Боль моя, любовь моя

      Суд над бывшим баскетболистом — невозвращенцем Сергеем Беловым приобрёл показательный характер. Это был редкий случай, когда на слушании политического дела в адрес обвиняемого звучали исключительно положительные характеристики. Кто из свидетелей не мог присутствовать лично, прислали письма. Бывшие тренеры, сокомандники, просто знакомые, — все горячо оправдывали Белова. А Сергей не мог смотреть в глаза своим защитникам. Ему было стыдно за то, что бросил и подставил их.       Ещё тяжелее было присутствие матери. С тех пор, как Сергей видел её последний раз — незадолго до отъезда на Олимпиаду, у неё явно прибавилось седых волос. На каждом слушании она отсиживалась молча и выражала вселенскую скорбь и немое осуждение. Непонятно только кому: сыну — предателю родины, или судебной системе СССР.       Его многочасовую исповедь, данную на допросах, ужали до страницы сухих фактов. Не прозвучало ни одного намёка на преступление по 121-й статье. По версии следствия выходило, что Белов по своей инициативе вдруг решил сбежать заграницу и чисто случайно совпал по намерениям с сокомандником Паулаускасом. Но Белов вернулся, а Паулаускас нет. Поэтому Паулаускас плохой, а Белов просто ошибся. Поймём, простим, семь лет строгого режима, конфисковать нечего.       В ожидании этапирования к месту заключения ему разрешили встретиться с матерью. Первым делом она отвесила ему подзатыльник и обозвала дураком. От этого полегчало: уж лучше пусть сердится, чем презирает. Потом она начала тараторить, что непременно добьётся пересмотра дела, и хотя голос её был решителен, а взгляд нарочно блуждал, от Сергея не укрылось, что она, как будто сама того не замечая, плачет, а когда за ним пришли, она сорвалась, стала хватать его за руки и почти кричать, что всё будет хорошо. Сергей верил. Просто потому, что верить хоть во что-то надо.       В колонии его встретили высокие стены с колючей проволокой, блокпосты, хмурые надзиратели с автоматами, пыльный двор и серые кирпичные корпуса. Политических держали отдельно от уголовников, и Сергей быстро понял, как ему в этом повезло. В других корпусах и воровали, и дрались, и насиловали, и убивали, а у них было относительно тихо. Бывало, сцепятся из-за ерунды, но быстро прекратят. Политические как-то особенно остро понимали, что им надо держаться друг друга, чтобы противостоять надзирательскому беспределу и уголовникам, которые порой нарочно провоцировали на конфликт.       Сергей легко сошёлся с соседями по камере — всё сплошь бывшие интеллигенты и номенклатурщики. Многие из них олимпийского чемпиона узнали и сразу создали ему должный авторитет. Между собой общались на «вы», в исключительных случаях даже по имени отчеству. Сергея под крыло взял старый лагерный волк Михаил Юрьевич. Он был скрипач, во время гастролей женился на иностранке, там и остался, она родила ему сына Вову, а как умерла, тесть выгнал из дома. Михаил Юрьевич по глупости вместе с сыном вернулся на родину, тут его и повязали как шпиона. Это были ещё те времена, когда всем подряд за всё давали двадцать пять лет.       Сын по детским домам мотался, воровал по мелочи, наконец попался и из детской колонии перетёк прямиком во взрослую. Ему тоже сверху к уголовной статье добавили политическую, как сыну «врага народа», зато отправили в ту же колонию, что и Михаила Юрьевича. Кто из сокамерников застал их воссоединение, говорили, что Михаил Юрьевич сына лупил и сам рыдал при этом: сдурил малой, жизнь свою по глупости загубил. Вовке недавно сравнялось двадцать, и был он вроде как отсталый: почти не говорил, глаза в пол опускал и улыбался сам себе всё время. Его всем корпусом от уголовников защищали, чтобы даже посягнуть не смели. А Вовка поваром на зоне служил: талант у него был от бога, и своим защитникам он всегда ухитрялся налить порцию побольше.       Михаил Юрьевич, служивший в культурно-воспитательной части, научил Сергея, как пронести с работ на зону что полезное, как заначить посылку, как письма слать так, чтобы миновать перлюстрации. Всё решалось услугами или товарным обменом. Еда на сигареты, штопка рубашек на заточку… У Михаила своя уже давно была, он её в ножке кровати прятал. Об этом все знали, и все молчали: мало ли кому понадобится.       В их же камере был фельдшер Тёма, вдобавок ко всем прочим достоинствам — земляк Сергея. Он всегда старался своих внести в списки на освобождение от работ по болезни. Пытался за Сергея хлопотать, чтобы ему за колено давали задания попроще, но над ним только посмеялись: этому-то двухметровому лосю попроще? Ничего не рассыплется. И Сергей покорно таскал кирпичи, махал киркой и месил цемент. Бригаду, к которой его прикрепили, как раз перевели на новый объект, но Сергею было всё равно, что он строит. Лишь бы чем-то себя занять, лишь бы весь день ни о чём не думать. А отпахав двенадцать часов на стройке, к вечеру уже ничего не хочется кроме как упасть и заснуть — тут было не до воспоминаний и мыслей.       Мама присылала книги и газеты. Сергей жадно вчитывался в спортивные колонки, следил за успехами родного «ЦСКА» и на короткие минуты снова чувствовал себя живым, человеком, частью общества, а не выкинутым из истории сгустком плоти. Разумеется, посылки досматривались Из газет вырезали половину статей, а книги до Сергея не доходили почти никогда: не одобренная, мол, литература — приходилось брать в библиотеке «идеологически правильные».       Продираясь через колючие стога сухих слов, кое-как сваленных в тяжеловесные предложения, и смердящую болотную топь избитых сюжетов, Сергей не без тоски вспоминал утончённые, захватывающие книги на немецком, которые носила им фройляйн Вайс «для развития словарного запаса и повышения общего культурного уровня».       Глядя по утрам на мерзкую баланду в жестяной миске, Сергей горевал по своим кулинарные изыскания, оставшимся в прошлом. Вкус чифиря будил ностальгию по счастливой поре чая из магазина на улице Кирова. Видя пожелтевшие, помятые, засаленные страницы пошлых книжонок, невольно взгрустнёшь о заломанных Модей уголках страниц в новеньких, вкусно пахнущих томах. Слушая храп соседей по камере, пожалеешь, что променял на него сладкое сопение спящего под боком любовника.       И если днём работа отвлекала, а вечером с соседом языками сцепишься или в книжку зароешься, то ночью, оставшись в одиночестве, от мыслей никуда не деться. Так они ещё и словно отпечатываются на нависающей сверху соседской лежанке, словно проекция волшебного фонаря.       «Так и хочется притвориться, будто я заключённый, а ты — тюремщик», — тогда эта фраза вызвала лишь усмешку и подлила масла в огонь разгоревшейся в душе страсти. Сергей всё ещё помнил приятную тяжесть Модестаса на своих руках, его крепкие ноги, обхватывавшие бёдра, его хриплое, горячее дыхание прямо в ухо, цепкие пальцы в волосах и шершавую ладонь, на удивление мягко ласкающую в самых чувствительных местах.       Сергей подрагивал от удовольствия и нетерпения, и сил удерживать Модю на весу могло на долго не хватить. Поэтому он разомкнул руки и поставил Модестаса на пол. Тот ухмыльнулся, видимо, подумав, что таким образом Сергей возвращает ему инициативу, но подавился воздухом, когда Сергей резко развернул его и впечатал грудью в стену, всем своим весом привалившись сзади, потираясь бёдрами о ягодицы, наглядно демонстрируя своё возбуждение.       — Руки за спину, ноги на ширине плеч, — проворковал Сергей на ухо Модестасу, сам не до конца веря, что позволил втянуть себя в эти игрища.       — Сергей Александрович, может, договоримся? — с усмешкой поинтересовался Модестас, выворачивая шею, чтобы через плечо рассмотреть Сергея.       — Сергей Александрович — это Есенин, а я для вас товарищ надзиратель, ясно? — наигранно строго проворчал Сергей и одним махом спустил с Модестаса джинсы, тут же отвесив шлепок по упругому заду.       — Ясно, товарищ надзиратель, — виновато пробормотал Модестас. — А может, вы меня отпустите? Чего невинного человека зря удерживать…       — Посмотрим, какой вы невинный, — Сергей пожал плечами и опустился позади Модестаса на колени, обеими руками поглаживая и сжимая его ягодицы. — Рот на замок и прогнитесь.       Модестас покорно всё выполнил, и своими руками Сергей ещё шире развёл его ягодицы и нервно сглотнул, глядя на открывшуюся ему картину. Модестас заметно дрожал, и Сергея это напрягало.       — Ты же не против? — спросил он, выйдя из образа. — Мы вроде хотели попробовать, но если ты не готов…       — Готов, — процедил сквозь зубы Модя. — Делай уже. Или я сам тебя сейчас завалю и оттрахаю.       Повторять дважды Сергею было не надо. В новое дело он нырнул сразу с головой, плашмя языком лизнув от яичек до ануса, и Модестас ахнул от неожиданности, напрягшись ещё больше. Тогда Сергей самым кончиком языка покружил по сжатому колечку мышц, и Модестас одобрительно замычал. Сергей осмелел, вошёл во вкус. Он лизал то широкими, жадными мазками, то едва невесомо дразнил, на пробу проник языком внутрь, и Модестас в голос застонал и выгнулся в спине, подставляясь и пытаясь насадиться глубже.       Сергей попробовал прибавить к языку палец, сразу нашёл чувствительную точку внутри, и всего через пару толчков Модестас уже с хрипом кончал, даже не притронувшись к себе. Сергей продолжал свои манипуляции, пока Модестас полностью не излился и не обмяк, привалившись к стене. Только после этого Сергей встал, сжал в ладонях ягодицы Моди и снова прижался к нему всем телом.       — Первый тайм ведёт Белов, — прошептал он Модестасу на ухо, стараясь звучать эротично, а потому заливистый смех любовника стал для него неожиданностью.       Впрочем, уже скоро хохотали оба, обнимались совсем по-детски, пока Модя теснил Сергея к кровати и стаскивал с него на ходу одежду. Когда они уже обнажённые упали на пружинистый матрац и поцеловались, было уже не до смеха.       — Тайм второй, мяч в игру вводит Паулаускас, — с улыбкой прокомментировал Модя, скользя рукой по животу Сергей вниз, туда, где у него всё горело в ожидании ласки.       Воспоминания о Моде вызывали одновременно сладкую улыбку и острую боль в душе. Потому что всегда их отношения ходили по тонкому лезвию между искромётной любовью и отчаянным отторжением: такие непохожие, такие нужные друг другу, как склеившиеся намертво магниты.       Модестас всегда был разным. Модестас — в третьем лице, в деловом стиле, в каких-то официальных речах; Модест — «что вы мне по две буквы отцепляете», обиженный ребёнок с надутыми губами, чьё эго ненароком задели; Паулаускас — раздражающий, самоуверенный, но, чертяка, талантливый капитан сборной, не слушающий никого кроме себя; Модя — страстный любовник и нежный возлюбленный, лучший друг, надёжная опора, несокрушимая защита; Мо-дес-тас-Пау-лау-скас — детская считалочка, прыжки по клеточкам классиков, отскакивающий от паркета упругий баскетбольный мяч, акцентированный каждым слогом удар ножом в сердце.       Спустя где-то полгода мама добилась разрешения на свидание. Сергею было стыдно показываться ей на глаза в пыльной форме, болтающейся на нём, с грязными руками, осунувшимся лицом… Но мама этого всего как будто не видела. Сохраняла мужество, говорила о житейских мелочах и о надежде на какое-то будущее, в котором Сергей сможет найти себе место и применение, о том, какие есть шансы на устройство полноценной жизни для бывших заключённых.       Ни разу она не заикнулась о том, чтобы после освобождения завести нормальную семью — жениться, родить детей… Она ни разу не подняла тему Моди, тему личной жизни Сергея вообще. Она настолько далеко обходила её, что Сергей не мог избежать вопроса в лоб: получила ли она его письмо из Мюнхена?       — Разумеется. Оно меня очень успокоило, — обыденным тоном обмолвилась мама и продолжила болтать.       — Мам, ты рада, что я вернулся? — вырвалось у Сергея перед прощанием.       Мама посмотрела на него с прищуром, будто пыталась по лицу понять, на какой ответ он рассчитывает. Сергей рассчитывал на правду. Мама тяжело вздохнула.       — За себя, да, а за тебя — нет. Вижу же, что страдаешь, — с этими словами она ушла.       Сергей не привык себя жалеть. Он вообще убивал в себе все слабости. Но после этого разговора он позволил себе заплакать. Впервые за очень долгое время по-настоящему, навзрыд. Сидя на грязном, холодном полу общей помывочной — единственного места, куда просто так никто не зайдёт, и стукаясь затылком об стену, надеясь скорее выколотить из себя всю боль. Но тщетно. Только шишка к утру вскочила.       В редкие свободные минуты, чтобы не позволить себе окончательно разложиться и рассыпаться, Сергей разрабатывал колено. Пусть не в большом спорте, но хоть в своём дворе по вечерам поиграет, когда на свободу выйдет. В какой-то момент начальнику колонии пришла в голову светлая мысль сколотить из зеков баскетбольную команду и поставить Сергея их тренировать — ну, а что талант пропадает?       Но устававшим до дрожи во всех конечностях, вечно голодным, вечно злым заключённым, все мысли которых только о следующей посылке и количестве дней до освобождения, было не до спорта. На первую тренировку записались человек десять из всей многосотенной колонии, а пришло и того меньше. Посмотрели они с Сергеем друг на друга и сразу всё поняли. Для вида Сергей рассказал им про разметку площадки и основные элементы, с полчаса они лениво покидали друг другу сдутый мяч, больше промахиваясь, и разошлись. А следующей тренировки не было: не набралось желающих. Но Сергею разрешили брать в свободное время мяч и тренироваться со стенкой. Вот и ещё одно развлечение-отвлечение.       Над Сергеем за эти упражнения потешались уголовники. Сперва случайно его заставали и начинали задирать, потом стали приходить как на киносеанс. Сергей терпел, пока его не попытались прессовать, воспользовавшись его уединением. А что могли потребовать? Доли с посылок. Но Сергей не получал ничего, кроме газет и писем: Михаил Юрьевич научил, мол, пусть мама деньги бережёт, до Сергея всё равно и половина гостинцев не дойдёт — каждый проверяющий отщипнёт себе.       Второе требование ясно, какое было. Сергей, не скупясь в выражениях, послал агрессоров куда подальше. Его попытались взять силой. Сергей давно уже не дрался, но тут то ли гордость, а то ли отчаяние своё взяли. Он пришёл в себя, уже когда надзиратели оттаскивали его от бугая с разбитым в кашу лицом, а вокруг валялись ещё двое-трое с поломанными конечностями. Сергея на десять дней в карцер без вывода. Он там чуть с ума не сошёл: сперва одиночество так доняло, что мерещиться всякое начало, а потом чуть голод не добил. Но зато в камере его встречали как героя — аплодисментами, и ещё неделю каждый от своего хлебного пайка ему половину отламывал. Уголовники к Сергею больше не лезли.       Одной из первых вещей, которые Сергей заполучил себе в пользование, была ручка. Календаря, разумеется, не полагалось, но Сергей каждое утро писал себе на предплечье текущее число. Запоминал из газет все будущие важные даты, и всех удивил, когда точно сказал, когда стартует Чемпионат Европы. Тут уж над его газетами вся камера склонялась, следила за событиями, с интересом слушали комментарии Сергея по поводу описываемых матчей. Сергей не смог сдержать злорадства, что Германия снова не участвовала. Зато когда сборная СССР опять оказалась на втором месте*, Сергей испытал укол совести: вот если бы он никогда не сбегал, если бы сейчас был с ними…       Вторым делом он подкупил цензоров, чтобы его письма особо не вымарывали. Так он мог получать от мамы всю правду о событиях внешнего мира. В одном из писем он попросил разузнать что-нибудь о Гаранжине, вспомнив, как многим обязан этому человеку. Выяснилось, что с самого развода он живёт в какой-то глубинке, тренирует местную захолустную команду и видится с сыном лишь по выходным. Адрес тоже прилагался.       Сергей написал ему письмо, где снова благодарил за всё и просил прощения за то, что стал причиной краха тренера, едва начавшего восхождение к славе. Себя Сергей жалел меньше: на самом деле, он и так многого достиг, желание остаться в баскетболе было вызвано не жадностью до почёта, но невозможностью жить без спорта, тем более что больше Сергей ничего и не умел.       Трахаться, разве что. И готовить. Как только Модестас мог его такого бесполезного полюбить?       Сергей задавал себе этот вопрос каждый раз, когда они были близки. Поначалу, до Америки, наверное, ему всё было понятно: по нелепому стечению обстоятельств в команде встретились два приверженца нетрадиционных отношений. Удобно, когда некуда выпустить накопившийся после игры пар. Переспали и разбежались до следующей нескорой встречи, даже никаких чувств не нужно: чистая механика и физиология, а всё личное остаётся неприкосновенным, и всегда можно уйти, никто не пострадает. Поэтому такие слова как «привязанность», «нужность» и «любовь» стали приговором.       Объятия — тиски, укусы и царапины — метки собственничества, поцелуи — печати непреложной верности, соития — ритуальные убийства частички своей души, которой предстоит переродиться в партнёре. Каждая минута рядом — как бесконечный цикл битв и перемирий. И каждая разлука — пустота и тишина, ветер, носящийся над выжженной войнами землёй. И каждая встреча — как второе пришествие, знаменующее неземное блаженство и адские муки.       Модя умел быть нежным, когда хотел. Умел часами изводить медленными, сладкими ласками. Умел сделать так, чтобы в его руках Сергей забыл о существовании внешнего мира, размягчал и становился податливым, как глина, из которой Модестас мог вылепить что угодно. Модя мог поставить своё удовлетворение на второй план и делать так, как любит Сергей. Сдерживать своего внутреннего зверя и растягивать удовольствие. Мучить любовью. Входить медленно, глубоко, держать крепко, целовать терпко. Умел сделать так, чтобы в его объятиях Сергей чувствовал себя защищённым и самым счастливым. Где Модестас теперь, когда он так нужен?       На годовщину пребывания в тюрьме ему сделали большой подарок: ещё одно свидание с матерью и разрешение передать разом все накопившиеся у неё письма от бывших сокомандников Сергея. Они писали слова поддержки, но не могли удержаться от упрёков: какой был смысл? Оно того стоило? Как глупо Сергей поступил, что из-за ерунды угробил свою жизнь! А вот бы он сейчас играл в их рядах…       Словом, говорили всё то же, что Сергей каждую ночь перед сном твердил себе, как мантру. И становилось как будто легче: больше, чем он натворил, его никто не осудит. А вот строки сочувствия резали без ножа: Сергей его не заслужил, поскольку сам виноват в случившемся. Проявил безволие, поддался порыву, не подумал наперёд. Жалость вообще чувство бесполезное — лучше бы делом помогли, — а в отдельных случаях ещё и унизительное.       Больше всего угнетало, что не было ответного письма от Гаранжина. И что никто из товарищей не обмолвился о Моде, хотя наверняка какая-то информация о нём просачивалась: спорт был отдельным миром и внутри него сарафанное радио работало отменно. А ведь за то время, что Сергей мотал срок, Модестас уже должен был добраться до Америки, получить место в команде, выиграть парочку турниров… Если только в последний момент не передумал и всё не отменил — это было вполне в его стиле. Так что он может сейчас быть где угодно — чёрт возьми, он может быть мёртв! А Сергей об этом никогда уже не узнает.       А если, наоборот, он «вылечился» и счастливо женат на какой-нибудь хорошенькой немке или американке? Готовится стать отцом, ведёт добропорядочный образ жизни… Эта мысль была невыносима. Хотя представить Модестаса в объятиях другого мужчины было ещё больнее: полную смену парадигмы ещё можно обосновать логически, но вот понимать, что ты заменим — это как потерять смысл жизни.       Второй год был похож на первый. Снова письма и газеты, снова дрянные книги и мерзкая еда, снова изнуряющий труд, снова мяч об стену, с которым Сергей словно выбрасывал чуточку горечи, пока он окончательно не сдулся. Нового ему так и не выдали: бюджет не резиновый, надо — давай из своих на покупку. И по вечерам теперь оставалось только сидеть в камере, слушать болтовню соседей. Редко устраивались концерты Михаила Юрьевича. Часто после них были драки с уголовниками, кинувшими тухлую капусту. В драках становилось легче, как будто узел в душе развязывался.       Как-то раз Сергей получил в живот заточкой и провалялся две недели в лазарете, играя с Тёмой в «дурака». Ещё у Тёмы всегда был табак и заныканный спирт — уж как он это делал, неясно. А ещё он сидел по 121-й. Но об этом никто не знал: Тёме дорогого стоило умаслить начальство сохранить его статью в тайне. Знали только сокамерники, поэтому его берегли почти так же, как Вову.       Сергей попытался заставить себя влюбиться или хотя бы возжелать — после спирта Тёма был всегда готов, такой разомлевший, тёпленький… Но стоило Сергею коснуться фельдшера, становилось мутно. Сергей радовался, когда у Тёмы закончился срок — где-то через полтора года после прихода Сергея: нереализованное искушение отравляло душу.       Потом умер Михаил Юрьевич — туберкулёз. Вова целыми днями рыдал, а однажды утром вдруг перестал, но больше не пошевелился, даже когда пришедшие поднимать его надзиратели стащили его с нары на пол и стали бить. Сергей первым бросился их остановить. Исход ясен — карцер. Когда Сергей выполз оттуда с ввалившимся животом и отёкшими глазами, ему рассказали, что Вову перевели в заведение иного толка — в психушку. Спасший его от избиения Сергей снова ненадолго стал героем. Но настроение это не подняло.       С каждым днём всё меньше хотелось вставать с койки, с каждой неделей всё больше тошнило от тюремной еды, каждый месяц всё больше ломило кости от тяжёлых строительных работ, но чем больше была усталость, тем больше тело рвалось в бой. Запах затхлости и пота в камере не даёт спать, под глазами мешки, под ногтями грязь, пришлось сбрить усы, потому что в корпусе пошли вши. Сергей смотрел на себя в зеркало и не узнавал: перед ним был какой-то Кощей, притом очень даже смертный. Было стыдно показываться на глаза матери. Хотелось стать невидимкой, чтобы никто его не замечал, а ещё лучше — чтобы проходили сквозь него. «Я решил сделать вот что: притвориться глухонемым… Все будут считать, что я несчастный глухонемой дурачок, и оставят меня в покое».       Страшнее всего было, что неумолимо забывался Модя. Его лицо, голос, излюбленные фразочки, телосложение, походка, прикосновения. Казалось, ещё немного, и останется только витринный пластиковый манекен, даже не одетый, потому что Сергей начинал забывать, из чего состоял гардероб Модестаса. И с одной стороны, Сергей был бы и рад его отпустить: снова встретиться им точно уже не суждено, а старые воспоминания будут держать его якорем у сгоревшей пристани, не пуская в вольное море на поиски нового счастья, но подвох в том, что воли может и не быть. И счастья может не быть. И в погружающемся во мрак прошлом нет больше светлого маяка кроме Моди. И значит, когда его образ сотрётся из воспоминаний полностью, свет погаснет, и Сергей окончательно перестанет быть собой. А кто же будет вместо него?       Началась Олимпиада 76-го года. Один молодой надзиратель — любитель спорта, стал сам носить Сергею газеты, спрашивал его мнения, обращался всегда на «вы», тайком подсовывал ему табак или хлеб, неоднократно просил автографы. Благодаря ему Сергей знал, что во главе советской сборной по-прежнему был Гомельский**, но половину называемых игроков Сергей либо вообще не знал, либо никогда не встречался с ними лично. С таким же успехом можно было читать и слушать про любую другую команду: как будто очень подробный и очень скучный роман о каких-то несуществующих людях, и ни забитые голы, ни пропущенные не вызывали отклика в сердце.       Когда в полуфинале победила Югославия***, Сергей облегчённо вздохнул: СССР не придётся встретиться с США, а ему не придётся про это читать. Сергей и так каждый раз боялся увидеть в газетных вырезках когда-то любимое имя. Хотя было сомнительно, что, если Модестас всё-таки перебрался в Америку, его взяли бы в национальную сборную, но даже крохотная возможность узнать о нём вызывала панику. Пока все предположения о развитии его судьбы были лишь догадками Сергея, с ними можно было мириться. Как только в силу вступили бы факты, его жизнь без Сергея обрела бы материальность, и никакими фантазиями нельзя было бы её видоизменить или вклинить в неё себя.       Летом стояла страшная жара. Многие заключённые свалились с дизентерией. На работах ввели щадящий режим. В корпусах пооткрывали все окна, не боясь за побеги: никому бы в голову не пришло лишний раз напрягаться; к вечеру было нечем дышать даже на открытом воздухе, и большинство лежали пластом на койках, не в силах пошевелиться. Ночами Сергей снимал с кровати бельё, потому что оно промокало от обилия пота, а после сна на голой доске болело всё тело.       Пришла осень и смыла жару ливнями, прибила к земле отравляющую пыль. Холодало быстро, и те, кто только что вышел из лазарета, вернулись туда уже с воспалениями лёгких, менингитами и туберкулёзами. Даже Сергей поймал простуду, но новый фельдшер только пичкал его таблетками и продолжал гонять на работы. Было непривычно в такую плохую погоду совсем не ощущать дискомфорта от колена. Снова на годовщину привезли охапку писем. Снова явилась мама и разглагольствовала про поиски компетентного адвоката для пересмотра дела. Снова ни слова о Моде…       Сергей немало удивился, когда в конце октября его вдруг вызвали на свидание всего через пару недель после приезда мамы. Уже был вечер, все отдыхали после работы и готовились ко сну, а тут такое. У Сергея сердце ушло в пятки: неужели, с мамой что-то случилось? Поэтому он одновременно испытал облегчение и впал в ступор, когда увидел своего гостя.       Из-за стола переговоров встал Гомельский. В его взгляде были лёгкий укор и вселенская жалость. Сергей задрожал, к глазам прилили слёзы, и он, сам от себя такого не ожидая, бросился обнимать бывшего тренера. Надзиратели закричали, что нельзя, и кинулись их разнимать, но Сергей держался крепко и, не стесняясь, плакал, уткнувшись лбом в плечо Гомельского.       Потом Сергей успокоился, они сели за стол. Александр Яковлевич не спрашивал Сергея о его жизни: всё и так было понятно. Сам он сухо рассказывал всё то же, что можно было прочитать в газетах — об успехах «ЦСКА» и сборной, и слова, казалось, песком хрустели на зубах.       — «Армейцы» без тебя ещё куда ни шло, — подытожил Гомельский. — Но на международной арене нам тебя не хватает. Мне не хватает, Сергей. Так что возвращайся скорее. Может, ещё успеем вместе сыграть.       Наступил момент прощания. Ещё раз обнялись, Гомельский похлопал Сергея по спине, утешительно кивнул, поглядев в глаза, и ушёл. Сергея затем отконвоировали до камеры. Соседи едва обратили на него внимание и вернулись к своим делам быстрее, чем за Сергеем с протяжным лязгом закрылась тяжёлая дверь. Отбой был скоро, и Сергей сразу завалился в кровать, как вдруг в кармане что-то хрустнуло. Сергей с изумлением достал довольно толстый почтовый конверт. Так вот чего Гомельский его так обнимал! Сергей поспешно спрятал конверт, пока никто не увидел, и едва смог дождаться ночи, чтобы в свете прожектора за окном вскрыть дрожащими руками конверт и вгрызться в каждое слово.       К удивлению Сергея, помимо коротенького письма внутри был ещё один конверт. Сердце забилось чаще от невероятной догадки, но Сергей решил сперва прочитать сопроводительную записку. Почерк своего бывшего тренера Сергей узнал сразу.       «Надо было сказать тебе это в лицо, но как же бездарно ты, Сергей, разрушил свою жизнь и карьеру. А также жизнь своей несчастной матери. Володьки Гаранжина. Мне, безусловно, жаль тебя, так как всегда жаль человека в тяжёлой ситуации, но это та же жалость, что к слепому котёнку — снисходительная и бесполезная. Мне всё же хочется верить, что ты реабилитируешься и вернёшься в большой спорт. У тебя талант, Сергей, будет стыдно его похоронить. Я бы счёл честью снова тебя тренировать. Надеюсь, впредь ты будешь осмотрительнее и больше не совершишь подобных глупостей.       А теперь главное, ради чего я приезжал и что не мог сказать вслух. Видел в Монреале твоего Паулаускаса. Как был наглой лисьей мордой, так и остался. Ему хватило совести ко мне подойти и спросить, нет ли о тебе новостей. Я сказал, что он не заслуживает этого знать. Видел бы ты его лицо — аж пятнами пошёл. Сунул мне письмо и попросил передать, если возможность будет. Честно тебе скажу, сначала хотел сразу порвать и выбросить. Потом подумал, что это будет нечестно по отношению к тебе. Надеюсь, там добрые новости — я не вскрывал. А играет он хорошо — видел его на матче с Югославией. Красуется, правда, как петух, больше этих американцев.       Такие дела, Сергей. Не поминай лихом.»       Сергей весь трясся и покрылся холодным потом. Он в ужасе глядел на второй конверт, без подписей, словно это был запретный плод. Что там может быть? Слова раскаяния? Признания в любви? С какой стати: два года ведь прошло, у Модестаса, должно быть, жизнь бьёт ключом, наверняка он двинулся дальше, раз играет теперь за американскую сборную. Но что же тогда? Неизвестность гложила больше, чем мириад самых страшных догадок, и Сергей решительно разорвал конверт. Невольно обнюхал мелко (ужасный почерк Модестаса!) исписанные тетрадные листы, но пахли они только бумагой. А вот слова…       «Милый мой Серёжа! Сколько лет мы уже не беседовали с тобой письменно? (Да-да, перефразирую вашего классика.) Не переписывались мы, кстати, со времён Любляны — вот ведь роковой город. Что, интересно, с нами там случилось?       А ещё вот уже два года, как я не вижу тебя и не получаю от тебя вестей. Я знал, что так или иначе встречу на Олимпиаде советскую сборную и заранее написал письмо, надеясь, что кто-нибудь согласится его передать. Думаю, скорее всего, это будет Гомельский. И надеюсь, что передавать всё ещё есть кому. Я не прощу себе, если тебя больше нет, Серёжа. Хоть ты и далеко и больше мы друг другу никто, для этого мира ты важен. Ты — то светлое, что защищает его от всего злого и несправедливого. Думаю, будет правомерно сказать, что своей нынешней жизнью я во многом обязан тебе.       Зачем я тебе пишу. Не чтобы тебя нахваливать, хотя ты этого и достоин. Новости о тебе я смогу получить на Олимпиаде, и они для меня крайне важны. Не уверен, переживаешь ли ты за меня так, как я за тебя, и интересна ли тебе вообще моя дальнейшая жизнь после Германии, но раз уж я взялся за это письмо, буду заканчивать. Если хочешь, можешь дальше не читать и порвать тут же.       Знаешь, нас здесь ненавидят совсем не так, как навязывают политики. Сначала я был за чужака и «проклятого коммуниста», разумеется, но потом ко мне привыкли. Теперь я просто сварливый зазнайка. Не обижаюсь: титул справедлив. Играют они гораздо хуже нашего. У нашей команды красивая форма, особенно гостевая — ярко синяя с жёлтым, пошла бы к твоим глазам. Тренер, представь себе, негр. У него такой акцент, что я долго не понимал, чего он балакает. Сейчас привык. Он отличный мужик, душевный, почти Гаранжин, хотя с ним никто не сравнится. Зовёт меня упорно «Модест» и шутит, что имя мне никак не подходит.       В мой первый год мы выиграли турнир НБА. Во второй я стал самым ценным игроком. Получил гражданство, взяли в национальную сборную — вот, еду «против нас» играть. Наверное. Надеюсь, не пересечёмся: теперь только я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что не можешь с ними на площадке лицом к лицу встретиться. Пожелай удачи, что ли, хотя письмо ты получишь уже явно после того, как всё закончится. Интересно было бы обменяться впечатлениями. Вообще, у тебя там есть возможность за матчами следить?       А что до моей жизни… Мне стыдно об этом говорить, но всё хорошо. Стыдно, потому что понимаю, что у тебя — нет. Пишу это, потому что надеюсь, что ты сможешь за меня порадоваться, и тебе самому станет чуточку легче. Если нет, дальше не читай.       Живу я в районе Кастро в Сан-Франциско. Там все такие как мы, Серёг. Живут парами, ходят друг к другу в гости, ведут самую обыкновенную жизнь, и только надевают маски, когда отправляются во внешний мир. А некоторые и не надевают: здесь спокойнее к этому относятся. Есть, конечно, фанатики-ненавистники, но их всё меньше. Думаю, скоро и мне уже будет безопасно открыться своей команде…       А ещё я встретил одного человека, Серёж. Он журналист, на несколько лет меня старше, чем-то на тебя похож. (На усы тут, кстати, мода.) Мы живём вместе уже несколько месяцев. Он не понимает, почему я не хочу, чтобы он возил меня на тренировки. И не очень любит готовить. Поэтому мы часто где-нибудь бываем. С ним весело. Он не стесняется быть собой. Очень умный. Раньше вёл спортивную колонку, теперь пишет о политике — я половину не понимаю. Очень чистоплотный, пунктуальный, немного трудоголик, дымит как паровоз. Любит валяться на диване и смотреть, как я тренируюсь. Мне это не нравится. Может, мы собаку заведём.       Я рассказывал ему о тебе. Он считает, что в случившемся между нами, мы виноваты оба, и у каждого своя правда. С этим трудно не согласиться. Кажется, я наконец начинают видеть ситуацию с твоей точки зрения. Кое за что мне всё-таки стоило бы попросить прощения. Очень надеюсь, что однажды, когда ты снова будешь играть в первых рядах, я смогу сделать это лично. Я верю, что у тебя всё сложится, Серёж! Честное слово, прости меня за всё плохое, что из-за меня было в твоей жизни, и спасибо тебе за всё хорошее, что было в моей.       Живи, умоляю тебя! Тебе ещё столько предстоит сделать и достигнуть. Мне бы хотелось видеть твоё возрождение и гордиться тем, что ты оказался сильнее всех обстоятельств. Мне бы хотелось встретиться с тобой на площадке и проиграть, потому что ты всегда и во всём был лучше меня. Очень надеюсь, что это письмо до тебя доберётся. Очень надеюсь, что ты всё ещё здесь, чтобы его получить».       Сергей невольно сжал письмо в руке. Его трясло и ощутимо мутило. Вроде бы всё было хорошо, но почему было так плохо? Ревность? Зависть? Отвратительные чувства. Но Сергей же, в конце концов, лишь человек. А ещё злость, конечно: сам ведь себя всего этого лишил, а теперь жалеет. На кого обижаться-то, кроме себя?       Сергей стоял у окна, из-под рамы сочился холод, проникал внутрь до самых костей, замораживал кровь в венах. Было неимоверно тоскливо. С мучительной ясностью осознавалось: впереди ещё пять лет всего этого. Возможно, за это время умрёт мама или кто-то из бывших товарищей. Возможно, сам Сергей заболеет чем-нибудь губительным. Скольких ещё людей из своего прошлого он успеет увидеть напротив себя за этим проклятым переговорным столом? Сколько писем Модестаса до него дойдёт? Если тот вообще станет писать повторно: ему-то это зачем? У него всё хорошо. Подохнуть хотелось, честное слово.       А почему бы и да, собственно? Невольно на ум пришёл проклятый Оле Вёлькер. И глазом не моргнул — покончил с собой, едва израсходовал все моральные ресурсы и утратил внутренний стимул жить. Чем Сергей хуже? Уж не слабее же он этого истеричного пацана, правда?       Заточка Михаила Юрьевича перешла по наследству сперва к Вове, потом к Сергею — на правах заступника. Сергей хранил её в щели между полом и стеной под кроватью. Достать её, никого не разбудив, было плёвым делом. Холодная, погнутая ложка с остро заточенным черенком приятно легла в пылающую огнём ладонь. Жар расползался по всему телу, сжигал изнутри лёгкие, полыхало лицо, в голове словно извергался паром перегретый котёл.       Сейчас всё закончится. Хватит. Сколько можно? Надоело всё. Лучше бы, конечно, сделать это наедине, но камера заперта, а до утра десять раз передумаешь. Сергей сел на пол возле своей кровати, зажал между зубами одеяло, на случай, если с губ сорвётся невольный крик, когда душа будет прорываться к свободе, и с мерзким треском разрезаемой кожи вгрызся щербатым самодельным лезвием в предплечье. Из глаз брызнули слёзы, горло сковал спазм, но Сергей упорно вёл заточкой дальше. Полилась горячая кровь, рука начала стремительно неметь. В ушах шумело, Сергей глубоко и быстро дышал. Голова пошла кругом. Надо успеть закончить!       Второй раз было не так больно и мерзко, но порез получился неглубоким и кривым, потому что и без того более слабая левая рука сильно дрожала. Сергей безвольно уронил заточку на пол и выплюнул пропитавшееся слюной одеяло. Вдруг он вспомнил: письмо! Нельзя, чтобы его прочитали! Сергей с трудом дотянулся до брошенных на койку листов и обернул их вокруг кровоточащих рук, они быстро вымокли и побагровели.       Сергей живо вспомнил, как перед отъездом в Мюнхен, оставив Модю спать, ночь напролёт перечитывал и рвал скопившиеся у него письма, чтобы, когда после побега будет следствие, эти сокровенные строки не попались на глаза глумливым псам КГБ и не стали решающим аргументом в приговоре. Было физически больно заносить листы над огнём спички — будто убиваешь беспомощных, беззащитных живых существ. Но так было нужно. Сергей вообще всегда делал то, что нужно…       Вся одежда была в пятнах. На полу уже образовалась небольшая лужа. Зашедшееся от шока сердце теперь смачно чавкало оставшейся в теле кровью. Всё плыло перед глазами, голова кружилась, по телу бегали мелкие судороги, Сергей быстро холодел. Наступил непередаваемый покой, и всё погрузилось во мрак…       — Белов, ты идиот.       Сергей растерянно заморгал и резко обернулся.       Позади стоял ухмыляющийся Модя. Совершенно обыкновенный, в будничной одежде, с хорошо знакомым лицом, привычно скрещивающий руки на груди. Больше удивляло то, что было вокруг — их немецкая квартира. Сергей осмотрелся с открытым ртом: всё в точности. И ржавчина, и отклеившиеся обои… И почему у него не дошли руки всё это починить?       — Ты тоже умер? — тревожно спросил Сергей, снова поворачиваясь к Моде лицом.       — Кто сказал, что ты умер? — Модестас пожал плечами. — Ты, можно сказать, на пограничной таможне. Прислушайся.       Сергей напряг слух. Как будто прямо за стеной много людей бегали, кричали наперебой, что-то грохотало и пищало.       — Где мы? — спросил Сергей, осматриваясь. — Почему здесь?       — Это что-то вроде твоего места силы — где ты последний раз был счастлив. — Модя непринуждённо сел на кровать. — Можем отправиться куда-нибудь подальше. В Мюнхен, например, к тебе домой, в Любляну…       — Не говори даже это слово, — Сергей поморщился, а потом принюхался. — Ты сварил кофе?       — Технически меня здесь нет. — Модя развёл руками. — Всё, что здесь происходит, твоё подсознание. А я — твоя тень. Олицетворяю всё то плохое в тебе, что ты презираешь и подавляешь. Вот обои, например. Сколько ты на меня ругался, что я не могу встать и их приклеить. А сам-то?       Это было правдой.       — И зачем ты здесь? — спросил Сергей.       — Для самоанализа, конечно! — Модестас вскочил с кровати и подошёл. — Добро пожаловать на шоу! Ты — главный зритель и гвоздь программы. Можем подискутировать, является ли самоубийство подвигом воли или трусливым бегством…       Модестас наворачивал круги вокруг Сергея, словно акула, и последнему делалось жутко некомфортно, в горле становился ком. Невольно вспомнился день выхода из запоя. Сергей тогда вернулся после разговора с Ангерером и вывалил Моде на-гора всё, что накопилось у него в душе. Как Модя на него орал, какими ругательствами сыпал, какие обвинения предъявлял, — и был прав от первого до последнего слова.       — Можем проанализировать амбивалентность твоего чувства любви и ненависти ко мне, — буднично продолжал Модестас, пока его рука скользила по плечам, спине и груди Сергея, — а можем реконструировать самый воспитательный момент твоей сознательной жизни, чтобы больше неповадно было подобной хернёй страдать.       Сергей тяжело сглотнул. Он знал, что Модестас имел в виду. Примирение и наказание. От воспоминаний бежали мурашки по телу и шевелились волосы. Хуже того — Сергей ощутил первую искорку возбуждения.       — Это неэтично, — строго заметил он остановившемуся с ним нос к носу Модестасу и отступил на шаг — возбуждение тотчас пропало. — Я на смертном одре, об очищении и раскаянии надо думать, а ты что предлагаешь?       — Я всегда предлагаю только то, что ты просишь, и даю то, что тебе нужно — коварно промурлыкал Модестас, и вдруг его пошлая ухмылка сменилась тёплой улыбкой, и Модестас кивнул в сторону кухни. — Так что пошли кофе пить, пока не остыл.       Они сидели за столом в полумраке — Сергей тут только заметил, что в квартире нет окон, а свет исходил даже не от лампы под потолком, а как будто от самых стен. Оба грели руки о свои любимые чашки и о чём-то непринуждённо болтали, даже смеялись. Из-за стены продолжали доноситься пиканье аппаратов, звон и грохот каких-то приборов, ругань множества голосов, — но всё это можно было списать на шумных соседей и делать вид, что всё в порядке. Но подсознательный Модестас как будто почувствовал это беспокойство. Он ненадолго вышел из кухни, и из комнаты вдруг донеслась музыка. Сергей невольно рассмеялся — звучала первая пластинка, которую он, совсем ещё юнцом, обливаясь холодным потом от страха, привёз контрабандой из заграницы.       Модя вернулся на кухню и протянул Сергею руку. Он охотно принял её, обнял Модестаса за плечи, и они начали пританцовывать в такт мелодии. Сергею показалось, что Модя молодеет у него на глазах. В зрачках плясали ребячливые шаловливые чёртики, улыбались искусанные сухие губы, — Сергей почему-то вспомнил, какими солёными они были после купаний в море. Сергей бегло поцеловал Модю — нет, на вкус как кофе. Сергей лёгким жестом убрал со лба Модестаса выбившуюся рыжеватую прядку волос.       — Почему ты ушёл? — спросил вдруг Модестас, и Сергей тут же отступил, заглядывая в исполненные горечи глаза любимого. — Только честно.       Сергей пристыженно отвёл взгляд. Он ещё раз повторил про себя все аргументы, которые приводил в пользу возвращения в СССР, и понял, что они насквозь фальшивы, белыми нитками шиты и до противного лицемерны. Сергей просто трусливо сбежал от самой мысли, что однажды у них с Модестасом всё может закончиться, что он станет не нужен и непригоден, — и опередил этот момент. Если не хочешь, чтобы тебя бросили, уйди сам…       Что называется, обманул кондуктора — купил билет и не поехал. Хотел сделать больно Моде, а в итоге сам напоролся вдвойне. Мало того, что Сергей сам развязал Моде руки, своим уходом позволив ему начать новую — лучшую жизнь с чистого листа, так ещё и себя загнал в ловушку: сидит в застенке, где и шагу не ступить без пристального надзора тюремщиков, и крыть Модино счастье ему нечем. Зато собственная, неизжитая ещё любовь изнутри жжёт, и бежать от неё некуда, разве что на тот свет, что Сергей и сделал. Ну не идиот ли? Идиот и трус. И, возможно, шанса исправиться уже не будет.       Впрочем, скоро эта предсмертная агония закончится, и не будет больше Сергея Белова, чтобы рассуждать о том, как он просрал свою жизнь. Надо только дождаться. А компания для ожидания приятная…       Сергей посмел посмотреть на Модестаса снова. Тот хмурился, глядя на Сергея немного сверху-вниз, а потом взял его за руку и повёл за собой в прихожую, потом из квартиры… Сергей оцепенел от удивления, когда увидел, что они попали в коридор стадиона их немецкой команды. Вокруг не было ни души, звенела тишина. Взгляд Сергея упал на перетянутую стоп-лентой дверь баскетбольного зала и невольно поморщился.       — Почему мы здесь? — спросил Сергей, и Модестас взял его за плечи.       — Чтобы ты посмотрел на себя со стороны, — Модестас повёл Сергея внутрь опечатанного зала, бесцеремонно сорвав стоп-ленту.       Сергей тут же машинально попытался отвернуться от увиденного, но Модестас грубо схватил его за подбородок и заставил смотреть куда следует. А именно — на висевшего на баскетбольном кольце Оле Вёлькера. Память услужливо сохранила подробности внешнего вида трупа висельника, так вдобавок он ещё и покрылся пятнами. Не хватало только соответствующего душка́ для полноты картины. Сергей мужественно сдержал вызванный этим зрелищем рвотный позыв. Модестас сжалился и отпустил хватку. Сергей тут отвернулся и закашлялся, поперхнувшись резко втянутым воздухом.       — Красавчик, да? — съехидничал Модестас. — Ты тоже, скажу тебе, не как в кино выглядел в луже крови с перекошенным от спазм лицом. Надоело ему всё, надо же! Моральный ресурс израсходовал! А о маме ты подумал? А о твоих товарищах? А о себе? Замечательное заключение биографии: покончил с собой на третий год тюремного срока. Сергей Белов! Спортсмен, комсомолец, олимпиец! Не стыдно, а?       Стыдно было ужасно. Сергей смотрел в пол и отсчитывал удары сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Неожиданно поперёк туловища его обхватили сильные руки Моди, Сергей закрыл глаза и уловил тончайший аромат его парфюма, а когда поднял взгляд, обнаружил, что они стоят посреди его собственной московской квартиры.       — Жизнь — это сокровище, Серёж. Им так за здорово живёшь разбрасываться не принято.       Сергей чувствовал, как по щекам катятся обжигающие слёзы. Тёплый лоб Моди уткнулся Сергею в загривок, дыхание щекотало кожу и шевелило волосы.       — Иди домой, Серёж, — ласково сказал Модя. — Тебе ещё жить и жить. Умереть всегда успеешь. А впереди ещё столько всего интересного. Правда-правда. Я узнавал. Ты ещё половину не сделал из того, что тебе уготовано.       Сергей развернулся и встретился взглядами с Модей. У того в глазах была неизбывная любовь, помноженная на отчаяние.       — Живи, Серёг, прошу, — почти умоляюще попросил Модестас, накрывая щёки Сергея своими горячими ладонями и бегло целуя его в висок. — Кроме тебя этого никто не сделает.       — Я так скучаю, Модь, — Сергей всхлипнул и вдруг крепко обнял Модю, сминая под пальцами его рубашку, и от осязания такого знакомого материала на душе стало ещё больнее. — Так безумно по тебе скучаю.       — Тут тебе меня ещё долго ждать придётся. — Модестас улыбнулся. — Ну что, домой?       Сергей лишь кивнул, а потом снова поцеловал Модестаса, но на сей раз долго, с раскрытыми губами, прижимаясь к нему всем телом. Отпускать не хотелось — почему нельзя было просто остаться навсегда здесь, в этом неподвластном внешним катаклизмам, неизменном и неприкосновенном мире?       Модестас своими руками отстранил Сергея, а потом взял его ладонь в свою и вывел Сергея из незабвенной квартиры. Сергей краем глаза видел, как очертания её растворяются в ворвавшемся в окно ослепительном свете.       За дверью вместо коридора московской новостройки оказался больничный, причём какой-то заброшенный. Он был бесконечно длинный, штукатурка кое-где потрескалась и осыпалась, было темно, под потолком с треском мерцали плафоны, вокруг не было ни души, и только где-то впереди маячила точка света. Она казалась невероятно далеко, недостижимо, потребовалось бы идти бессчётные годы, чтобы до неё добраться. Сергей то и дело бросал тревожные взгляды на спокойного Модю.       — А ты пойдёшь со мной? — выпалил вдруг Сергей, и Модестас повернулся к нему с удивлённой улыбкой.       — Я ведь всегда с тобой, забыл? Твоя внутренняя родина. Тебе надо только меня найти, — напомнил он.       Сергей хотел было ещё что-то спросить, но Модестас перебил его поцелуем, и тут всё осветилось…       Когда из реабилитации перевели в палату, к Сергею тут же ворвалась мать и приветствовала его после возвращения с того света подзатыльником и руганью. А потом сидела и рассказывала какую-то ерунду, явно больше чтобы занять саму себя и не позволить себе от стресса расплакаться при сыне. Сергей же чувствовал такое приятное опустошение, что ему было совершенно всё равно, болтает ли у его кровати мама, выступает ли с докладом товарищ Брежнев, или орёт команды Гаранжин. Хватит. Отнервничал. Теперь на всё наплевать.       Сергей много и с удовольствием спал и видел во снах какие-то несвязные расплывчатые образы. Порой он даже терял связь между сном и реальностью. Самое прекрасное, что ни разу ему не явился Модя. Теплилась надежда, что этот этап жизни действительно пройден. Даже сознательные воспоминания о нём не причиняли страданий. Хотя, возможно, Сергея просто хорошо накачали обезболивающими.       Как-то раз он проснулся и увидел вместо матери на стуле рядом с собой молодую красивую девушку. Так на полотнах Ренессанса изображали ангелов. Она тепло улыбнулась, и Сергею показалось, что он её узнал.       — Фройляйн Вайс? — самому себе не веря, спросил он.       — Скорее, товарищ Комарова, — она усмехнулась. — Я ваш новый адвокат, ваша мама наняла меня. Я уже несколько дней занимаюсь вашим делом. Никогда бы не подумала, что скажу нечто столь циничное, но вы своим самоубийством заработали себе свободу****. После подобных инцидентов жертву автоматически помещают в психиатрическую больницу. Мы постараемся найти вам подходящий диагноз, чтобы объяснить ваш побег невменяемым состоянием и отсутствием контроля над своими поступками. И если всё удастся, для вида вас немного полечат, а потом вы снова вольный гражданин.       — Вы шутите, должно быть, — слабым голосом пробормотал Сергей, но девушка в ответ только решительно помотала головой.       — Первое апреля ещё нескоро, — подытожила она и встала. — Отдыхайте пока. Я ещё приду к вам, чтобы разработать линию защиты. Верьте мне, товарищ Белов. У нас всё получится.       После её ухода покой и равнодушие как рукой сняло — Сергей пребывал в крайне тревожном состоянии и не знал, чего боялся больше: успеха или неудачи. Что было страшнее: возврат к тюремному гниению или полная безвестность манящей свободы?       Созвали повторное слушание. Сергей диву давался, как все в его ближайшем окружении лихо врали, мол, безусловно, бывали невротические эпизоды, вспышки агрессии — куда же без них? А перед соревнованиями-то вообще на Белова смотреть страшно: сущий маньяк! В лучшем смысле слова. Адвокатесса с литературной художественностью и театральным драматизмом вещала, как неустойчивая, травмированная личность (Белов) попал под негативное влияние опытного, расчётливого манипулятора (Паулаускас) и обманом был склонён к преступлению.       По её версии, Сергей выходил чуть ли не великомучеником — что же его теперь наказывать за принесённую жертву? В её выступлении не было ни слова правды, но Сергею, честно говоря, было уже всё равно. Он устал. У него ни на что не было сил. Если определение его на лечение в психиатричку сулило отдых, Сергей готов был подписаться под любыми показаниями.       Его апатичное состояние на слушании тоже сыграло в копилку убедительности: вы посмотрите на него! Человек явно нездоров и нуждается в квалифицированной помощи. И таким образом в конце осени 1976-го года бывший чемпион СССР Сергей Белов был признан душевнобольным и помещён в специализированное учреждение. От тюрьмы мало чем отличалось, разве что было чище и кормили лучше. По наущению адвокатессы Сергей от греха подальше выплёвывал таблетки, и только когда чувствовал повышенную тревожность, принимал из всего набора успокоительное.       Удивительно, ему действительно становилось лучше, даром что изначально он не был на самом деле болен. Хотя как знать. Сергею разрешали писать письма, но адресовать их было некому: вряд ли бывшим сокомандникам и тренерам интересны подробности его лечения, а рассказать больше было не о чем. Да и вообще казалось как-то неэтично обращаться к людям, которых ты в своё время предал и бросил, доставив массу проблем, и в жизни которых не появлялся уже так много лет, что вряд ли они о тебе помнят. Зачем бередить старые раны?       Сергей попробовал писать мемуары, но поймал себя на том, что больше задаёт вопросов самому себе, нежели рассказывает о жизни, и потому отложил это занятие, во-первых, пока сам не разберётся в том, как оценивать те или иные события, во-вторых, до лучших времён, пока имя Сергея Белова снова не начнёт что-то значить.       Мама исправно приходила каждую неделю, приносила фрукты, сладости, самое главное — свежие газеты и литературу (тоже, конечно, «одобренную», но мамин выбор был всё-таки получше тюремного). Сергей жадно навёрстывал упущенное время, вникал в последние политические и общественные события, и постепенно снова начинал чувствовать себя человеком и частью мира.       Его выписали из больницы весной, когда всё вокруг возрождалось к жизни и расцветало, пробовало вновь обретённые силы. Лечащий врач Сергея пожал ему на прощание и руку и сунул справку о здоровье со словами: «Вам же допуск до соревнований нужно будет обновить. Вот от психиатра свидетельство уже есть». Сергей чуть было не брякнул, что оно вряд ли ему понадобится, но всё-таки взял. Вскоре состоялось последнее слушание его дела, и было вынесено решение об отмене наказания: раз впервые подсудимый совершил преступление в невменяемом состоянии, а теперь излечился, значит повторно не совершит.       Сергей вернулся домой, к маме в Нащёково. По весне развезло дороги, и Сергей чавкал по лужам в кирзовых сапогах. После лощёной, умытой Германии всё здесь казалось в разрухе. Сергей тут же взялся всё чинить и ремонтировать. Даже на огороде маме помогал. Он знал, что по селу ползут слухи о том, где он был и что с ним случилось, но Сергей постановил себе не обращать на это внимание. Он приехал начинать жизнь заново.       На мамину пенсию было не прожить — нужна была работа. С судимостью и справкой их психбольницы, без должного образования, — куда было пойти Белову? Из всех инструментов он владел только своими руками и ногами. В райцентре ему временно дали работу дворника и послали учиться на слесаря. Кому рассказать, что золотой медалист Олимпиады метёт дворы, не поверили бы. Впрочем, всё это было в прошлом. С Сергея сорвали все регалии, раздели догола, отобрали собственную личность — давай, формируйся заново.       Вся его жизнь ужалась до дома и работы. Из всех развлечений были книги и радио. Сергей почти скучающе слушал репортажи с матчей, в голове представляя, что происходит на площадке, и автоматически отмечал все ошибки, видел прорехи, в которых не хватало его участия.       Недалеко от села на стоящем посреди поля столбе электропередач мальчишки повесили баскетбольное кольцо, и иногда по вечерам, возвращаясь домой, Сергей невольно останавливался понаблюдать за их игрой. Так и хотелось подойти и показать, как правильно вести мяч и выполнять броски, а лучше — сыграть самому, но Сергей не решался.       К лету соседи к Сергею привыкли, стали доброжелательнее, у мамы снова стали бывать гости. Сергей сменил метлу на чемоданчик с инструментами и курсировал по району на вызовы. Почти в каждом доме его сажали пить чай и пытались развести на откровения, но Сергей вежливо отмалчивался. К нему в друзья набивались соседские мужики, но рыбалка, баня и пиво Сергея интересовали мало. С ним начали заигрывать некоторые одинокие женщины, но Сергей был холоден.       — Серёж, ты молодой совсем ещё, — как-то обмолвилась за ужином мама. — Если ты захочешь привести кого-нибудь…       — Не захочу, — отрезал Сергей.       — Это может быть мужчина, — с явной неохотой добавила мама. — Обещаю, я буду вас покрывать.       Сергей в ответ только грустно посмотрел на неё, и это был первый и последний раз, когда они заговорили о его личной жизни.       Сергей, конечно, маме не рассказывал об этом, но на воле Сергей попытался связаться с фельдшером Тёмой. Тот охотно пошёл на контакт. Жил он в соседнем городе, Сергей начал к нему ездить. Долго ездил, несколько месяцев. Оба думали, может, это в тюрьме, в постоянной опасности и давящей неволе они не смогли друг к другу проникнуться? Может, сейчас всё сложится иначе? Какая возможность начать с чистого листа!       Но нет, они всегда просто сидели в обшарпанной фельдшерской, всё так же играли в «дурака», большей частью молчали, Тёма выпивал, Сергей не мог подолгу на него смотреть. Однажды Тёма его поцеловал, скорее от злости, что ничего у них не складывается, а Сергей ничего не почувствовал — все плотские желания из него вытравились. Сергей трусливо сбежал и больше не общался с единственным человеком, с кем хоть о чём-то мог поговорить. Было неловко находиться рядом с мужчиной, который готов тебя любить, а ты ему этого дать не можешь и не хочешь.       Пришла осень, холодало. Сперва импровизированную баскетбольную площадку размыло дождём, а после первых заморозков она покрылась хрустящей корочкой инея, и мальчишки снова вышли на состязания. Мяч у них был ни к чёрту, и Сергей подумывал, будет ли корректно со своей зарплаты подарить им новый. А пока он так размышлял, наблюдая за поединком, один из пацанов нагло толкнул ведущего мяч центрового, и тот грохнулся на всей скорости оземь.       — Фол! — невольно крикнул Белов, и тут же спохватился, но мальчишки уже обратили на него внимание.       Было неловко. Двенадцать пацанов разного возраста с интересом глядели на нагло вмешавшегося в их игру дядьку и явно ждали, что он ещё отчебучит. В Сергее вдруг проснулась какая-то внутренняя сила, и, руководствуясь нахлынувшими воспоминаниями, Сергей принялся командовать.       — Штрафной! — приказал он, выходя на «площадку», свой чемоданчик отложив к рюкзакам мальчишек.       Пацаны внезапно послушались. Пострадавший взял мяч и два раза чётко попал в кольцо. Сергей даже проникся. Затем так привычно раздал указания, будто всю жизнь тренировал детские сборные, двоих вывел из игры в запасные, остальных распределил по позициям, вместо свистка была команда «начали!», и игра снова завертелась. Сергей носился вокруг поля, выкрикивал приказы, вёл счёт, производил ловкие замены и подмечал нарушения.       Было странно руководить одновременно обеими командами, но Сергей легко переключался между ними. Пацаны разрумянились, взопрели и выглядели жутко довольными. Игра продолжалась до темноты, пока не начали собираться взрослые, звавшие мальчишек по домам. Но те как будто не слышали. Сергей был вынужден сам прервать матч, когда счёт в очередной раз сравнялся. Уходя, ребята благодарили его за игру, некоторые просили прийти снова. Сергей обещал, понимая, что никогда это обещание не сдержит: к чему? Что он может им дать? Какой ему в этом смысл?       И на следующий же день объявился на поле и застал пацанов за разминкой. Сергей сам разделил их на команды, провёл инструктаж и начал матч. Всё повторилось, как в прошлый раз. Сергей опасался, что родители выразят недовольство, что бывший зек и психический больной возится с их детьми, к тому же отвлекая их от школьных уроков, но ничего подобного не случилось. Напротив, появилось второе кольцо, один из мальчишек принёс Сергею старый милицейский свисток своего деда, а на новый мяч скинулись всем селом. Потом Сергея вызвали в райком.       — Эти ваши «потешные войска» имеют какой-то реальный потенциал? — без обиняков спросил председатель.       — Профессиональный? Только если их оторвать от школы и семьи, увезти куда-то, где есть нормальная площадка, и тренировать без продыху день и ночь, — честно сказал Сергей. — Для любительских соревнований? Безусловно. Сейчас уже холодно, по весне снова играть начнём.       — Площадку мы вам предоставим, — пообещал председатель. — Сделайте, чтобы они у меня к лету летали.       В кратчайшие сроки под площадку им оборудовали спортзал районной школы: щиты, кольца, паркет, запас мячей, и бонусом комплект формы. Сергей устраивал ребятам просмотры матчей Чемпионата СССР и проводил разбор тактики и ошибок. Намётанным глазом он быстро выделил сильные стороны каждого мальчика и раздал им позиции в соответствии с ними. Особенно его радовал центровой: из него явно рос будущий олимпиец.       Снова в поле вышли, когда затвердела после оттепели напитавшаяся водой земля. Сергей ахнул: им сделали нормальные кольца, оградили территорию, повесили прожектора и даже поставили скамейки для переодеваний. Теперь можно было играть хоть ночью, что Сергей порой и делал, оставаясь один после того, как детей разобрали родители. Бегал в своё удовольствие, в прыжках взлетал выше забора, упругий мяч, казалось, пел в руках, и случалось, что Белов невольно всплакнёт от ностальгии. Но в целом жизнь начинала хорошо складываться. Он даже был немного счастлив.       По выходным тренировались с самого утра. Когда собрались на поле, было ещё прохладно, изо ртов вырывались при дыхании облачка пара. Сергей размялся вместе с командой и начал с отработки бросков. Было поразительно, каких успехов ребята достигли всего за полгода: почти каждый выдавал не меньше семи из десяти попаданий. Но даже это было не так важно, как-то, что Сергей, подобно Гаранжину в своё время, сумел по-настоящему сплотить пацанов, и теперь каждый знал своё место и умел положиться на товарища, они блестяще работали тандемами. Сергей не мог дождаться, когда им подберут соперников для первого в жизни настоящего матча: он не сомневался в победе.       Во время тренировки Сергею показалось, что за ними кто-то наблюдает. Иногда посмотреть на занятия приходили и семьи, и друзья юных спортсменов, но они обычно смело заходили на площадку и рассаживались на скамейках, а тут Сергей спиной чувствовал чей-то взгляд. Он обернулся.       За оградой стоял Владимир Петрович, изрядно осунувшийся, с прибавившейся сединой, но всё ещё внушающий уважение и не утративший до конца импозантности. У Сергея перехватило дыхание при виде тренера. Не может быть. Он наверняка бредит. Гаранжин не может быть здесь: у него на это ни малейшего повода. Но радость встречи перевесила недоумение. Сергей едва поборол желание тут же броситься к тренеру — он лишь кивком головы предложил зайти, а потом дунул в свисток, прерывая тренировку. Пацаны послушно выстроились в шеренгу и внимательными взглядами проследили за вошедшим на площадку Гаранжиным.       — Парни, знакомьтесь, мой бывший тренер Владимир Петрович, — представил Сергей, и Гаранжина поприветствовало дружное «здрав-ствуй-те». — Благодаря Владимиру Петровичу мы выиграли в 72-м Олимпиаду, так что не ударьте перед ним в грязь лицом. Давайте, по командам и показательная игра.       Мальчишки послушно разделились на уже устоявшиеся составы, ввели мяч и началась привычная беготня по полю. Сергей для вида пару раз дал наставления, а потом отвёл Гаранжина к скамейке и предложил присесть.       — Как вы меня нашли? — прямо спросил Сергей.       — Да ты и не особо прятался: в личном деле адрес матери указан, — Гаранжин усмехнулся.       — А вы… Зачем здесь? — осторожно спросил Сергей.       — Ну уж точно не на игру смотреть приехал. А ты следи, кстати, у тебя там нарушают напропалую.       Сергей глянул на поле и, действительно, увидел чересчур жёсткую игру. Свистком и окриком он призвал ребят к порядку, произвёл замену и вернулся к разговору.       — Это пока держат в тайне, — тихо заговорил Гаранжин, — но Гомельского опять снимают*****. Там наверху недовольны третьим проигрышем Югославии.       — И кто будет вместо него?       Гаранжин так глянул на Сергея, что тому стало стыдно за глупый вопрос. Стоило догадаться, что только ради того, чтобы сообщить о смещении Гомельского, Владимир Петрович не притащился бы лично, а такую даль. Между тем на площадке снова пошли нарушения, и Сергею пришлось дать тайм-аут, чтобы прочитать нотацию безобразникам. С ещё одной заменой игра возобновилась.       — Нам с тобой судьба даёт второй шанс, Сергей, — произнёс Гаранжин, окидывая взглядом необъятное поле за забором. — Меня буквально из небытия выдернули. Пан или пропал: привезёшь золото, всё простим. Выезд заочно разрешили. Завтра вернусь в Москву и начну тренировать сборную.       — Снова начнёте с перестановок? — невольно усмехнулся Сергей, вспомнив день знакомства с Владимиром Петровичем.       — Я за этим здесь.       Сергей со вздохом повесил голову: да, он всё правильно понял о намерениях Гаранжина. Но когда тренер вдруг крепко схватил его за руку, Сергей оцепенел.       — Я без тебя как без рук, Белов. В тот раз я слишком поздно это понял, и мне это дорогого стоило. В октябре Чемпионат мира на Филиппинах. Я за тебя уже попросил — тебя выпустят. А я не отпущу. Хоть пикет у тебя в огороде устрою, но ты едешь с нами.       Сергей шокированно таращился на Гаранжина и не сразу заметил, что тщетно старается вырвать из хватки свою руку. Взгляд тренера прожигал его насквозь, Сергея даже в пот бросило. Из ступора его вывел шум на площадке, он обернулся — одна из команд ликовала, празднуя гол. Сергей дал свисток.       — Первый тайм окончен — перерыв десять минут, далеко не разбегаемся, — скомандовал он, и пацаны тут же вихрем унеслись с площадки, благо всем до дома бежать было недалеко.       Сергей перевёл грустный взгляд на Гаранжина.       — Спасибо, конечно, такое предложение — это честь, — сказал он. — Но я не могу. После Олимпиады у меня каждый год был за два. Дело не в колене — его как раз починили. Но знаете, говорят, тело всё помнит, а я выхожу каждый раз потренироваться и словно заново привыкаю к мячу. Я вас там опозорю, Владимир Петрович.       — Опозоришь ты себя, если откажешься, — Гаранжин наконец выпустил его руку и встал. — Тебя там залечили, похоже. Ты хоть понимаешь, что это знак свыше? Каковы были шансы, что ты выживешь, вскрыв вены? Что не пострадают сухожилия? Что ты не превратишься в больнице в овоща? Что на свободу выйдешь молодым, а не изломанным жизнью стариком? Я предлагаю тебе мгновенный лифт обратно на былой пьедестал. Такими подарками не разбрасываются.       — Я не могу, — прошептал Белов. — Там у вас в сборной уже совсем другие люди. Я их почти не знаю, зато они там прекрасно осведомлены, через что я прошёл. Наверняка вся федерация уже знает про нас с…       — Да в жопу их. — Гаранжин ухмыльнулся и снова сел, обняв Сергея за плечи. — Мы с тобой знаешь, кто? Обломки империи. Мы в 72-м были как маленькое государство. Мы шли на войну и сокрушали врага на их же территории. Мы были триумфаторами. Но как и положено империи, мы раскололись. И сейчас у нас есть шанс на этих осколках выстроить новый альянс, по другим правилам, с другими отношениями, но с не меньшим потенциалом, который надо лишь раскрыть. Поэтому нам надо с тобой вместе держаться, понял?       Сергей молчал, отвернувшись. Гаранжин долго на него смотрел, а потом со вздохом встал.       — Без тебя я никуда не поеду, Белов, знай это. Второй раз испортишь мне жизнь и карьеру, и будет тебе потом стыдно.       — Мне жаль, что ваша семья распалась, Владимир Петрович, — выпалил вдруг Сергей, но на самом деле ему очень давно хотелось это сказать.       К его удивлению, Гаранжин только махнул рукой.       — Это должно было рано или поздно случиться: у Ксении кончалось терпение.       Гаранжин поднял с земли пригнанный ветром мяч.       — Вот что, сыграй со мной один на один. Если выиграешь, сиди и дальше в своём Мухосранске и гоняй детишек по лужам. И пусть тебе будет вдвойне тоскливо от этого знания, что ты всё ещё что-то можешь.       Гаранжин кинул мяч Сергею, и тот его рефлекторно поймал. Сергей долго непонимающе глядел на тренера в упор, пытаясь увидеть в его глазах шутку, но Владимир Петрович был предельно серьёзен и решителен. Сергей со вздохом встал и кинул мяч обратно. Гаранжин поймал и теперь только улыбнулся. И Сергею вдруг сделалось так легко и весело, что он тут же включился в игру, едва Гаранжин с мячом рванул с места, и про себя мог только поражаться, сколько жизненной энергии и выносливости было в этом человеке, что в таком возрасте он нашёл в себе силы притащиться почти на другой конец страны, рассыпаться в демагогиях и носиться по полю, лишь бы его — Сергея убедить поехать на Чемпионат. Да Гаранжин ему этим предложением одолжением делал! И чего Сергей ломался как дурак? В конце концов, он Гаранжину нехило так должен за Мюнхен.       Вернувшиеся с перерыва, мальчишки застали разгар игры, когда Сергей забивал третий гол против нуля у Гаранжина — и это за пять минут! И на тот момент Сергей уже знал, что, несмотря на свой выигрыш, никуда от Гаранжина он не денется.