе, сказал Сергей, вставая и закидывая вещи в сумку, стоя спиной к Модестасу, но всё равно чувствуя на спине его прожигающий до костей взгляд. — Уговор был после матча бежать. А сбежим сейчас, их подставим. Я так не могу.       — Какое тебе до них дело? Они тебе никто! — возразил Модестас.       — Дело не в этом. Просто есть понятие ответственности. Перед родиной, в которую ты не веришь. Перед тренером, который за нас костьми ложился и всем жертвовал. Перед товарищами.       — Какие они тебе товарищи? Ты даже ни с кем не разговариваешь!       Сергей вздохнул. Разговор затягивался, Модестас заводился, а КПД был нулевой. Были нужны правильные слова, единственные верные, но они никак не шли в голову, и Сергей просто рефлекторно отвечал на нападки Модестаса какими-то шаблонными фразами.       — Давно они тебе своим-то стали? — бросил напоследок выдохшийся литовец.       И тут Сергей всё понял. Против Модестаса действуют только его же методы. А как он уговаривал Сергея бежать? От одной только мысли об этом щёки вспыхнули, но это был лучший шанс. Сергей подошёл вплотную к Модестасу, оттеснив его к самой двери. Они встретились взглядами, и Сергей обжёгся о пламенный гнев в глазах Моди.       — Я не хочу тебя терять, — выдавил из себя Сергей. — Знаю, слова надо доказывать действиями, но сейчас это невозможно. Я не выбираю между тобой и командой, Модь. Это даже не выбор. Врач же не выбирает, пойти на свидание или сделать операцию тяжело больному? Может, лучше бы ты доказал, что не хочешь терять меня? Тебе это немногого будет стоить: останься, сыграй этот матч. Или ты настолько не уверен в своих силах, что скорее сбежишь, чем рискнёшь поражением?       — Нас обоих посадят, если мы проиграем, понимаешь ты это? — сквозь зубы процедил Модестас.       Сергей устал спорить. Сбросив сумку с плеча на пол, он запер дверь. Модестас проследил этот жест напряжённым взглядом и тяжело сглотнул. Сергей, слабо улыбаясь, несколько раз невесомо поцеловал Модю в губы и шею, поглаживая его по щеке и чувствуя лёгкую дрожь во всём его теле.       — Я ради тебя согласился родину, семью бросить, — тихо сказал Сергей. — А ты ради меня что бы сделал?       Поцелуи продолжали сыпаться, а руки Сергея нашли ремень Модестаса и быстро расстегнули брюки. Правая рука тут же скользнула под резинку трусов, и Модестас едва сдержал громкий вздох.       — Ты нужен мне, Модя, — увещевал Сергей, мучительно неторопливо лаская Модестаса, — Я на самом деле люблю тебя. Обдумай всё хорошенько ещё раз. Пути назад не будет.       Сергей больше ничего не говорил. Одной рукой обнимал Модестаса, другой — ласкал его и почти лениво целовал в шею, прижимаясь к его боку всем телом. Модестас тяжело дышал и был заметно напряжён. Глаза закрыты, брови сведены, губы закушены… Сергей методично довёл его до разрядки, а после отпер дверь и молча ушёл, оставляя Модестаса делать выводы и принимать решения. Впрочем, Сергей почему-то заранее знал, что они будут не в его пользу, и от этого становилось тошно.       — Но ведь он вернулся, — перебил следователь. — Почему?       — Загадочная литовская душа, — Белов развёл руками, усмехаясь в усы. — Поверьте, я половину времени не знал, что происходит в его голове, а вторую половину мог только догадываться. Впрочем, наверное, он то же мог бы сказать про меня. Так и жили, как два шизофреника.       — А скажите-ка, могло быть так, что он был заранее информирован о готовящемся теракте и сбежал заблаговременно, чтобы не попасть под удар?       На лице Белова снова появилось выражение «ты кретин?» Следователь поджал губы и прокашлялся, сам осознавая, какую глупость сморозил.       — Мужеложец — ладно, антисоветчик — ладно, шпион — хорошо, допускаю. Но уж в террориста его рядить — увольте, — покачал головой Белов. — Он бы тем более навряд ли вернулся с таким риском для жизни. Воды можно?       Чекист кивнул, и Белов сам налил себе из графина, а потом долго и задумчиво пил, рассматривая писчие принадлежности и бумаги на столе майора. Тот терпеливо ждал и мысленно ругал себя за глупое предположение.       Модестас вернулся спонтанно. У него была чуйка на самые неподходящие моменты для того или иного поступка, но так случилось, что самый неподходящий стал самым нужным и правильным. Когда надежды уже нет и всё летит к чертям, хоть крохотный лучик света способен если не придать сил, то утешить и успокоить, позволить встретить конец достойно и смиренно.       Сергей оцепенел, не зная, что делать, когда увидел Модю, влетевшего в общую рекреацию: то ли дать по морде, то ли поцеловать, наплевав на многочисленных свидетелей. Присутствовавшие при этом сокомандники посмотрели на них двоих с таким пониманием, будто знали, какие на самом деле чувства стоят за этим парализованным молчанием. А может, и знали, но из уважения не подавали виду. Если так, Сергей был вдвойне прав, когда оставался с ними: такими товарищами не разбрасываются и доверие их не подрывают. Сергей окинул Модестаса взглядом с ног до головы и направился к выходу. Модя на удивление покорно поплёлся следом.       — Белов! — окликнул Сева и бросил ключи от номера, которые Сергей поймал налету.       — Что у вас тут происходит? — попытался Модестас завести разговор, пока они шли к номеру. — Вроде террористы какие-то?       — Недавно совсем уехали с заложниками вместе, — сухо бросил Сергей.       Щёлкнул ключ замке, с протяжным скрипом открылась дверь, и сразу, как они оба зашли внутрь, Сергей заперся. Быстро задёрнул шторы на всех окнах, чувствуя на себе следящий взволнованный взгляд Моди. От волнения бешено колотилось сердце. Когда же все манипуляции были закончены, Сергей со всей накопившейся яростью впечатал Модестаса в стену, пережав ему предплечьем горло, и почти с наслаждением слушая вырывавшиеся из его рта гортанные звуки.       — Вернулся, а? — язвительно бросил Сергей, а потом впился в губы болезненным поцелуем. — Что ж тебя переубедило?       — Я представил, что больше никогда тебя не увижу, — прохрипел Модестас, и Сергей наконец отпустил хватку и отступил на шаг.       Модестас прокашлялся, хватаясь за горло, и с сипением продышался, глядя на Сергея шокированным взглядом.       — Не знал, что ты можешь быть таким.       — Что, уже не хочешь со мной вместе бежать? — со спокойным сарказмом, не глядя на Модестаса, спросил Сергей.       — А ты… — произнёс Модестас, запнулся, сглотнул и сделал неуверенный шаг к Сергею. — Ты всё же хочешь уехать?       — Если только это не был единственный шанс, то да, я всё ещё хочу уехать, — Сергей устало потёр лицо ладонью. — Сказал же: я просто не хочу бросать ребят один на один с американцами. Тебя Гаранжин запугал, и ты помчался. Если бы не вся эта ситуация, уверен, ты бы спокойно отыграл вместе со мной, а после мы бы сбежали. Но нет, тебе приспичило. Прости, кстати, я не должен был так остро реагировать.       Сергей протянул к Модестасу руки и поманил его. Литовец, всё ещё в шоке, нырнул в объятия и обхватил Сергея вокруг талии, устроив голову на плече. Это всё было похоже на какой-то бред.       — Серёж… А зачем тебе это, правда? — Модестас поднял в голову и заглянул в глаза Сергея. — Представь, мы победим? Вернёмся героями, тебе все почести, будем с тобой видеться во время сборов и чемпионатов, как и раньше.       — Смешной ты какой-то. Сначала уламывал бежать с тобой, теперь отговариваешь. Не ты ли за нас обоих ответил на свой вопрос? «Я хочу быть с тобой. Вместе играть, вместе отдыхать, засыпать и просыпаться в одной кровати». И хочу варить тебе кофе.       Сергей снова обнял Модестаса, тот с улыбкой поцеловал Сергея в макушку.       — Вот они удивятся, мои родичи, — усмехнулся Модя. — То я упрашиваю их похлопотать ещё и о тебе. То один прихожу и говорю, что ты передумал ехать. То сам требую вернуться. Как думаешь, когда я скажу, что мы снова оба надумали, они меня проклянут?       — Мы уже прокляты, Модь, — Сергей с улыбкой заглянул в глаза Модестасу и бегло поцеловал его в губы. — Давай нести это проклятье с достоинством.       И снова Сергей целовал Модестаса, уже открыто и страстно, и Модестас крепче сжимал Сергея в своих руках.       — А нас не хватятся? — опомнился он, когда Сергей оттеснил его к кровати и заставил сесть, стоя над ним и снимая олимпийку.       — Я тебя сегодня чуть не потерял, Модь, — с укоризной заметил Сергей. — Неужели ты думаешь, мне есть до этого дело?       Сергей оседлал бёдра Модестаса, обхватил его лицо руками и впился в губы страстным поцелуем, и Модестас больше не стал отказываться от предложенного дара, привычным хозяйским жестом схватив Сергея за ягодицы и притянув к себе невероятно близко. И ловкие пальцы Сергея скоро уже расстёгивали выходную рубашку Модестаса…       К остальным они присоединились спустя час, на Моде уже была спортивная форма, и выглядел он каким-то встревоженным, нервно бегал глазами по лицам друзей.       — Я перед вами извиниться должен, — пробормотал было он, но в ответ кто отмахнулся, кто с усмешкой отвёл взгляд, кто просто понимающе кивнул.       Спокойный и довольный на вид Сергей передал ключи от номера Севе и занял своё место перед телевизором. Модестас встал позади него, положив руки на плечи. Они вместе смотрели шокирующие репортажи о теракте, и было так спокойно, словно теперь, когда они вместе, их никакая напасть коснутся не сможет.       — Ну, а что с побегом всё-таки? — напомнил следователь.       — Что-что? — Белов грустно усмехнулся и взял у следователя ещё одно сигарету. — Товарищи Моисеев и Терещенко чуть не отменили игру. Я уже боялся, что Модестас опять драпанёт, «хоть тушкой, хоть чучелком» — лишь бы подальше от нашей любимой советской бюрократии. А я опять всё в свои руки взял. Поднял ребят. Мы бы когтями и зубами эту игру себе обратно отвоевали. Но Моисеев и без нашей помощи передумал. Так что когти и зубы пригодились уже на площадке. Ну, вы смотрели, наверное, игру, помните. Могу, конечно, посекундно свои чувства и наше с Модестасом взаимодействие пересказать, но вряд ли это имеет отношение к делу.       — Да-да, вы мне лучше про побег, — кивнул следователь и закурил тоже.       Повторить побег по старой схеме не представлялось возможным. Все делали вид, что не знают об этом, однако с самого возвращения Модестаса к сборной были приставлены два кагэбэшника в штатском. Они умело смешивались с толпой, но не спускали зорких глаз с неудавшегося перебежчика. Необходим был такой план, при котором побег произошёл бы мгновенно, и преследователи уже не смогли бы дотянуться до предателей родины. Сергей пытался вспомнить известных беглецов из СССР, но в голову лезла одна только Белая эмиграция, но это было полвека назад, и условия там были сильно другие. Теперь уже никаких нансеновских паспортов и беготни по лесам и горам. Всё должно быть произведено максимально легально.       Неожиданно идею подкинул Модестас. То ли вычитал где-то, то ли как всегда нашёл «нужных людей», у которых можно без риска для собственной безопасности порасспросить об интересующих темах. К вечеру следующего после победы дня план был разработан.       На церемонии закрытия Одимпиады Сергей нервничал и всё время вертел головой: не следят ли за ними? Не догадался ли кто об их намерениях? Но находил он только глаза товарищей по команде, и пристыженно отводил взгляд. Ему было физически больно видеть их счастливые, торжествующие и такие доверчивые лица. Делалось мерзко от мысли, что он собирается их предать и бросить. Словно чувствуя его настроение, Модестас крепче сжимал его руку в своей.       После церемонии кто-то из ребят предложил всем вместе пойти отметить, и, к удивлению Сергея, Гаранжин разрешил, и даже составил им компанию. Ребята пили, пели, танцевали, обнимались и поздравляли друг друга со всем, что приходило в голову. Сергей и Модестас тихонько сидели в стороне, потягивали весь вечер по первому бокалу и вымученно улыбались, наблюдая за развесёлыми товарищами.       В какой-то момент к ним подсел расслабленный, улыбающийся Гаранжин и увесисто положил руку Сергею на плечо. Вряд ли от тренера ускользнул ревнивый взгляд Моди, которым он проследил этот жест, и коварная ухмылка в ответ была лучшим тому подтверждением.       — Ну что, не страшно теперь домой возвращаться? — спросил Гаранжин.       — Страшно, — брякнул Сергей, и Гаранжина резко убрал руку, его лицо вытянулось.       — Не дурите, — строго велел он. — Я не всемогущий.       С этими словами он встал из-за их столика и присоединился к общему веселью. Несколько раз за вечер к Сергею и Модестасу ещё подсаживались сокомандники, и тогда приходилось надевать маску беззаботности, но большую часть времени на нелюдимых предводителей сборной никто не обращал внимания.       Перед сном, когда уже были собраны все вещи и оставалось только погасить свет, Сергей заперся в ванной, чтобы никто не мог подсмотреть за ним, и наскоро набросал два письма. Одно было адресовано матери. В нём Сергей извинялся за свой поступок и просил о понимании и прощении, особенно налегая на вопросы личного счастья, которое для него в СССР было невозможно. Это письмо он тщательно запечатал.       Второе же было для Гаранжина. Содержанием оно было схоже: благодарность за всё, что сделано для сборной, признания в искреннем, глубоком уважении и горячие просьбы прощения. Сергей прекрасно понимал, как подставляет тренера своим побегом. В самом конце была приписка, которую полагалось после прочтения оторвать и уничтожить. В ней Сергей просил тренера как-нибудь исхитриться передать письмо матери лично в руки, так как иначе его бы прикарманили те, кто будет вести следствие, а маме такого наврут с три короба, что она сына ещё и проклянёт.       — Своё письмо Гаранжин сдал, — счёл нужным проинформировать следователь. — И там действительно был оборван край. Гаранжин упёрся, что получил он его уже в таком виде. Уж как их всех обыскивали, а второе письмо нам не попалось. Оно точно было?       — Точно, — твёрдо сказал Белов. — А как обошлись с моей матерью?       — Да никак, — следователь пожал плечами. — Вызвали, допросили, попытались шантажировать, мол, хуже будет, но она заявила, что ничего не знала, не подозревала, и на связь с ней вы никак не выходили после побега. А как обратное доказать? Не сажать же старушку, чтобы созналась в том, чего не было.       — Спасибо. Наверное, — смиренно произнёс Белов, понурив голову, а потом мгновенно взял себя в руки и продолжил рассказ.       Ночь прошла беспокойно, даже в объятиях Модестаса. Только ближе к рассвету Сергею удалось задремать, но очень быстро его вернул из царства Морфея будильник Севы, и пришлось поднять вусмерть разбитое тело с кровати. Голова, казалось, была сделана из чугуна, весила тонну и вот-вот опрокинула бы Сергея навзничь.       Почему-то сонной и молчаливой была вся сборная, как если бы они тоже ночь напролёт решали вопросы жизни и смерти. Зато руководство было вполне довольно и свежо. Терещенко, казалось, особенно радовался, что наконец можно покинуть «гнилую капиталистическую помойку». Моисеев уже успел зарыться в какие-то документы, Гаранжин был спокоен и погружён в свои мысли.       Из окна автобуса Сергей последний раз окинул взглядом Олимпийскую деревню. Столько потрачено усилий, пролито пота и принесено жертв, чтоб сюда попасть, с таким трудом вырвана судьбоносная победа, с таким ликованием отмечена, — а теперь они так легко отсюда уезжают. Оставляют за собой город призрак, воздвигнутый для одноразового использования, и уже будто вымерший, накрытый куполом тишины.       От грустных мыслей Сергея отвлёк Модестас, снова взявший его за руку. Сергей поймал себя на том, что не мог вспомнить первый раз, когда они оказались на соседних сидениях. Случайно это произошло или нарочно? И куда они ехали? Постепенно отматывая плёнку воспоминаний назад, Сергей чуть ли не с ужасом осознавал, что они с Модей знают друг друга больше пяти лет. И из этих пяти три их связывает вот это непонятное, волнующее, пугающее чувство, от которого невозможно избавиться, даже если захотеть. И сейчас они готовятся принести ему самую большую жертву из всех. Рискнуть всем, что у них есть, лишь бы сохранить его в таком виде и навсегда.       Прибытие в аэропорт, разгрузка, зал ожиданий. Моисеев раздаёт паспорта. На табло прилётов и вылетов с хрустом проворачиваются пластиковые дощечки. Гомон множества голосов, говорящих на разных языках. Цокот каблуков, топот подошв, перестук чемоданных колёсиков, пульс в собственных висках и стекающая капелька нервной испарины. Модестас не отходит от Сергея ни на шаг, а Сергей всё бегает и бегает глазами, как будто ищет у кого-то поддержки, одобрения, оправдания.       Далеко друг от друга команде расходиться нельзя, поэтому почти всей толпой послушно плетутся в никуда вслед за Гаранжиным. Терещенко что-то трещит, Моисеев слушает с заведёнными глазами. А Сергей и Модестас высматривают в толпе сотрудников местной полиции. Объявляют их рейс. Становится ясно: сейчас, или никогда. Из самолёта им уже не сбежать. Поверх вещей в сумках лежат папки с документами, которые Модестасу каким-то чудом передали родственники, и кажется, они вот-вот прожгут ткань насквозь.       — Надо действовать, срочно, — Модестас держит Сергея за локоть и наклоняется к самому его уху.       Сергей и сам это понимает, по мере того как медленно, но верно движется очередь на посадку. А как действовать? Отпроситься в уборную, а самим ломануться до первой же комнаты полиции?       К счастью, сотрудники органов безопасности всё же появляются в поле зрения. У Сергея одновременно отлегло от сердца и стало так тяжело на душе, как если бы он потерял что-то дорогое. Впрочем, именно это сейчас и должно было произойти: Сергей терял дом.       Очень удачно Гаранжин, Моисеев и Терещенко были заняты разговорами между собой. Сергей стал быстро обнимать сокомандников и для каждого находил пару духоподъёмных фраз. На глаза наворачивались слёзы, когда товарищи смотрели на него в ответ или растерянно, или с улыбкой: ты чего чудишь? Впрочем, это настроение тут же сменилось всеобщим замешательством, когда ту же процедуру проделал Модестас. Это даже привлекло внимание руководства.       Простившись со всей командой, Сергей не смог отказать себе в награде обнять и тренера. Гаранжин в его руках был словно деревянный. Сергей краем глаза следил за перемещениями полицейских, чтобы точно знать, куда бросаться после проводов, а Гаранжину подложил в карман пиджака письмо, уповая, что никто этого не видел. После чего решительным шагом пошёл в сторону полицейских, и Модестас, пожавший на прощание тренеру руку, устремился за ним.       — Ребят, вы чего? Куда вы? — летели им вслед непонимающие, тревожные голоса, и Сергея так и подмывало обернуться.       Модестас, словно почувствовав это намерение, взял его за локоть и заставил идти быстрее.       — Серёга, не смей, — сквозь зубы процедил он. — Это последний шанс. Пойдёшь сейчас на попятную — тебя по головке не погладят, молодец, мол, одумался. Будет хуже, понимаешь? Надо идти.       Сергей молча кивнул, проглотив слёзы.       — Белов! Паулаускас! Куда собрались? Вернулись сию секунду! — рявкнул им вслед Гаранжин, и тут Сергей отчётливо увидел, как из толпы отделились и идут в их сторону два человека в штатском — вот и кагэбешники.       Немецкие полицейские уже явно обратили внимание на суматоху на советском рейсе. Они постепенно шли навстречу Сергею с Модестасом. Сергей чувствовал, как торопятся к ним кагэбэшники, периферийным зрением видел переживания сборной и агрессивные перешёптывания Моисеева с Терещенко, а на Гаранжина смотреть сил не было.       — Серёг, бежим, — вдруг скомандовал Модестас, когда чекисты подошли опасно близко и сворачивали явно для перехвата.       И они ломанулись, со всех своих баскетболистских ног. Припустили через ползала, под ругань Гаранжина, вдруг тоже бросившегося за ними, под крики товарищей, непонятно что выражавшие, и охи-ахи в толпе случайных свидетелей, которые такого накала страстей явно в жизни не видели.       Полицейские окончательно поняли, что происходит, и кинулись навстречу, один из них по дороге что-то говорил в рацию. Словно бесконечная Потёмкинская лестница, коротенький пробег показался длиною в жизнь — она вся успела пронестись перед глазами. Когда они подбежали к полицейским, один тут же кинулся перекрывать дорогу кагэбэшникам, а перед вторым они встали с поднятыми руками, и Модестас как-то нашёл в себе силы выпалить на ломаном английском:       — Мы хотим остаться! Политическое убежище!       Полицейский без раздумий кивнул и отправился на помощь коллеге. Тем временем подоспели ещё двое и Гаранжин.       — Бараны, вы что творите? — выпалил он. — Вернитесь! Вернитесь, пока не поздно!       Но Сергей и Модестас уже уходили вслед за своими защитниками, кажется, к начальнику службы безопасности, или куда там их повели, и Сергей только и мог, что до последнего смотреть через плечо на удаляющуюся фигуру застывшего на месте Владимира Петровича — сейчас вдруг такого маленького и беззащитного, на препирающихся с полицией кагэбэшников, на Моисеева, подбежавшего к Гаранжину, на мечущегося Терещенко и осиротевшую вмиг сборную, шокированно смотревшую вслед уходящих капитана и комсорга.       — Вам интересно, что потом с ними случилось, когда вас увели? — спросил следователь.       Белов с трудом кивнул.       — Связались с консульством, доложили о происшествии. Товарищ Гаранжин рвался пойти к вам, но Моисеев не позволил без консула…       — Да, их пустили к нам, — вспомнил Белов, — у начальника безопасности был такой маленький кабинет, а туда набилась эта толпа, и все галдели наперебой. Это было минут через двадцать после того, как мы «пересекли черту». И нас поставили перед единственным возможным выбором: или мы остаёмся, и тогда пеняйте на себя, либо добровольно возвращаемся и отделываемся выговором. Гаранжин смотрел на меня с прямолинейным ожиданием: ну, Белов, ты же умный человек — образумь своего чокнутого дружка! Но я только отводил взгляд и слушал, как наш консул спорит с начальником службы безопасности. Модестас всё время был рядом, я чувствовал его присутствие каждую секунду, и от этого было как-то тепло и спокойно: с ним не пропаду. Моисеев терпеливо ждал, за дверью носился Терещенко и требовал, чтобы его пустили. А мы послушали всё это, переглянулись, и Модя ответил за нас обоих. «Мы остаёмся». Иногда я до сих пор слышу эти слова. «Мы остаёмся». У Гаранжина был такой взгляд, как будто я его только что убил. Сперва вместе со всей командой выиграл жизнь для его сына, а потом убил его в одиночку. Я чувствовал себя самым ужасным человеком на свете. Гаранжин первым покинул кабинет, хлопнув дверью, а потом ушли остальные. Моисеев посмотрел на нас без злобы, но с таким укором, как учитель смотрит на провинившегося отличника: уж от тебя никак не ожидал! И когда за нашими соотечественниками закрылась дверь, наступила тишина…       — Сборную доставили затем в консульство для дачи показаний, — подхватил следователь, словно продолжая общую историю. — Все пели одну и ту же песню: первый побег Паулаускаса был для них неожиданностью, но как он вернулся, никто его и не обсуждал. И никто даже предположить не мог, что вы попытаетесь снова. Ничем себя не выдали. Едешко на допросе плакал, кстати. Очень огорчился, что вы их бросили, и переживал за вас. Просил, чтобы, если вас поймают, проявили снисхождение.       — На него похоже, — попытался улыбнуться Белов, а в горле стоял ком от осознания, сколько на самом деле боли он причинил своим друзьям.       — Товарищ Гаранжин баранами на вас ругался, — продолжал следователь, — товарищ Терещенко всё валил на него с Моисеевым, товарищ Моисеев, в свою очередь, отказался как-либо комментировать ситуацию, равно как и ваш однофамилец — он сказал, что это был ваш добровольный выбор, на который вы имели полное право. Потом этот — Болошев шутил что-то идиотское. Грузины так тараторили, что ни один стенографист за ними не поспевал, но тоже что-то оправдательное. Жармухамедов как будто нарочно путался в показаниях. Остальные отмалчивались. Заставили каждого написать заявление: не слышал, ни видел, не знал, на Гаранжина составили рапорт, всех доставили в аэропорт под ужесточённым контролем и посадили прямо в самолёт. По прилёте встретили, досмотрели, ещё раз допросили и отпустили до дальнейшего выяснения обстоятельств.       — Что Гаранжину было? — взволнованно спросил Белов.       — Хотели из Федерации баскетбола исключить. Но руководство Госкомспорта вступилось — отмолили. Ему запретили выезд заграницу на сколько-то там лет.       — А что с его сыном? — Белов аж дыхание затаил от напряжения.       — Супруга легко получила развод, быстренько вышла замуж за какого-то мидовского чиновника и через него добилась разрешения на выезд. Пацана прооперировали — вроде бегает, но я за их семейными перипетиями не слежу. А Гаранжина куда-то за 101-й километр*** выслали.       — Я говорил ему, — грустно произнёс Белов, — они товарищи отличные. А мы их предали. Я поэтому вернулся. Совесть загрызла.       — Смотрю, она не торопилась, — усмехнулся следователь.       — Её до какого-то времени любовь сдерживала, — пояснил Белов и уже совсем привычно взял сигарету. — Но любовь — цветок нежный, ей удобрение нужно, климат особый. Попробуйте розу в Арктике вырастить — сдохнет же.       — И у вас сдохла?       — В спячку впала, скорее, — со вздохом сказал подследственный. — Что хотите думайте, а я настаиваю: я всё ещё его люблю.       Следователь вдруг воровато осмотрелся, налёг на стол и спросил шёпотом:       — Слушайте, я вроде как вас осуждать должен и злорадствовать, что вас потянуло-таки на родину, но если серьёзно. Вы зачем вернулись? Два года прошло! Чего вам не хватало?       — А об этом вы узнаете во второй части нашей программы, — пошутил Белов. — А теперь о насущном. Обед будет?