Боль моя, любовь моя

      Уже не в первый раз Сергей задумывался о стоимости любви. Правильно ли он сделал, поставив её выше семьи и родины? Невольно вспомнились слова Мишико: «Олимпиада раз в четыре года, а с родственниками всю жизнь жить». Что, если ему теперь вообще не суждено жить? Сергей знал, что осуждённые по 64-й статье не подлежат условно-досрочному освобождению. А это значит, что он вышел бы на волю спустя минимум десять лет. Скорее всего, его лишили бы права заниматься впредь профессиональным споротом и отпустили бы восвояси на освистание толпы и осуждение родных, — лучше бы и не отпускали.       Интересно, а если бы произошло чудо, и Модестас, проявив несвойственное благородство и самопожертвование, вернулся вместе с Сергеем, их бы в одну тюрьму отправили? Вряд ли, скорее всего, Модестаса послали бы мотать срок на малую родину. А ещё Модестас, скорее всего, после освобождения не захотел бы видеть и слышать Сергея, и всё, что они прошли вместе, оказалось бы зря. И дальнейшая жизнь у обоих была бы разрушена: ни любимого дела, ни места в обществе. Так что это хорошо, что Сергей один вернулся. В этом и была, наверное, его любовь, что, делая несчастным себя, он оставил Моде возможность снова стать счастливым без него.       Интересно, почему же Сергей в тот день в Грузии согласился на побег? Уж точно не из-за одних только умелых ласк Модестаса…       Модестас обнимал Сергея за талию и покрывал шею поцелуями, а Сергей впивался пальцами в сильные плечи, хватался за них, как за спасательный круг, боясь улететь в открытый космос, когда от удовольствия земля уйдёт из-под ног. Но на самом деле Сергей знал, что Модестас всегда удержит его. Даже одной рукой, пока вторая расстёгивает ремень и пуговицу на брюках, тянет вниз бегунок молнии и забирается внутрь, сквозь трусы сжимая твёрдый, возбуждённый член. Сергей давится воздухом, задыхается от вожделения и ловит губы Модестаса своими, присасывается к ним, как к источнику воды после долгих дней жажды.       Рука Модестаса проникает в трусы, крепко обхватывает член и плавными, но решительными движениями начинает ласкать. Добирается до головки, большой палец обводит её, играет с чувствительной щёлкой, рука снова скользит вниз и массирует яички. Сергей почти вешается на шею Модестасу, так как стоять на своих двоих сил нет, и утыкается носом ему куда-то в грудь, слушает биение сердца, вдыхает запах пота, такого чистого на природном воздухе, и хочется раствориться в Модестасе, слиться с ним, чтобы стать одним человеком и больше никогда не расставаться, больше не быть одиноким, не делить жизнь надвое…       Ирония, бессердечная ты сука. Так мечтать о лучшей жизни, так рваться к ней всеми правдами и неправдами, а в итоге получить нечто, больше подходившее под характеристику Моди, данную пребыванию в Советском Союзе: «какая ж это жизнь — так, существование одно».       Господи, зачем? Ради чего всё это было? Чтобы урвать побольше времени вместе с Модей? Это то, что называется «жадность фраера сгубила». Были у них прекрасные тайные отношения. Два-три раза в год проводили в объятиях друг друга умопомрачительные ночи — смотря сколько было матчей между «Жальгирисом» и «ЦСКА», и приятным бонусом шли сборы, когда они имели удовольствие любить и ненавидеть друг друга безотлучно много недель кряду. Почему-то этого показалось мало, захотелось попробовать, каково это — быть вместе без передышек. Попробовали — задохнулись.       Зачем — буквально и фигурально — Модестас за руку вёл Сергея по тернистому пути побега и эмиграции? Неужели всего лишь из страха, что разобьёт Сергею сердце, расставшись с ним? Вместо этого ещё почти два года медленно кромсал на куски — как в той притче про жалостливого хозяина, отрезавшего хвост собаке по частям.       Кто был больше виноват: Сергей, который ушёл, или Модестас, который отпустил? А мог ли удержать? Удержал ли бы Сергей, если бы они были в противоположных ролях? Впрочем, ответ был уже известен: не удержал же, когда Модестас пытался в одиночку сбежать в Мюнхене. Сергей мог и накричать, и избить, и запереть в номере. Но нет, он только последний раз отдал самое дорогое, что мог предложить — свою любовь, и даже не попытался бороться.       Может, это было главной ошибкой? Может, первым побегом Модестас, ещё сам себе не отдавая отчёта, пытался донести до Сергея, что их впереди ничего не ждёт? Что им не суждено быть вместе? Что он устал и хочет уйти? Но зачем тогда вернулся? Зачем отдался той же ночью и просил прощения?       Сергей на коленях Модестаса, ладони любовника на его ягодицах, прижимают невозможно близко, Сергей уже чувствует его возбуждение, его рукам едва хватает места между ними, чтобы расстёгивать пуговицы на рубашке — кто придумал делать их такими маленькими? Терпение покидает где-то на середине пути, и Сергей просто стягивает рубашку через голову Модестаса и так же обходится со своей футболкой, а потом снова жадно набрасывается на его губы. Оба дышат тяжело, и в тишине комнаты этот звук оглушителен.       Модестас слегка приспускает тренировочные штаны Сергея и по-хозяйски скользит пальцами в ложбинку между ягодиц. Сергей перехватывает его руку, и Модестас тут же отстраняется, вопросительно смотрит на Сергея. Сергей опрокидывает Модестаса на постель и одним движением выдёргивает его ремень из шлёвок. Господи, благослови дизайнеров интерьеров Олимпийской деревни за кровати с решетчатыми спинками.       Руки Модестаса крепко привязаны к изголовью, и пряжка звонко бьётся о прутья каждый раз, как Модестас дёргается под ласками Сергея. С его губ потоком льются просьбы на литовском вперемешку с ругательствами. Он капризно бьёт пятками по матрасу, когда Сергей что-то делает не так, как Модестас хочет, но это такая изощрённая месть: заставить его принять чужие правила игры и подчиниться.       Сергей гуляет поцелуями по торсу Модестаса. Едва спустившись к самым брюкам снова поднимается вверх, покусывает и посасывает маленькие твёрдые соски, и Модестас даже не стонет, а сдавленно хрипит от удовольствия. Всё-таки сжалившись, Сергей расстёгивает его брюки и сразу же берёт в рот едва оказавшийся на свободе член. Модестас вскидывает бёдра, звякает пряжка — Сергей знает, как Модестасу сейчас хочется запустить пальцы в его волосы и заставить двигаться в своём ритме. Но Сергей балуется. То сосёт, сильно втягивая щёки и заглатывая почти на всю длину, то игриво облизывает, как леденец. Модестас начинает дрожать, когда приближается к разрядке, и Сергей тут же останавливается.       — Šunsnukis!(1) — рычит Модестас, откидывая голову на подушку и тяжело дыша.       — Сам такой, — парирует Сергей и деловито лезет в сумку за вазелином.       Модестас для вида брыкается, когда Сергей пытается развести его ноги в стороны, но угроза связать его целиком действует успокаивающе. А через пару минут Модестас уже сам вовсю насаживается на растягивающие его пальцы и бормочет какие-то нечленораздельные междометия. Ещё немного, и его ноги обхватывают Сергея вокруг бёдер, притягивая его ближе, заставляя входить в себя глубже, не позволяя сделать передышку; он принимает всё сразу, в один заход, и облегчённо выдыхает, когда Сергей погружается в него до основания. Модестас хочет обнять, но снова пряжка предупреждающе стукает о прутья.       Сергей двигается нарочно медленно, с большой амплитудой, выходя почти до конца и снова проникая в самые глубины. Модестас уже не стонет, а умоляюще скулит, болезненно сводит брови: ему хочется большего. Сергей увеличивает темп, сокращает размах, подминает под себя Модестаса, меняя угол проникновения, и любовник срывается на крик. Сергей нашёл нужную точку. Он начинает беспощадно вколачивать Модестаса в тонкий матрас, и сам хватается за изголовье для лучшего баланса.       Модестас снова дрожит и сжимается вокруг Сергея. Сергей не притрагивается к нему, но наклоняется и целует в губы. В следующий миг он чувствует липкую влагу у себя на животе и невольно улыбается в поцелуй, Модестас удовлетворённо стонет. Сергей сбавляет темп и просто плавно покачивает бёдрами, чтобы своими движениями не причинить боли Моде, и неспешно достигает собственной разрядки.       Модестас распластан под ним и неподвижен, смотрит мутными глазами. Сергей его любит. Это чувство вдруг переполняет его до краёв, и Сергей замирает и дрожит, хватаясь за плечи Модестаса, когда изливается в него. Из последних сил освобождает руки любовника и падает ему на грудь, и Модестас тут же обнимает его и целует во взмокшую макушку.       — Mano skausmas, mano meilė, — хрипло шепчет Модестас и гладит по щеке. — Что же ты со мной делаешь? Не отпускай меня, слышишь? И я тебя не отпущу.       Ирония, бессердечная ты сука…       Говорят, негативный опыт — тоже опыт. Что ж, иногда у лучших учёных безопасные, казалось бы, эксперименты заканчиваются летально. Сергей умер. Модестас сильно пострадал, но зато сможет учесть их ошибки при следующей попытке. Если, конечно, сможет достаточно восстановиться, чтобы её предпринять, и Сергей надеялся на лучшее. Он бы не простил себе, если бы ненароком похитил жизнь Моди. Это было бы нечестно.       С лязгом старых петель открылась дверь и уже привычное «Белов, на выход» извлекло Сергея из пучин тягостных раздумий. Всего сутки здесь, а он уже без команд, рефлекторно выполнял простой танец «лицом к стене — руки за спину» и шёл знакомым маршрутом к кабинету ставшего почти родным следователя, от скуки отсчитывая цокот каблуков помощника.       Майор пил чай. Когда привели Белова, он как будто по привычке поинтересовался, не присоединится ли тот к нему, а потом сам себя одёрнул, мол, ах да, вы же подследственный, а не в гости зашли. Но чай предложил повторно, и Белов согласился. Ощутить хоть что-то горячее в желудке впервые за много часов было божественно. Как будто даже кровь быстрее забегала, прилила к мозгу, и мысли стали чётче.       — Наше пребывание в Германии можно разделить на два больших периода, — начал Сергей издалека, грея руки о горячее стекло стакана, — две недели в гостинице, пока мы ждали политического убежища, не считается, потом первый год в новой команде мы жили в общежитии, и последние месяцы на съёмной квартире. Не знаю, вам интересны процессуальные подробности? Вы же знаете, наверное, как происходит соискание убежища.       — Да, процесс меня не интересует, — согласился следователь. — А вот куратор ваш… Ведь до получения политического убежища соискателями занимаются кураторы, верно?(2)       — Верно, чаще всего, они ещё и переводчики в одном лице, — подтвердил Белов. — Нами занималась фройляйн Агнесс Вайс. Предугадывая ваш вопрос, нет, она не пыталась выудить из нас никакой секретной информации или, наоборот, промыть мозги антисоветской пропагандой. Мне казалось, мы уже договорились, что в нашем деле шпионаж не замешан.       Реакция следователя оказалась неожиданной. Он прикрыл глаза, откинулся на спинку стула и устало покачал головой. Белов внимательно наблюдал за ним, ожидая чего угодно вплоть до побоев. Однако майор спокойно встал, подошёл к нему и наклонился к уху.       — Вы кретин, товарищ Белов, — сообщил он без обиняков. — Вы втемяшили себе в голову, что я спрашиваю про шпионаж, чтобы вас в нём уличить. А я вас спасти пытаюсь, как вы не понимаете? УК РСФРС давно читали? Статья 64, пункт «б»: «Освобождается от уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой, — и т.д., — если добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой». Трудно вам, что ли, сказать: вот они коварные, пытались из меня информацию выудить, заслали обратно на саботаж, а я молодец пришёл и сдался. Ну?       — Не «ну», а дача заведомо ложных показаний, — процедил Белов, не поворачивая головы.       — Верно на вас товарищ Гаранжин «баранами» ругался — вот ведь упёрлись рогом! — воскликнул следователь и вернулся за стол, раздражённо хватаясь за сигареты. — Дальше давайте по порядку.       В гостинице пришлось жить из-за того, что побег пошёл не по плану, и в КГБ успели разнюхать про немецких родственников Модестаса. По словам фройляйн Вайс, ожидание политического убежища не должно было занять много времени, так как, во-первых, в них был заинтересован один из ведущих баскетбольных клубов, с представителями которого Модестас имел беседу в Эссене, во-вторых, побег был совершён из соцблока, а подобные случаи рассматривались как показательные. Фройляйн Вайс предсказывала им неделю, но вышло две, а так как проживание оплачивалось из своего кармана, под конец денег стало не хватать, и сердобольная женщина носила им еду из дома — в основном выпечку.       Гостиница, надо сказать, была так себе — в здании бывшей психбольницы, где с окон не потрудились снять решётки. Но в первый день, когда они только заселились (под вымышленными именами, разумеется) и наконец остались одни в покое после продолжительной беготни по инстанциям и мотания нервов, выражение «с милым в рай и в шалаше» оказалось вполне правдиво. Так что едва за проводившей их прямо до номера фройляйн Вайс закрылась дверь, они бросились друг другу в объятия.       — Страшно? — ласково спросил Модя.       — Хватит говорить со мной в таком покровительственном тоне: я старше тебя, — возмутился Сергей и хулигански укусил Модестаса в ухо. — Это похоже на безумие. Это нормально вообще, что я сейчас так чертовски тебя хочу?       В доказательство своих слов Сергей положил ладонь Модестаса себе на пах, и литовец коварно ухмыльнулся, а потом пылко поцеловал Сергея, сжимая ладонь и лаская Сергея сквозь брюки, чем вызвал у него сдавленный стон. И тут же Сергей перехватил инициативу, оттолкнув Модестаса к стене, сам прижался к нему всем телом, продолжая поцелуй, а потом закинул его ноги себе на бёдра, и Модестас крепко обвил шею Сергея руками.       — А вообще — оцени обстановку! — пошутил Модестас в перерыве между поцелуями. — Не знаю, как тебя, а меня эти решётки наводят на мысли скорее о тюрьме, нежели больнице. Так и хочется притвориться, будто я заключённый, а ты — тюремщик.       — Извращенец, — с улыбкой промурлыкал Сергей, покусывая его губы. — Кем ещё хочешь притвориться?       — Баскетболистом и тренером? — полушутливо предложил Модестас, а потом не сдержал стон, когда рука Сергея забралась к нему в трусы, и закатил глаза. — Кстати, я говорил, что у Гаранжина свисток спёр?       Сергей изрядно опешил, но Модестас пресёк его смех, запечатав губы очередным поцелуем.       Усталые и измотанные, они потом нашли в себе силы только чтобы сдвинуть вместе две узкие, короткие кровати и завалиться на них. Матрацы были жёсткие, но хоть каркасы не скрипели. Спалось обоим на удивление хорошо и спокойно. Стресс медленно, но верно вытравливался из клеток тела, и так приятно ощущалось за спиной тепло Модестаса, и таким привычным весом была перекинута его рука через пояс, и так приятно от дыхания шевелились волосы на загривке и бегали по шее мурашки, как от летнего бриза, — что Сергей думал: неужели победа? Неужели теперь это счастье — его, навсегда?       — И когда же всё пошло не так? — с интересом спросил следователь.       — «Не так» всё пошло, когда мы встретились, — язвительно ответил Белов. — А в Германии всё пошло по пизде.       — Не выражайтесь! — возмутился майор. — Вы всё-таки в государственном учреждении! Тут ваша судьба решается, если вы вдруг забыли, товарищ Белов.       — А мне казалось, всё уже решено, — Белов нарочито удивлённо похлопал глазами. — От десяти до пятнадцати лет или смертная казнь с конфискацией имущества, верно?       — Вы что, серьёзно думаете, что наше правительство позволит такой талант похоронить? — возмутился следователь. — Нуреев в Париже сбежал, и то ему заочно всего семь лет дали: а вдруг вернётся и ещё у нас потанцует? Кстати, вы же стали показательным случаем: вернувшийся невозвращенец! Выходит, на западе всё не так уж и хорошо.       — Даже если так, разве приговоры за два и более преступлений не суммируются? — Белов нахмурился.       — Забудьте про 121-ю, — буркнул следователь. — Там есть брешь: «Половое сношение мужчины с мужчиной, совершенное с применением физического насилия, угроз», — и так далее. Обычно судят всех подряд — вычищают, так сказать, потихоньку мусор, но в вашем случае, я уверен, на это просто закроют глаза, мол, всё же по обоюдному согласию. Так что даже не упоминайте про неё. Будем с вашим побегом разбираться, Сергей Александрович.       По лицу Белова было видно, что он не верит своим ушам. На короткий момент в глазах даже мелькнуло что-то напомнившее надежду. Но подследственный никак больше не выдал своих эмоций, только шмыгнул носом, вытащил папиросу из лежавшей на столе пачки и продолжил рассказ.       Первые два дня было здо́рово. Не нужно было никуда торопиться, можно было хоть весь день не выходить из комнаты, и никому не было бы дела, чем они там занимались. Из всех развлечений, правда, были только прогулки по коридорам, долгие чаепития в ресторане отеля (вот тебе и Белая эмиграция!) и занятия немецким. Фройляйн Вайс прислала им учебники и новую одежду. Холодать стало резко: ещё пара недель, и даже в олимпийках станет зябко выходить на улицу. Что и говорить о лёгоньких ботинках и единственных кроссовках, убитых ещё после Игр.       С балкона, куда они ходили курить, был виден двор соседних домов, где после школы местная ребятня играла в баскетбол. Модестас язвил и ворчал на их ошибки, Сергею было грустно, что он не может не то что выйти и показать, как надо (им настрого запретили покидать здание, так как была возможна слежка со стороны КГБ), но даже покричать с балкона указания: немецкого не хватало, а английский, скорее всего, вызвал бы лишь недоумение.       — Вот состаришься и будешь юниорскую сборную тренировать, — ёрничал Модестас, когда вечерами сидели в комнате над учебниками.       Сергей в ответ улыбался. На самом деле он на полном серьёзе рассматривал этот вариант. Спортсмены вообще рано уходят на «пенсию», а у него к тому же ещё колено, — возможно, момент, когда придётся сменить мяч в руках на свисток в зубах, настанет раньше, чем хотелось бы, но какая разница, если рядом будет Модя?       Фройляйн Вайс каким-то образом догадалась, какие на самом деле отношения скрывают примерные советские граждане. Сергей уже не помнил контекст, когда во время подготовки к собеседованию куратор вдруг поставила вопрос ребром. Модя тут же напрягся, и было очевидно, что он готов вместо защиты перейти в нападение, но Сергей его сдержал, положив руку поверх его сцепленных в крепкий замок пальцев, и спокойно подтвердил подозрение фройляйн Вайс.       Её реакция удивила: она не поморщилась в отвращении, не встала и не ушла в молчании и даже не начала сбивчиво оправдываться.       — Советую вам об этом особо не распространяться, — не дрогнувшим деловым голосом изрекла она и снова уткнулась в документацию. — Если дело вскроется до собеседования, вам попросту откажут.       — А если после? — сквозь зубы спросил Модестас.       — Нарочно преследовать не будут, но попадётесь патрулю в злачном месте, к вам будут применяться санкции как к гражданам ФРГ, — подытожила она.       Она говорила с ними на русском: знала его безупречно, только лёгкий акцент проскальзывал, почти как у Моди, и особенно было приятно, что она использовала идиоматические выражения и цитировала классиков. Сама она когда-то выучила русский в университете, а теперь помогала подопечным с особенно непонятными местами уже в своём родном языке и составила им списки «внеклассного чтения».       Немецким Сергей занимался с удовольствием. Скрупулёзно отрабатывал произношение, прописывал новые слова, заучивал грамматику и раздражался, что так медленно продвигается и постоянно что-то делает неправильно. В первую очередь он разучивал спортивную лексику, потом уже обиходную. Две недели, конечно, в изучении иностранного языка были сроком смехотворным, но Сергей прикинул, что, занимаясь по несколько часов каждый день даже самостоятельно, за пару месяцев его вполне реально выучить на разговорном уровне.       Модя же относился к учёбе совершенно хулигански: напропалую сажал орфографические ошибки, в частности ему не давались правила употребления лигатуры «ß», которую он пихал всюду, в том числе и в своё имя, однако очень скоро безо всякой грамматики мог свободно объясняться с персоналом отеля, — и самое удивительное, его понимали! Сергей тихо завидовал.       Приглашение в посольство на собеседование для решения о предоставлении убежища застало их врасплох. Притом в пути их как-то умудрились выследить кагэбэшники, и Модестас предложил «гениальный» план разделиться и бежать. По узким брусчатым улочкам Сергей носился почти с удовольствием: после долгого сидения взаперти размяться было приятно, но вот когда он осознал, что давно сбросил хвост, и остановился, стало по-настоящему страшно. За Модю. Удалось ли тому уйти от преследования? Что, если сейчас Сергей войдёт в посольство, а Модестаса там не будет, и он не появится ни через пять минут, ни через час?       Сергей силой воли заставил себя перестать об этом думать и сосредоточиться на предстоящем собеседовании. Хотя зачем оно ему нужно, если Моди не будет рядом? До сих пор ощущение чужеродности в другой стране компенсировалось только его присутствием, а что Сергею одному делать в этой загранице? Его не потянуло до сих пор на родину только потому, что родиной его был Модя.       Страхи развеялись, едва Сергей переступил порог прохладной проходной. Модестас метался по холлу как лев, и рыжие волосы, похожие на гриву, только усиливали эту ассоциацию. Завидев Сергея, он так и замер, как цепенеет хищник перед прыжком. Он в несколько шагов преодолел расстояние между ними и заключил Сергея в стальные объятия. А потом бегло глянул на часы и, схватив Сергея за руку, потащил его в ближайшую уборную, где запер их вместе в кабинке, тут же прижав Сергея к дверце, впившись в его губы поцелуем и нагло запустив руки под выбившуюся из брюк рубашку.       — Модь, с ума сошёл? — задыхаясь, спросил Сергей между поцелуями. — Опоздаем же! И вообще — государственное учреждение! Нельзя же так! Имей совесть!       — Пока живой, всё можно, — возразил Модестас, расстёгивая брюки Сергея и опускаясь перед ним на колени, — а иметь я лучше буду тебя.       В итоге каким-то чудом они умудрились не опоздать. Вылетели из уборной, уже когда нервный цокот каблуков фройляйн Вайс разносился гулом по всем этажам. Раскрасневшиеся, встрёпанные, в перекосившейся одежде, они получили от куратора знатный нагоняй, едва появились перед ней. Но оно того стоило.       На собеседовании Сергею стало плохо — колено разболелось. Он украдкой принял две таблетки обезболивающего, но оно действовало слишком медленно. Сергей уже не слышал, что говорили вокруг него. Остались только пульсация крови в висках, побелевшие костяшки впившихся в столешницу пальцев и эта дикая боль, расползавшаяся огнём по всему телу из одной крохотной точки.       Наверное, Сергей сильно побледнел и плохо скрывал мучения: Модя обеспокоенно косился на него, давая ответ на очередной вопрос, и от волнения начал запинаться в заученных фразах. Наконец не выдержал вовсе.       — Хватит! Вы же видите — ему плохо! — вскричал он, вскакивая со стула и указывая на Сергея.       В кабинете поднялась суматоха. Обессиленного Сергея уложили на сдвинутые стулья, вызвали врача. Сергей видел перед собой только перепуганное лицо Моди и чувствовал на своём колене его горячие руки, массировавшие больной сустав. Модя напевал какую-то литовскую колыбельную и время от времени одной рукой поглаживал Сергея по голове, целуя в покрытый испариной висок, и боль постепенно отступала. Только вот Сергей почему-то был уверен, что после такой демонстрации нежности рассчитывать на убежище им не стоит.       Подоспел врач, поставил Сергею укол. Объявили перерыв, и многие покинули кабинет. Сергей приходил в себя, лёжа головой на коленях Моди, тот перебирал пальцами его волосы, а фройляйн Вайс стояла у открытого окна, закрыв лицо ладонью и что-то беззвучно бормотала. Сергей достаточно хорошо освоил немецкий, чтобы по губам прочитать фразу: «Es ist aus» — это конец, — и Сергей был полностью с ней солидарен.       Гудел под потолком вентилятор, и из открытого окна влетал приятный бриз, сдувавший последнее осеннее тепло, шелестевший кем-то забытой на подоконнике газетой, и приносил в кабинет звуки улицы: клаксоны машин, шорох колёс по асфальту, топот ног и гомон голосов…       Вторая часть слушания завершилась на удивление быстро, и когда после довольно длительного ожидания вердикта на весь кабинет раздался возглас: «Соискание политического убежища удовлетворить», — Сергей не поверил своим ушам и впал в ступор, неподвижно просидев до тех пор, пока все участники процесса не покинули кабинет, а Модя не вернул Сергея к реальности лёгким хлопком по плечу.       — Уже после собеседования мы рассказали фройляйн Вайс о появлении кагэбэшников, она отчитала нас, что мы не сделали этого сразу, и посоветовала нам как можно скорее переехать, — подытожил Белов, туша в пепельнице окурок. — Нас провожал весь персонал гостиницы. Сынишка хозяйки лет десяти попросил нас подписать для него мяч…       — Вы каждый раз с такой нежностью говорите о встречавшихся вам по жизни детях, — хмыкнул следователь. — А сами вполне сознательно лишаете себя радости отцовства. Может, плюнете на все эти ваши извращения, остепенитесь, поднимете семью…       — И сделаю несчастной женщину, которую не смогу удовлетворить, — фыркнул Белов. — Если бы можно было просто взять и от всего этого отказаться…       Подследственный вдруг запнулся, закусил изнутри щёку и задумался. Потом грустно улыбнулся и покачал головой.       — Нет, я бы не отказался, — заключил он. — Я не знаю, какими талантами и достоинствами должна была бы обладать женщина — или другой мужчина, чтобы затмить Модю.       — Интересно, сказал ли бы он то же самое о вас, — едко проворчал чекист, и Белов повесил голову.       — Учитывая, что он сам никогда до конца не знал, какие истинные желания скрывались под его минутными порывами, — заговорил Белов, — я даже не уверен, что при переигровке он бы повторил побег. В этом и была одна из наших проблем: мне всегда хотелось пустить корни, хоть бы и на чужой земле. А он был перекати-поле. И я слишком поздно понял это. Возможно, своевременное осознание могло бы нас спасти.       Встреча с директором баскетбольного клуба(3) прошла благополучно, и на следующий день пошли на поклон тренеру. Сергей не думал, что ему придётся ещё раз в жизни пережить то чувство, когда впервые входишь в незнакомый зал и предстаёшь перед чужими людьми, в чей сплочённый коллектив тебе предстоит вклиниться, с кем тебе предстоит слаженно работать вопреки личным перипетиям, приносить победы…       На площадке их встретила привычная суета: грохот мячей и топот ног, лающие выкрики на немецком — Сергей испытал определённую гордость от того, что уже их понимал. Раздался тренерский свисток, и вся команда выстроилась в шеренгу, окидывая надменно-оценивающим взглядом новичков, и у Сергея возникли острое дежавю и уже привычная дрожь в коленях. Предвкушение смешанное с волнением… Отвратительный коктейль.       Их представили тренеру, потом команде. Предстояло продемонстрировать свои навыки. Хотя им велели взять в раздевалке запасные комплекты формы, они облачились в свою, оставшуюся ещё с Олимпиады — удачливую. Правда, судя по взглядам соигроков, этот жест был воспринят как вызов. Сперва кандидатов оценили индивидуально по выполнению элементов и работе в паре. Затем было вынесено предложение провести пробную игру, и их распределили в разные команды. Модестас пытался возражать, но тренер — герр Ангерер приструнил его жёстче, чем в своё время Гаранжин.       — А вы что, только комплектом идёте? Может, вас сразу склеить, чтобы на площадке не терялись?       Сергей послушно ушёл на свою половину поля.       Дали свисток. Игра полностью захватила Сергея: он снова был собой, настоящим, занимался своим единственным делом — бросал мяч в кольцо. Сергей быстро понял тактику своей команды и попытался ей следовать: сейчас было важнее доказать своё право играть за этот клуб, нежели выпятить своё превосходство. Порыв был оценён: если поначалу мяч ему демонстративно не доверяли, и он всегда оказывался у Сергея случайно, то постепенно один за другим остальные игроки стали давать ему пасы, и Сергей быстро наколотил им огромный отрыв.       Краем глаза он ещё успевал наблюдать за Модестасом, но тот тоже вернулся в свою раннюю ипостась: «не видел и не слышал» сокомандников, и они не особо рвались интегрировать его в свой коллектив, и создавалось такое ощущение, что он играет сам с собой. Оставалось надеяться, что постоянное общение с новыми коллегами научит доверию, а в крайнем случае герр Ангерер поставит Модестаса на место: не всё же Сергею одному об него биться, как рыбе об лёд…       В команду их приняли. Заводить дружбу с новыми коллегами Сергей не рвался, но был показательно вежлив: ему нужна была ровная почва для создания рабочей атмосферы. А по мере того, как он постепенно узнавал игроков ближе и зарекомендовал себя на площадке, у них даже установились тёплые отношения, и немцы не гнушались приглашать «коммуняк» на свои гульбища.       Пользовался этим в основном Модестас. Сергей, как в старые добрые времена, предпочитал даже свободное время проводить за тренировками — или за подтягиванием немецкого, потому что если Модестас довольствовался ограниченным словарём и кастрированной грамматикой, не обижаясь, когда на этот счёт его подкалывали сокомандники, то Сергей хотел говорить правильно — это было минимальным проявлением уважения к стране, которая его приютила.       Поначалу у него были жёсткие конфликты с тренером из-за техники. Все распоряжения на площадке Сергей выполнял исправно, но то, как он обращался с мячом, Ангерера выводило из себя. Он и просил, и грозил, и ругал, и на индивидуальные занятия пытался оставлять, — всё тщетно. Сергей в конце концов доказал своё право играть как ему привычнее, когда в последний момент забил решающий мяч в финале кубка Германии(4), чем заработал команде выход в турнир Евролиги.       Сергей мгновенно стал для них героем. Дальше больше: когда формировали команду для отборочного тура на Чемпионат Европы(5), Федерация баскетбола запросила игрока от их клуба. Вопреки желаниям тренера (он ратовал за своего юного любимчика Оле Вёлькера), директор остановился на кандидатуре Сергея.       — Я не поеду, — прямым текстом заявил он, когда ему сообщили эту новость.       — Говорил же, надо Вёлькера отправлять, — проворчал тренер, а потом рявкнул на Сергея: — А вы сильно ошибаетесь, если считаете, что ваше мнение кого-то интересует.       — На Чемпионате будет советская сборная, — возразил Сергей. — С моей стороны будет просто неэтично так скоро после… Словом, играть против них.       — А вы так уверены, что пройдёте отборочный? — скептически осведомился Ангерер.       — Я пройду, вы — не знаю, — Белов пожал плечами.       — Вы у меня сейчас на выход отсюда пройдёте за такое хамство, — пригрозил было тренер, но директор его осадил.       — Это хороший компромисс: герр Белов будет представлять интересы страны в отборочном туре, а затем под предлогом проблем со здоровьем — вас, кажется, колено беспокоит? — на Чемпионат вместо вас отправят запасную кандидатуру, — директор развёл руками. — По-моему, всё честно: раз человек не хочет, не будем его заставлять, но долг перед клубом он выполнить обязан, так?       Сергей выполнил ещё как. Модестас потом ему долго мозги полоскал, что Сергей просто взял и отдал свой звёздный час какому-то молокососу, но Сергей правда не чувствовал в себе сил встретиться с родной сборной, пусть даже мельком, не говоря уже о том, чтобы с ними состязаться.       Сергей наблюдал за ходом Чемпионата. Пресловутый Вёлькер был самонадеян — точно Модя в юные годы, но хорош, отрицать это у Сергея язык бы не повернулся. В каждом матче мальчишка забивал по два гола, но, как верно подметил в своё время Гаранжин, только из таких, как он сборная состоять не могла, и когда получивший во время фола травму Вёлькер слился в первом тайме решающего матча, команда запорола всю игру, и Германия не прошла в полуфинал, и это обстоятельство избавило Сергея от необходимости наблюдать противостояние приютившей его Германии и преданной им родины. Сергей всем сердцем болел за Советский Союз, однако в новом составе сборная под руководством вернувшегося Гомельского скатилась на третье место(6).       — Это не твоя вина, понял? — увещевал Модестас. — Ты бы всё равно не мог всю жизнь их на себе тащить. Они не дети — должны уметь сами за себя постоять!       Сергей в ответ мог лишь вздыхать: умом-то он это понимал, но ничего не мог поделать со своей патологической ответственностью за окружающих, тем более повязанных с ним общим делом.       — А расскажите-ка немного подробнее о вашей жизни в тот период, — попросил следователь. — А то как-то очень герметично получается: тренировки, тренировки…       — А так и было, по сути: жизнь проходила между комнатой в общежитии и стадионом, — Белов пожал плечами и потянулся за ещё одной сигаретой, но майор демонстративно убрал их в ящик.       — Самому мало, — проворчал он.       Общежития в Германии были не то, что в Союзе: не принадлежали какому-то конкретному предприятию или учреждению, и проживание было платным — всё равно что комнату в коммуналке снимаешь, очень социалистично. Кухня одна на этаж, прачечная в соседнем квартале, утюг так и вовсе гуляет сам по себе, и Сергею порой приходилось уходить на тренировку в мятой после стирки рубашке, потому что он не успевал с утра распутать клубок тайн, ведущих к нынешнему местоположению утюга.       Из команды в общежитии жил ещё один человек — самый старший наряду с Сергеем и Модестасом Гельмут Хеслер. Был он человек молчаливый и спокойный. Сталкиваясь с новыми сокомандниками в коридоре, он бегло здоровался и порой заходил к ним в комнату передать какую-нибудь срочную информацию. Но до стадиона они почему-то почти всегда добирались поврозь, а если и сталкивались, то неспешно обсуждали погоду и утреннюю газету.       За первый год в Германии Сергей и Модестас умаялись этой рутиной и всё больше свободного времени проводили в молчании и поврозь, и даже столь любимый баскетбол больше не роднил, так как на площадке они действовали уже не страстно, как когда-то, довыясняя на площадке начатые дома конфликты, но механически, и хотя качество исполнения от этого не падало, было скучно, и оба бессознательно старались больше пасовать другим игрокам, чем друг другу, оправдываясь перед собой, что всего лишь изучают их стиль и возможности.       После Чемпионата Модестас стал часто пропадать вне дома. После тренировок он уходил со своим единственным приятелем Тобиасом Рафом, а потом до поздней ночи не возвращался в общежитие. Первые разы Сергей метался по комнате в исступлении, не зная, что и думать: влез в авантюру и нарвался? Изменяет? Пьяный водитель сбил? Но каждый раз Модестас преспокойно возвращался в такое время, что было бы разумнее отправляться сразу на тренировку, и заявлял, что у него были дела.       После пятого или шестого раза Сергей плюнул на эти переживания и решил, что тоже имеет право на жизнь. Иметь-то имел, но не умел им пользоваться. И ничего лучшего, чем начать потихоньку общаться с Гельмутом Сергей придумать не мог. Так что вечерами они пили чай (вернее, чай пил Сергей, а коллега предпочитал что покрепче, и Сергей только недоумевал, как это не сказывается на во всех отношениях безупречной игре Хеслера), играли в шахматы, Сергей читал вслух, и Гельмут ставил ему произношение.       Где-то через пару недель после своей травмы из больницы выписался Оле Вёлькер, будто вернувшийся из небытия. В гипсе и с костылями он прискакал на тренировку и изъявил желание участвовать. Герр Ангерер в подробностях рассказал, какой его протеже кретин, что так рискует здоровьем, усадил его на скамейку и отрядил почему-то именно Сергея отрабатывать с ним пасы.       Сергей был недоволен, что его временем и навыками так расточительно разбрасываются, но команду выполнил беспрекословно. От него не укрылось, что по мере того, как их с Вёлькером взаимодействие становилось всё вывереннее, тем страннее косился на них Модестас. Сергей ухмыльнулся: он и сам мог бы предъявить ему претензии по поводу дружбы с Рафом, но ссориться в чужой стране двум иммигрантам, полностью друг на друге повязанных, было по меньшей мере глупо.       С Вёлькера гипс сняли незадолго до старта Евролиги, и он прицепился к Сергею как банный лист с тем, чтобы он позанимался с ним советской лечебной физкультурой, мол, ничерта не помогает эта ваша дорогостоящая, высокотехнологичная физиотерапия, а Сергей после своих упражнений вон как по паркету летает, с его-то коленом. Сергей поначалу отказался: он не врач, не тренер и даже не товарищ мальчишке, но так как Модестас продолжал систематически отсутствовать дома, а Сергея достало вторую порцию ужина отдавать тому, кто первым зайдёт на кухню, освободившееся личное время он снисходительно пожертвовал юному коллеге.       Они ходили в зал неподалёку от общежития, и время от времени сталкивались там с Хеслером. По природе говорливый и дружелюбный Вёлькер каждый раз пытался привлечь его к их Сергеем тренировкам, но нелюдимый и неспешный Гельмут, казалось, приходил в зале попить воды и почитать книги о правильном питании, сидя на тренажёре, — во всяком случае, таким его запомнил Сергей.       Однажды вернувшись после занятия (и вкуснейшего ужина в любимой забегаловке Вёлькера, в которую он стал таскать Сергея после тренировок, избавляя его от необходимости готовить), Сергей застал в комнате усталого, голодного и злого, как следствие, Модестаса.       — Что у тебя с этим гитлерюгницем? — ворчал он, пока Сергей на скоростях собирал ужин по сусекам.       — Гитрлерюгендцем, раз уж на то пошло, это во-первых, — поправил Сергей, — и у нас с ним взаимовыгодный обмен, это во-вторых. Я знакомлю его с чудесами советской ЛФК, он скрадывает мои часы одиночества, образовавшиеся по твоей милости.       — Этот мелкий пидор меня бесит, — заключил Модестас и уткнулся в поставленную перед ним тарелку.       — Модь, — даже улыбнувшись от потрясения пробормотал Сергей, — мы с тобой вроде тоже как…       — Нет, Серёж, мы с тобой гомосексуалисты, геи, если угодно, — возразил Модестас, — а он — пидор. Будь с ним осторожен.       Сергей в ответ разумно промолчал.       В одной восьмой финала их команде в противники достался не абы кто, а «Реал Мадрид»(7). Против них немцы были почти как Советский Союз против американцев на Олимпиаде 72-го, но по счастью, у них были Сергей и Модестас, уже имевшие опыт свершения невозможного. Сергей одеревенел для всего, кроме подготовки к состязанию, уходил с площадки только после того, как вахтёр приходили греметь ключами у него над ухом, но и тогда до дома добирался бегом.       На первый матч герр Ангерер Вёлькера ещё не выпустил — слишком дорожил его здоровьем, и подопечный пациент проел Сергею все мозги на эту тему. Матч уже привычно тащили Сергей и Модестас, но между ними словно чёрная кошка пробежала, и даже годами отшлифованные механические комбинации не работали против безупречных испанцев. Ангерер разбил их «комплект», но и это не помогло, поскольку раздражённый Модестас фолил через раз, пока не был удалён с площадки, а у Сергея от стресса разболелось колено. В итоге они проиграли, но разрыв был так минимален, что оставалось лишь молиться, чтобы на реванше они реабилитировались с достаточным отрывом.       Сергей снова не вылезал с площадки и натёр на руках кровавые мозоли, один за другим отправляя мячи в корзину. Впрочем, ему это было нужно не столько для оттачивания мастерства, сколько для отвлечения: каждый раз после командных тренировок Модестас уходил, не дожидаясь Сергея, почти демонстративно. Сергей порой воображал, как упоительно было бы вместо мяча швырять в кольцо голову Моди, но потом возвращался домой, видел его мертвецки спящим лицом в подушку, и уже никакая злость не могла помешать Сергею любовно стянуть с того джинсы и подоткнуть одеяло.       На внеурочные тренировки стал задерживаться с ним Вёлькер. Оле откровенно мешал Сергею заниматься: приставал с разговорами, просил отработать с ним какой-нибудь элемент, как будто сам был не одним из первых в команде. Сергей был слишком хорошо воспитан, чтобы прямолинейно отказать, но каждый раз отсчитывал минуты до благостного мгновения, когда после выхода со стадиона их пути разойдутся в разные стороны.       После очередной такой тренировки Вёлькер ни с того ни с сего вдруг зажал Сергея в коридоре. Сергей так крепко приложился спиной и затылком о стену, что на момент растерялся. Этого хватило Оле, чтобы успеть впиться в губы Сергея грубым поцелуем. Это отрезвило, и Сергей постарался оттолкнуть пацана, но тот оказался на удивление силён и сумел прижать руки Сергея к телу.       — Я не поблагодарил тебя за место на Чемпионате Европы, — бархатно промурлыкал Вёлькер, опускаясь перед Сергеем на колени и задирая его влажную от пота футболку; острый нос очертил кожу вокруг пупка, шумно принюхиваясь. — От тебя пахнет настоящим мужчиной.       — Перестань, — строго потребовал Сергей, но запнулся, когда его безапелляционно схватили за член сквозь шорты.       — Да не прикидывайся, знаю, что ты из таких, что вы с Паулаускасом уже сколько лет парочкой ходите, — продолжал ворковать Вёлькер, снизу вверх заглядывая Сергею в глаза и продолжая его ласкать через одежду. — Но ты заслуживаешь лучшего. Кого-нибудь повнимательнее к тебе. И помоложе…       Вёлькер едва успел подцепить резинку шортов и потянуть её вниз, как Сергей резко оттолкнул мальчишку, и тот от неожиданности приземлился на копчик, болезненно взвыв. На Сергея он смотрел уже без вожделения, но с ненавистью.       — Много лет, вот именно, — прорычал Сергей, — и я не собираюсь всё разрушить из-за малолетней подстилки.       С этими словами Сергей умчался в раздевалку, наспех натянул одежду поверх формы и выбежал на декабрьский мороз, подрагивая от остывающего на теле пота. Сергея трясло, и он не нашёл ничего лучше, чем забежать в первый попавшийся бар и опрокинуть пару стопок виски. Напряжение немного отпустило, и Сергей теперь хотя бы был уверен, что не влетит в общежитие брызжа слюной и кляня всех и вся. Модестасу о случившемся он ни слова ни сказал. Сергей боялся думать, что будет завтра, но если бы рискнул, такого даже предположить бы не смог.       Едва они с Модей поутру вошли на стадион, Сергея схватил кто-то из администрации и потащил к Ангереру «по срочному делу». Сергей лишь успел обменяться недоумёнными взглядами с Модей.       В кабинете его ждали злой как чёрт тренер, перепуганный директор и…       — Это кто его так? — выпалил Сергей, едва увидев разукрашенную фингалами физиономию Вёлькера; на его губах играла совершенно сатанинская ухмылочка.       — А это мы у вас, герр Белов, хотели спросить, — холодно произнёс Ангерер. — Вы вчера, кажется, вместе с герром Вёлькером на дополнительную тренировку задержались?       — Да, но я потом ушёл первый: торопился очень, а Оле ещё остался.       — А вот коллега ваш утверждает, что вы уходили одновременно, но повздорили — результат перед нами.       Сергей потерял дар речи, чуть не задохнулся от потрясения, а потом едва сдержал истеричный смех.       — Послушайте, это бред, — заявил он. — У меня ни малейшего повода…       — Он отказал вам, — перебил Ангерер. — Вы посмели предложить ему нечто… Непристойное. Герр Вёлькер как честный человек, разумеется, отказал, а вы не перенесли оскорбления и избили его.       Сергей молча хлопал глазами, шокированно таращась на обвинителей.       — Но это же неправда… — пролепетал Сергей.       — Хорошо, если так, но мы не будем дожидаться, пока станет. Садитесь и пишите заявление об уходе.       Сергей безвольно рухнул на жёсткий стул. Вёлькер продолжал мерзенько ухмыляться, в глазах директора читалось явное сожаление, а Ангерер сверлил Сергея таким бесстрастным взглядом, что было ясно, что он переменит позицию, едва появятся доказательства невиновности Сергея, но их не было…       В коридоре послышались торопливые шаги, и в кабинет влетел Гельмут Хеслер.       — Вас кто приглашал? — возмутился тренер.       — Я узнал, что произошло, и пришёл воспрепятствовать несправедливости, — заявил Хеслер. — Я был свидетелем этой вопиющей сцены.       Сергей привстал, таращась во все глаза на своего спасителя, и тут же рухнул обратно. Вёлькер нервно забегал глазками.       — И что же вы видели? — вкрадчиво поинтересовался Ангерер.       — После тренировки герр Вёлькер пытался склонить герра Белова к половой близости. Словесные отказы не помогли. Белов оттолкнул Оле, тот упал, но не пострадал, после чего Белов тут же ушёл. Мы с ним оба живём в общежитии, я следовал за ним на небольшом расстоянии. Его единственное преступление, что по пути он зашёл в бар и немного выпил, но оттуда он отправился прямо домой, даже ни с кем не заговорив в пути. Я не представляю, как он может быть причастен к… Этому.       Хеслер очертил рукой в воздухе абрис лица Вёлькера, который от злости уже скрежетал зубами.       — И если потребуется, вы подтвердите эти показания на суде? — уточнил Ангерер.       — Так точно, герр тренер, — Хеслер кивнул.       — В таком случае, благодарю за вмешательство, клеветника накажем, — подытожил тренер. — Герр Белов, герр Хеслер, прошу вас вернуться на площадку и приступить к разминке. Герр Вёлькер, присядьте. У меня к вам будет ещё несколько вопросов, но вы можете начинать писать…       Дальше Сергей не слышал. Он на всех парах вылетел из кабинета и устремился в ближайшую уборную, чувствуя, как скрутило кишки. Но тошнота благополучно миновал, Сергей умылся, вышел в коридор и был удивлён увидеть поджидающего его Хеслера.       — Спасибо, — выпалил Сергей. — Я и не знаю, как вас отблагодарить.       — Бутылки шнапса будет достаточно, — с улыбкой сказал Хеслер и пошёл по направлению к площадке. — Я за справедливость, герр Белов, в любом её обличии.       Сергей поспешил за ним. Какая-то особенно назойливая тревога не давала ему покоя, и только у самого входа на площадку Сергею удалось ухватить её за хвост, и он резко остановил своего спутника.       — Гельмут, пожалуйста, не говорите о случившемся Модестасу: я уверен, что тренер попытается эту историю как-то замять, и вы уж подыграйте.       — Если вы считаете, что так лучше, я это сделаю, — согласился Хеслер. — Но не думаю, что это справедливо для ваших отношений.       Хеслер похлопал ошарашенного Сергея по плечу и вошёл в зал. Сергей чуть помедлил, переваривая услышанное, но наконец тоже присоединился к разминающимся товарищам.       — Я уж не помню, как Ангерер объяснил исключение Вёлькера из команды, — подытожил Белов. — Побили его, оказывается, в баре, куда он в ту же ночь отправился, по показаниям очевидцев нарвался нарочно. Всплыло много случаев «непристойного поведения» с его стороны. На том дело и закрыли, но про себя каждый что-то да понимал. На меня стали косо смотреть, но впереди был реванш с «Реалом» — не до выяснения отношений, так что на площадке все вели себя профессионально. А мне и самому было тошно: я чувствовал свою вину за искалеченную судьбу Вёлькера. Это так странно: вроде ничего не сделал, а карьеру человеку перечеркнул… Матч мы начали за упокой: тренер не хотел выпускать меня на площадку, видя, что я не в духе, и матч тащил Модестас, но ему мешало вечное соревнование с остальными сокомандниками. В войне за доминирование они забывали об общей цели. Я оклемался только под конец первого тайма и забил несколько голов, сравнявших счёт. А там — стоит только начать, дальше пошло как по маслу. Тренер орал, чтобы я не играл сам с собой, но я словно выпал из реальности — существовали только я, мяч и паркет. Мы выиграли(8) с таким огромным отрывом, что судьи созвали комиссию проверить, не ошиблись ли они в начислении очков, но всё было верно. В Германию вернулись героями. Тут уж и тренер простил мне самодеятельность, и сокомандники как-то сразу оттаяли…       Когда коллеги позвали их отметить, Сергей, к приятному удивлению команды, охотно принял приглашение. От Сергея не укрылось, как поражён этим решением Модя, но его улыбка говорила о том, что он доволен таким исходом. Он вдруг стал всё время вертеться рядом, как будто не было тех месяцев отчужденности. Сергей охотно пил, чуть ли не больше всех, травил байки, сам удивляясь своей говорливости и открытости, переходил с коллегами на «ты», по русской традиции лобызаясь в обе щеки, и бесстыдно висел на шее Модестаса. В итоге под общее улюлюканье довольный как кот и хохочущий Модестас грузил совсем уж не стоящего на ногах Белова в такси.       Едва добравшись до комнаты, Сергей уронил Модестаса на кровать, хихикая, навалился сверху и принялся его целовать, шаря по телу руками в тщетных попытках снять хоть один предмет гардероба.       — Кто-то соскучился, — ехидно промурлыкал Модестас, по-хозяйски сжимая в руках ягодицы Сергея и заставляя его тереться о себя.       — Ещё бы, столько времени в круглом одиночестве, почувствовал себя монахом, — выпалил Сергей, и Модестас вдруг напрягся всем телом, а потом резко сел в кровати, вглядываясь в глаза Сергею. Тот мигом протрезвел.       — Хочешь что-то сказать, говори прямо, — прорычал Модестас и начал сердито раздеваться.       — Куда ты вечно пропадаешь? — выпалил Сергей, копируя его действия, и тут же себя за этот вопрос упрекнул: ну всё, сейчас понесётся…       — По делам.       И всё. Сергей даже рассердился. Когда много лет назад Модя куда-то сбегал в Эссене, Сергей не позволял себе закидывать его претензиями, потому что на тот момент их отношения были ещё на стадии каникулярного развлечения. Теперь, когда технически они были супругами, да к тому же полностью друг от друга зависели, позволять каким-то тайнам вставать между ними было недопустимо.       — И меня эти дела никак не касаются? — хмыкнул Сергей.       — Пока нет, — Модестас пожал плечами и забрался под одеяло. — Может, ты и сам мне хочешь что-нибудь рассказать? Про ваши тренировки с опальным Оле Вёлькером, например?       Сергей закатил глаза и улёгся на плечо Модестаса, осторожно поглаживая его грудь и чувствуя, как Модя постепенно расслабляется, а дыхание его, наоборот, становится тяжелее.       — Ты сам виноват: нечего было меня с ним бросать, — пробубнил Сергей, и Модестас словно ожил, подскочил и перевернул Сергея на спину, навалившись сверху.       — Когда же ты уже начнёшь прямо говорить, чего от меня хочешь, — вздохнул он и запечатал губы Сергея поцелуем, чтобы избежать дальнейших пререканий.       Возобновить близость после довольно долгого периода отчужденности было приятно. Мешала только необходимость вести себя тихо: не хватало ещё, чтобы про их отношения узнало всё общежитие.       В какой-то момент — когда соитие было в самом разгаре и Сергей кусал угол подушки, чтобы сдержать стоны, ему из-за плеча Модестаса привиделось, будто дверь приоткрылась, и на короткий момент луч света из коридора разрезал темноту в комнате пополам, но больше с этого ракурса ничего разглядеть не удалось. А потом дверь с щелчком закрылась, и снова стало совершенно темно, только глаза Модестаса горели от неуёмной страсти.       Утро было солнечное, хотя на дворе был глубокий декабрь. Яркие лучи били в глаза, так как с ночи не были задёрнуты шторы. Сергей проснулся первым ещё до будильника, сладко потянулся и улыбнулся, глядя на спавшего рядом Модю: такой умиротворённый, милый, как будто светится изнутри, едва слышно похрапывает.       Сергей не удержался от соблазна несколько раз его поцеловать, и Модя довольно замычал и заёрзал во сне. Постепенно Сергей разбудил его своими прикосновениями, и вместо утренней пробежки они провели часок в постели, нежась и лениво лаская друга, а потом приняли долгий совместный душ. Сергей сварил отменный кофе и приготовил дивный завтрак — выдался редкий случай, когда на кухне не толпился в ожидании своей очереди весь этаж и можно было, не торопясь, всё сделать по правилам.       Они шли к стадиону долгой дорогой через сквер, наслаждаясь звенящим морозным воздухом, ноги так и звали пуститься в пляс, и казалось, что ничто не может испортить влюблённым настроение. И потому они замерли как вкопанные, когда около входа увидели машины полиции и «скорой помощи». Тревожно переглянувшись, направились внутрь.       У дверей на площадку уже толпилась вся команда и прочие спортсмены, у кого по расписанию были тренировки. Все возбуждённо переговаривались. Директор клуба сидел в стороне и хватался за сердце, Ангерер что-то втолковывал полицейским, пока его взгляд не упал на вновь прибывших. Он тут же указал на них стражам порядка, и старший по званию сотрудник подошёл к ним.       — Я прошу вас сохранять спокойствие, — заговорил он, — у меня для вас плохие новости. Ваш бывший коллега Оле Вёлькер покончил с собой сегодня ночью.       Модестас остолбенел с раскрытым ртом, а Сергей вдруг по наитию рванулся в зал, протолкнувшись мимо не успевших среагировать полицейских. Но едва он переступил порог, его скрутил рвотный спазм, и, зажав рот ладонью, Сергей попятился назад, пока не попал в утешительные руки Модестаса.       Первым, что он увидел, были ноги, болтающиеся в полуметре от паркета. Ноги, как и положено, переходили в бёдра, торс, шею… На баскетбольном кольце на собственных шнурках висел посиневший Оле Вёлькер, изо рта вывалился распухший язык, глаза неестественно выкатились из орбит и поблекли.       Обзор Сергею перекрыли полицейские и осторожно вытолкали его из зала, после чего закрыли двери, и коридор погрузился в тишину и темноту.       — Судя по всему вы были с ним наиболее близки, — продолжал полицейский. — Нам необходимо задать вам несколько вопросов.       — Прошу, пройдите в мой кабинет, — пригласил директор клуба, вставая и указывая полицейским дорогу.       — А вы куда? — поинтересовался вдруг полицейский, глядя на Модестаса, который всё так же держал Сергея за плечи, направляя его вслед за директором. — На допросе лишние люди не нужны, разве что вы близкий родственник.       — Ближе, чем родственник, — процедил сквозь зубы Модестас, и хотя полицейский заметно скривился, спорить с суровым литовцем не стал.       — В допросе принимали участие и директор, и тренер, и Гельмут Хеслер, — глухо произнёс Белов; он был так бледен, словно заново переживал те минуты. — В тот день Модя впервые услышал правду об обстоятельствах изгнания Вёлькера из команды. Я думал, он меня прибьёт за ложь. Но нет. Мы пришли домой, я в слёзы, задыхаюсь, пытаюсь слова найти, чтобы извиниться, а он просто молча сгрёб меня в объятия и так держал, пока я дышать опять не начал. Ни слова упрёка мне не сказал. Ни разу эту тему не поднял. И казалось бы, благодарным надо быть, но вместо облегчения, что меня ни в чём не винят, я носил в себе этот груз, и он тянул меня на дно.       — Но послушайте, не вы же его ради своей выгоды подставили и довели потом до отчаяния. Молодой, сильный парень, а не смог преодолеть первую в жизни серьёзную неудачу. Вы не можете винить себя за его слабость, товарищ Белов.       — Считаете самоубийство слабостью? — Сергей невольно улыбнулся. — Знаю, что вы правы, но поделать ничего не могу. Мне было тогда так плохо. Я весь день в кровати пролежал, пошевелиться не мог, и сон был тяжёлый. Даже не знаю, каким чудом утром заставил себя встать и на тренировку пойти. Нас на другую площадку на время перевели, слава богу. Думаю, меня вывернуло бы, увидь я то кольцо, на котором он только вчера висел. Я выкладывался на тренировке на полную, а в горле ком был. И такая ко всему ненависть: к людям вокруг, к паркету, мячу, трибунам, да к самому воздуху и солнечному свету. Хотелось просто уединиться, закрыть глаза и уши и так навсегда остаться.       — Хреново звучит.       — А представьте, каково ощущается. Первые несколько дней Модестас постоянно был со мной, всё ждал, что это пройдёт, а оно не проходило, и он опять пропадать стал. Я его даже не виню: тяжело находиться рядом с человеком в таком состоянии. А ему на полную жить хотелось. У меня завалялась бутылка шнапса, для Хеслера приготовленная — никак случая отдать не выпадало. Стояла она себе в тумбочке, стояла, а в очередной раз, когда Модестаса допоздна не было, я взял её и выпил, целиком почти. И так было хорошо после этого, а потом так плохо…       Сергей сидел на полу комнаты, привалившись спиной к кровати. Почему-то он это отчётливо осознавал, хотя качало его так, как если бы он был на борту корабля. В ушах оглушительно шумело, и Сергею даже казалось, что он слышит голоса. А когда он с большим трудом открыл глаза, обнаружил, что потолок у него под ногами, и под ложечкой тут же засосало, как когда ухает самолёт в воздушную яму.       Сергей смутно помнил, как скрипнула открывшаяся дверь, как прямо перед его глазами возникло огромное, расплывчатое лицо Модестаса, на котором смешались испуг и ярость. Он что-то говорил, но Сергей не слышал. Потом на его щёки обрушилось по тягучему удару ладонью, и Модестас вдруг исчез. А потом так же внезапно появился снова, приставил к губам Сергея стакан, стукнувший о зубы, и влил в рот жутко солёную воду, от одного вкуса которой затошнило.       В себя Сергей пришёл уже на полу ванной, обнимая унитаз. Глаза лезли из орбит, вкус на языке был премерзкий, Сергей тяжело дышал и нервно осматривался. На краю ванны сидел гневно глядевший на него Модестас. Он кинул Сергею мокрое полотенце.       — Усы утри, гордость, блять, советского баскетбола, — проворчал он. — Ты какого хрена надрался?       — Он умер, Модь, — пробормотал Сергей и едва подавил новый рвотный позыв.       — А тебя ебёт? — фыркнул Модестас и встал. — Он тебе кто? Брат? Сват? Или ты его всё-таки потрахивал, пока меня не было? А что? Тоже рыжий.       — Иди нахер, — бросил Сергей и стал подниматься на ноги, чувствуя слабость во всём теле, и, держась за стену, перебрался к раковине, включил холодную воду и стал жадно пить и умываться.       — Я боюсь за тебя, Серёж, — неожиданно спокойно сказал Модестас. — Плохо тебе здесь, я вижу. Но я не могу каждую секунду тебя за ручку водить: даже мужья с жёнами поврозь иногда бывают, а мы с тобой…       — Может, уйти хочешь? — процедил Сергей, находя в зеркале отражение Модестаса и встречаясь с ним взглядами.       — Долбоёб, — Модестас вздохнул. — Ушёл бы давно, если бы хотел. Давай, соберись! Мы в четвертьфинале Евролиги! Сейчас расслабляться нельзя, даром что Новый год на носу. Неизвестно ещё, кто с нами в группе будет.       Всё было так плохо, что было смешно. Сергей не выдержал и нервно захихикал, не сводя глаз с напряжённого лица Модестаса, а потом обернулся к нему.       — Обещаю, Модь. Буду вести себя хорошо, — с улыбкой пообещал он и поковылял обратно в комнату, похлопав Модестаса по плечу. — Мне завтра херово будет, да?       Было ещё как. А ещё в ту ночь они спали спиной друг к другу. Сергей не помнил, когда такое было последний раз. Утром у него раскалывалась голова, и свет резал глаза — на тренировке Сергей носился, как слепой лось по тундре, только чудом не врезаясь в сокомандников. Тренер на него безбожно орал, и Сергей держал себя в руках только потому, что осознавал, что виноват сам.       Но не было худа без добра. За неделю до Нового года их отпустили в заслуженный отпуск. Всей дружной командой снова отправились отмечать. Многие собирались уехать и прощались, как в последний раз. Модя бдел, чтобы Сергей не перебарщивал со спиртным, и после третьей кружки пива начал демонстративно отнимать у него выпивку. А когда Сергей начал откровенно на это обижаться, поддерживаемый командой, под благовидным предлогом увёл его домой. Едва оказавшись на свежем воздухе, Сергей вмиг протрезвел и выразил Моде искреннюю благодарность за своевременную «эвакуацию». Домой ехали в хорошем настроении.       Едва вошли в комнату, Модестас крепко обнял Сергея и нежно поцеловал. Сергей тут же расслабился и ответил на поцелуй. Ощущение было такое, будто с плеч скатывается гора. Поэтому Сергей заметно взволновался, когда Модестас вдруг разорвал поцелуй. На его губах была хитрая улыбка.       — У меня подарок, — сказал он и за руку провёл Сергея внутрь комнаты, усадил на кровать. — Закрой глаза, вытяни руки.       Сергей послушался. В ладони легло что-то маленькое и твёрдое. Сердце невольно забилось быстрее. С разрешения Моди Сергей открыл глаза. Это была красивая ювелирная коробочка. Сергей дрожащей рукой снял крышку. Внутри лежал ключ.       — Я снял нам квартиру, — пояснил Модестас. — Искал долго, а потом копил… На двоих без подработок легко потянем, но первый взнос я хотел сам сделать — вроде как подарок. Я поэтому так много с Рафом общался: он подкидывал мне работёнки. Частные занятия по баскетболу в основном. И ещё пару раз для журналов позировал.       Последнее его явно смутило, а Сергею чертовски захотелось увидеть те фотографии.       — Район, кстати, отличный, — нервно тараторил Модестас, — тихо и зелени много. У соседей собака, правда, но они обещают, что он мирный…       Сергей встал и поцеловал Модестаса, пресекая дальнейшие объяснения. Посыпались благодарности и слова нежности, полетела в стороны одежда. И как Сергей мог забыть, что любит этого человека? Весь этот год с небольшим они мелкими шагами, с многими препятствиями шли к своему намеченному счастью. И, похоже, наконец дошли — сбывалось всё, что они намечтали. Забыв, что, когда мечта осуществляется, жизнь теряет смысл.       Жить отдельно было потрясающе: за первую неделю Сергей проникся этими благами сполна. Не ждать очереди в ванную утром, готовить в своё удовольствие без буравящих спину взглядов, своевременно стирать и убирать в квартире, всегда иметь глаженные рубашки, потому что некому было прибежать одолжить утюг «на минутку», а потом пустить его по рукам так, что концов не найдёшь.       Сергей наслаждался новым бытом и ощущением себя в нём хозяином. Приехавшие на новоселье сокомандники, увидев эту атмосферу, пошутили, что с таким домовитым Сергеем никакая жена не нужна, но потом всё-таки сетовали, что у таких видных мужчин как Сергей и Модестас нет девушек.       — Серёг, давай расскажем, — предложил на следующий день Модестас.       — Сдурел? — фыркнул Сергей, помешивая суп.       И больше эту тему не поднимали.       В четвертьфинале Евролиги за исключением Югославии соперники подобрались слабые. Казалось, если бы вся немецкая команда перемещалась по площадке прогулочным шагом и просто передавала мяч из рук в руки, попутно ведя светские беседы, результат бы не изменился. И никто не подозревал, чего на самом деле стоила Сергею эта победа.       У него болело колено. Когда наступало затишье, воспоминания о худших минутах стирались, но когда боль возвращалась, Сергей был готов на стену лезть и ел обезболивающие горстями. Но виду старался не подавать. Если бы узнал тренер, снял бы его с турнира и отправил лечиться. Вообще, Сергей откладывал на возможную операцию, но в разгар сезона он не мог себе позволить уйти на больничный. Модестасу Сергей тоже не говорил, чтобы не волновать его и не отвлекать от игры.       В паузе перед полуфиналом Модя уехал к родственникам. Хотел взять с собой Сергея, но они запретили. Пообещав на перроне, что не позволит себя никому просватать, Модестас обнял Сергея на прощание и уехал на неделю. Тут всё навалилось по новой: тоска по дому, переживания за маму, одиночество в пустой квартире, стыд перед брошенными советскими товарищами… Да ещё и соседи странно косились в их сторону и интересовались, чего это Сергей и Модестас не остепенятся — ведь они без пяти минут граждане Германии. И мысли о колене не давали покоя: что, если в следующий раз заболит так, что Сергей рухнет прямо на площадке в разгар матча?       Готовясь к полуфиналу, Сергей безвылазно торчал в зале, и это хоть как-то отвлекало от тягостных размышлений. А на второй день после отъезда Моди Сергей был приятно удивлён встретить там Гельмута Хеслера. Позанимались вместе, и потом коллега предложил пойти где-нибудь посидеть.       Под загадочным «посидеть» подразумевалось «распить пару бокальчиков пива за обедом». Впрочем, чего ещё было ожидать от Хеслера. Сергей до последнего отказывался, хотя белоснежная пенка выглядела чертовски соблазнительно, но аргумент «у нас пиво — еда, а не напиток» победил. Сергей хотел остановиться после первой, но подоспел обед, и товарищ настоял, что есть в сухомятку вредно — пошла вторая. Не выпить на дорожку третью было смешно. Потом как-то случилась четвёртая, там уже и ночь, и до дома пришлось ехать на такси. И так потом было легко и весело, как будто все проблемы решились сами собой и остаётся только жить и радоваться.       А утром накатило по новой. Настроение было отвратительное, Сергея не покидали размышления, что он станет делать, если карьера его оборвётся; потом почему-то начал думать, что мама может в любой момент умереть, а он об этом даже не узнает. Когда ещё и завтрак не получился, Сергей стал упрекать себя, что плохо ведёт дом и мало заботится о Моде, хотя прекрасно знал, что это не так. Вдобавок ещё и колено снова разболелось, не пустив Сергея на тренировку, и это тоже был повод для упрёка себе: недостаточно тщательно занимается! Сергей делал массаж, клал грелки, принимал обезболивающее — чёрта с два. Словом, хотелось повеситься.       А потом он вспомнил, что с Нового года, который они отмечали у них всей командой, завалялась бутылка вина. Сергей выпил её и заснул сном младенца. А с утра пребывал в поразительно хорошем настроении, колено не болело, и тренировка прошла на ура, получился вкусный обед. Но вечером навалилось опять. Сергей дошёл до ближайшего магазина и вернулся с бутылкой коньяка. Да, нерациональная статья расхода, но зря, что ли, Сергей вкалывает как проклятый? Имеет он право себя порадовать? Тем более учитывая, что это единственный источник радости.       Скрывать новое пристрастие от Моди оказалось проще простого — стоило всего лишь сменить чай на кофе, чтобы отбивать с утра запах алкоголя. И вот так Сергей Белов, примерный комсомолец и светило советского спорта, пример пионерам и вообще идеальный мужчина ушёл в запой.       Самым тяжёлым временем суток было утро, когда Сергей по будильнику вскакивал в кромешной темноте и пытался вспомнить, кто он и где находится, и вечер, когда Сергей никак не мог дождаться удобного момента, чтобы принять вечернюю дозу. Главное, что подобная «терапия» не мешала работе: Сергей по-прежнему крепко держал мяч и прекрасно ориентировался на площадке, ему даже казалось, что он стал ловчее и быстрее.       Но лёжа по утрам рядом со спящим Модей, Сергей размышлял: «Надо встать и приготовить ему завтрак. Каждый день завтрак. Ох, как хочется спать. Я плохой муж! До чего же осточертели эти дриблинги и пасы. Вероятно, я плохой баскетболист. Плохой баскетболист и плохой муж», — словом, прямо по Ромму(9). А потом Сергей вставал и через силу начинал делать утреннюю зарядку. Шёл умываться, потом ставил вариться кофе…       Потом Сергей будил Модестаса, тот тоже разминался, они быстро завтракали в молчании, поскольку всё выговорили уже много недель и даже месяцев назад, и ехали на тренировку. Там механически отрабатывали положенные часы, непринуждённо болтали с сокомандниками, ехали домой, порой забегая в магазин за продуктами, и снова готовка, снова молчание… Все книги были по сто раз перечитаны, у многих были загнуты уголки: это была отвратительная, неискоренимая привычка Модестаса так помечать страницу, и отучить его Сергею так и не удалось.       Ещё Модя, когда брался освежить в памяти немецкий, решал упражнения прямо в учебнике. Причём ручкой и с ошибками. Делал он их вразнобой, и потому, когда Сергей планомерно доходил до той или иной темы, он отвлекался на то, чтобы исправлять ответы за Модей. Модя не убирал на место вещи. Не закрывал за собой ящики и шкафы и не гасил свет. На вопрос, есть ли что в стирку, ответ всегда был «нет», но стоило запустить машинку, Модестас приносил охапку грязных вещей. Он никогда не подметал, не смахивал крошки со стола. Сергей не думал, что его может так бесить самый любимый на свете человек.       В марте дважды разбили в полуфинале французов. После триумфального возвращения с благословения тренера пошли отмечать, и Сергей не почувствовал подвоха: он считал, что у него уже подготовленный организм, и если выпить чуть больше обычного, ничего не будет. Только вот утром Модя с ним не разговаривал, а сокомандники благоговейным шёпотом рассказали, что Сергей выдул почти бутылку виски и с кем-то подрался.       Сергей ушёл из дома, пил и спал целую неделю где придётся, и на первую тренировку после перерыва пришёл в состоянии невосприятия реальности, провалив долгие месяцы безупречной конспирации. Его вызвал к себе Ангерер и поставил ультиматум: Сергей прекращает пить, или об этом узнает директор. Сергей охотно согласился.       — И разберитесь с Паулаускасом, пока он мне игру не запорол, — потребовал тренер на прощание, чем вогнал Сергея в ступор. — Вы же комплект: одна деталь ломается, вторая становится бесполезна. Вы считаете, я совсем слепой? Чтобы сегодня же помирились и завтра были в рабочем состоянии.       Приказ был выполнен со всем рвением. Сергей даже боялся, что они сломают кровать, так она скрипела. А ещё наутро было больно сидеть и двигаться, поскольку достигнутый примирением эффект Модя закрепил суровой поркой. Абстиненция прошла быстро, и даже колено больше не болело, так что к финальной игре Евролиги Сергей подошёл в прекрасном состоянии и настроении. И свалился в самом начале второго тайма.       Сергей вёл атаку на кольцо противников — итальянцев, когда нога без предупреждения подогнулась прямо на ходу, и Сергей на всей скорости грохнулся на пол, по инерции пропахав паркет. По привычке он рванулся тут же вскочить и бежать дальше, но нога словно надломилась, и Сергей снова упал, на сей раз чувствуя боль во всём её великолепии, и стремительно потерял сознание, едва успев увидеть перепуганного Модю, подбежавшего к нему.       В себя пришёл в больнице. Модестас сидел на стуле рядом, от усталости заснув и положив голову Сергею на грудь. Сергей разбудил его, погладив по волосам. Глаза у Моди были красные, как будто он долго плакал.       — Kvailys, — пробормотал Модестас. — Как же я тебя ненавижу…       — Atsiprašau(10), — сквозь наворачивающиеся слёзы произнёс Сергей, и Модестас вдруг улыбнулся и нежно поцеловал Сергея в лоб.       — Не за что прощать, — сказал он.       — Матч потом переигрывали, — подытожил Белов, покуривая всё-таки выпрошенную у следователя папиросу. — Модестас не хотел участвовать, но тренер его заставил. Сам потом пожалел: Модя был никакой. Итальянцы выиграли.(11) Мне срочно была нужна операция. Я сказал Модестасу, где деньги, он всё оплатил. Операция прошла успешно, но реабилитационный период был мучительный. Полное восстановление обещали через три месяца, а до того — бесконечные упражнения, массажи, лекарства, эти чёртовы эластичные бинты, под которыми всё чесалось… Модестас продолжал играть, а я с ума сходил от осознания, что могу больше и не вернуться на площадку. Модестас лажал по-страшному. Однажды пришёл поздно ночью, совсем убитый, и в кои-то веки всё сказал прямо. У нас, мол, есть два варианта: можем по Германии тыркаться искать клуб, который нас возьмёт, или поехать в Штаты — у него было предложение от Сан-Францисского клуба.       — Почему именно Сан-Францисского? — удивился следователь.       — У них развитое гей-сообщество. Думаю, Модестас через кого-то из их представителей этого добился.       — И вы не поехали? Отказались от своего персонального рая?       У Сергея в голове что-то щёлкнуло. Сперва с таким трудом добирались и устраивались в Германии. Теперь то же самое повторить в Америке. А там отношение к выходцам из СССР, должно быть, будет ещё хуже. А если Сергей ещё и не сможет играть? Что ему, на шее у Модестаса мёртвым грузом висеть? Они измучают друг друга бытом. А если они там и расстанутся? А если опять что-то не получится? Снова сниматься с места и скакать по всему земному шару, как баскетбольный мяч по площадке?       Сергей обещал подумать. Думал, когда по утрам делал щадящую зарядку для колена. Когда стоял у плиты, положив ногу на табуретку, чтобы снять лишнее давление. Когда хромал по улицам, опираясь на руку Модестаса или на трость, — впрочем, в гробовом молчании разница не ощущалась. Когда ночами смотрел в уходящий ввысь потолок. Когда его сжимали объятия Модестаса, обещавшего, то всё будет хорошо и они всё преодолеют, а на глазах были слёзы. Mano skausmas, mano mielė…       В июле Сергей прошёл очередное обследование, и врачи сообщили, что он полностью восстановился, но возвращаться пока в большой спорт они не советуют — ещё хотя бы полгода отдыха. А что такое полгода для спортсмена? Да ещё и в чужой стране? Забвение. А дома его хотя бы всегда ждёт мама.       В это время шёл Чемпионат мира. Германия не участвовала. Модестас не отлипал от телевизора, следя за успехами советской сборной во главе с Гомельским. Для себя Сергей решил: если СССР победит, он останется с Модей.       Не победил: Югославы опять были впереди. Но хоть США в последней игре обошли.(12) После долгого волнительного матча Модестас поморщился, глядя, как ликуют и обнимаются бывшие товарищи, и выключил телевизор.       — Вот видишь, они и без нас справляются, — сказал он. — Надо уравнять силы.       — Модь… — Сергей едва мог говорить сквозь ком в горле. — Почему ты так ненавидишь СССР?       — Я не ненавижу, — Модестас пожал плечами. — Там жизни нет.       — А это, — Сергей обвёл комнату рукой, — жизнь?       Вдруг вылезли трещины на потолке, отклеившиеся обои, ржавчина на батарее, щели в паркете… На кухне протяжно завыл холодильник. На улице соседская собака опять начала лаять на проехавший автомобиль. Как всё глупо и бессмысленно!       — Серёг, ты чего? — Модестас нервно улыбнулся и попытался дотронуться до щеки Сергея, но он отшатнулся, окончательно напугав Модестаса.       — Я хочу домой, Модь, — слеза всё-таки покатилась по щеке. — Нам надо расстаться.       — Я тебя не пущу! — воскликнул Модестас, подступая и нависая над Сергеем — ох уж эти три сантиметра разницы…       — Если любишь — или когда-то любил, отпустишь, — спокойно сказал Сергей. — Я же тебя отпустил в Мюнхене.       — Но я вернулся!       Сергей усмехнулся и покачал головой.       — Мне иногда кажется, что ты так и не вернулся после Любляны.       Модестас отшатнулся и в ужасе посмотрел на Сергея. Потом его глаза наполнились злобой, и он со всех сил долбанул кулаком по стене. Сергей невольно отвернулся и зажмурился, как если бы удар был направлен на него.       — Тебя арестуют, едва с трапа сойдёшь, — буркнул Модестас. — И посадят. Ты больше никогда не будешь играть.       — Ну, ты уж как-нибудь за нас обоих, — Сергей вышел в коридор и стал обуваться. — Поеду билет возьму.       — Тебе денег дать?       — Мне хватит. Вернусь — обед приготовлю.       — Я сам.       «Я тебя ненавижу. Люблю. Можешь и не возвращаться. Останься, умоляю», — Сергей отчётливо слышал эти слова в репликах Модестаса, и у него дрожали руки.       Утром он не стал будить Модю, но сварил кофе и оставил в холодильнике готовый завтрак — только разогреть. Из своих вещей Сергей забрал лишь старую олимпийскую форму и медаль. Остальное ему как будто не принадлежало. Он честно признавался себе, что ему хотелось бы, чтобы Модестас бросился следом, настиг в последний момент, остановил, вернул… И он действительно вбежал в аэропорт за минуту до посадки. Они посмотрели друг другу в глаза, и разошлись. Навсегда.