Боль моя, любовь моя

      Сергей не думал, что ему придётся ещё раз в жизни пережить то чувство, когда впервые входишь в незнакомый зал и предстаёшь перед чужими людьми, в чей сплочённый коллектив тебе предстоит вклиниться, с кем тебе предстоит слаженно работать вопреки личным перипетиям, приносить победы…       То есть, в этот раз люди не были поголовно чужими, и в зале в этом Сергей провёл лучше годы своей жизни, но прошло так много времени, Сергея так оторвало от течения жизни, что теперь он чувствовал себя здесь посторонним.       На площадке его встретила привычная суета: грохот мячей и топот ног, выкрики игроков и тренера. Родной сердитый голос Гаранжина приятно обласкал слух, и Сергей невольно улыбнулся, остановившись на пороге зала. Сборная была до предела увлечена и не заметила его появления, что дало Сергею возможность всмотреться в бывших товарищей.       Первым в глаза бросился Едешко. Мальчишка невероятно возмужал, даже отстриг игривые кудряшки, а на площадке действовал так отточено и хладнокровно, будто из него все эмоции выкачали и оставили только заученную схему действий. Затем Сергей рассмотрел Алжана. На нём прошедшие годы почему-то сказались больше всего: он заметно притормаживал, но броски и пасы были по-прежнему безукоризненны. Над Болошевым время, казалось, было не властно: такой же юркий, хитрый, ещё и успевал в процессе разбрасываться шутками.       А вот остальные… Половину Сергей не помнил, другую не знал. И было даже обидно, что эти незнакомцы так слаженно и дружно работали с его бывшими товарищами. Между ними царила атмосфера абсолютного понимания, и Сергею вдруг стало неловко: куда он лезет? Зачем вклинивать новый винтик в машину, которая и так исправно работает? Закралась шальная мысль дать заднюю, пока его никто не заметил.       Заметили.       Вдруг раздался тренерский свисток, и команда в недоумении прервала игру и стала стягиваться к стоящему у кромки площадки Гаранжину, а тот смотрел только на Сергея, в упор, и торжествующе ухмылялся. Остальные один за другим прослеживали взгляд тренера и цепенели на месте, таращась на Белова, как на призрака. Висела гробовая тишина. Сергей слышал стук своего сердца, колени от волнения дрожали, и Сергей сам не заметил, что сделал крохотный шажок назад.       И вдруг начали раздаваться первые неуверенные хлопки. Сергей не сразу понял, откуда они исходят — это приветствовал его Едешко. К нему тут же присоединились Алжан и Болошев, потом Гаранжин. И вот уже вся сборная встречала бывшего чемпиона бурными аплодисментами и лучезарными улыбками. Сергей даже почувствовал в уголках глаз жгучие слёзы счастья: его помнят, ему рады! Набрав побольше воздуха в лёгкие, Сергей наконец вышел из тени и ступил на площадку. Его тут же окружили старые и новые товарищи, наперебой задавали вопросы и приветствовали в команде. Сергей охотно жал руки и старался с первого раза запомнить имена незнакомцев.       Свисток Гаранжина их всех разогнал. Через образованный ими живой коридор Гаранжин подошёл к Белову, пристально посмотрел на него, а потом заключил его в крепкие объятия.       — Молодец, что вернулся, Серёг, — прошептал Владимир Петрович ему на ухо. — Теперь мы всех победим.       Сергей приехал в начале мая и до самого дня вылета на Филиппины не вылезал из спортзала. Как бы ни бился Гаранжин и ни просил беречь силы (и колени), Сергей упорствовал. Закончилось тем, что тренер стал оставаться сверхурочно вместе с ним и следить, чтобы Сергей не слишком себя истязал. Они из-за этого ссорились, и Гаранжин навострился давать Сергей тумаки мячами — рукой не доставал. Это эффективно ставило Сергея на место. Напоминало, что он в долгу, а если сейчас сломается, то Гаранжин опять останется у разбитого корыта по его милости. Этого Сергей допустить не мог.       Во время сборов оба жили на базе, поэтому после тренировок возвращались «домой» тоже вместе. Поселили их в разные комнаты, но они регулярно приходили друг к другу в гости и рассказывали о жизни. Вернее, Гаранжин рассказывал: про развод, про сына, про свою новую команду. Он пытался вывести на разговор и Сергея, но тому не хотелось вспоминать прошлое, даже Германию: говоря о тех годах, он невольно чувствовал себя изменником.       Сергей прекрасно знал, что за ним приставили следить сотрудника КГБ. Белова честно предупредили об этом, когда он проходил собеседования на всех уровнях власти в Госкомспорте. Руководство хотело ещё раз лично хотело убедиться, что Белов всё ещё пригоден к работе. Для самого Сергея было удивительно, что суд не постановил отстранить его от спорта. Слежка почти не ощущалась, и на том спасибо, но всё же было ясно, что привезённую из дома мамину последнюю Библию лучше не светить.       Отношения с новой командой складывались хорошо. Молодняк относился к нему вежливо и позволял самодеятельность вопреки отработанной схеме. Старички помогали отточить новые манёвры. Сергей чувствовал себя отстающим учеником класса, которого взяла на поруки пионерская организация, но был безгранично благодарен за это снисхождение и отчётливо ощущал, как возвращает себе былую уверенность на площадке. Вскоре он уже легко повторял свои лучшие броски и невольно краснел от гордости, каждый раз после удачи выискивая глазами Гаранжина и видя его одобрительную улыбку.       Сергей вообще ловил себя на том, что стал слишком зависим от мнения тренера. Слишком нуждался в его комментариях и ревновал, когда Владимир Петрович хвалил кого-то другого, уделял кому-то больше внимания. Следовательно, Сергей был доволен своей привилегией иметь возможность поговорить с тренером наедине после тренировок или вообще вне стадиона.       Порой, уже вернувшись на базу, Сергей приходил к Гаранжину с каким-нибудь профессиональным вопросом, и Владимир Петрович, как бы ни устал за день, брал первый попавшийся предмет, способный заменить мяч, и показывал какой-нибудь элемент. Или брал листок и рисовал схему работы на площадке. Сергей порой осмеливался вносить свои предложения и каждый раз удивлялся, когда Гаранжин не отвергал их сразу же, а расспрашивал подробнее, и потом уже выносил вердикт. Порой даже предложения принимал.       Но самое главное – Владимир Петрович всегда умел его успокоить, словом или прикосновением. Бывало, Сергей переутомится на площадке и начинает мазать. Владимиру Петровичу достаточно было положить руку на плечо, чтобы нервы Сергея расслабились, и уже следующий бросок он клал точно в корзину. Порой у Сергея от нагрузки болела голова, и Владимир Петрович охотно массировал ему плечи. Всегда хлопал по спине в знак одобрения, обнимал на прощание, во время разговоров нет-нет одёргивал перекосившуюся во время игры форму.       Сергей пытался понять, с чего вдруг такая нежность и забота и перематывал воспоминания о Гаранжине вплоть до самой первой встречи, но неизменно обнаруживал, что склонность к тактильным контактам была у тренера всегда, но почему-то в те далёкие годы Сергей не обращал на них внимания, а теперь каждое прикосновение было как подарок.       А потом Сергей сообразил: тогда у него был Модя. Он был окружён вниманием, лаской и любовью. Модестас всегда был рядом, вокруг и внутри. Сейчас была лишь пустота, личное пространство звенело вакуумом, и столь неоправданные, но столь желанные вторжения в него Гаранжина были одновременно разрядкой напряжения и зарядом свежей энергией. Владимир Петрович буквально был для Сергея источником жизненных сил. Он был первым человеком за долгие годы, вызывавшим в Сергее какие-либо чувства, кроме равнодушия или ответственности.       — Белов, ты идиот, — подытожил Сергей, лёжа ночью в кровати и прокручивая в голове целый день, проведённый с Гаранжиным. — Нашёл в кого влюбляться…       Впрочем, это был хороший стимул. Тренер явно не замечал, что Белов к нему неровно дышит, что позволяло исподтишка его обожать и таким образом мотивировать себя на подвиги. Поэтому Сергей напрягся, когда после очередной тренировки Гаранжин вызвал его на личную беседу незадолго до отправки на Чемпионат.       — Я хочу поговорить с тобой о Паулаускасе, — без обиняков и прелюдий начал Гаранжин, когда они остались в раздевалке одни.       Сердце Сергея сделало кульбит. Он уже так долго не вспоминал об этом человеке, что даже просто услышать его имя было странно. С равным успехом Гаранжин мог предложить обсудить положения марксизма-ленинизма или мастеров школы Ренессанса: примерно настолько чужда была теперь тема Модестаса.       — Если только американцы его не попёрли из национальной сборной, — продолжал Гаранжин, — он будет там. Возможно, тебе придётся против него играть.       — На площадке мы все — лишь часть сборной, представляющей страну. Личные отношения значения не имеют, — отрапортовал Сергей, прекрасно осознавая, что врёт.       — А я слышал, ты в Германии отказался на Чемпионат Европы ехать, потому что боялся встретиться с советской сборной, — ухмыльнулся Гаранжин.       — Да, мне было стыдно им показываться, — подтвердил Сергей, — но это другое. Я не видел Модестаса четыре года. Я знаю, что у него теперь своя, совсем другая жизнь, даже вроде кто-то появился. Он мне безразличен. Я не думаю, что от одного его вида старые чувства проснутся и «ангел вострубит». Обещаю, игра пройдёт на высшем уровне.       — Ну и славно.       Гаранжин похлопал его по колену, отчего по всему телу Сергея побежали приятные мурашки, встал и направился к выходу. Сергею казалось, что он забыл сделать что-то очень важное. Он вскочил на ноги и окликом остановил Гаранжина у самой двери. Тренер с интересом посмотрел на подопечного.       — Должен вам сказать, Владимир Петрович, — немного задыхаясь, заговорил Сергей, — вы очень многое для меня сделали, очень важны и дороги мне. Я почти всем вам обязан. И очень вас уважаю. У меня нет слов, чтобы достаточно выразить свою благодарность. Вы мне и наставник, и друг, и второй отец. Мне так жаль, что я причинил вам столько неприятностей и так вас разочаровал.       — Чем это ты меня разочаровал? — Гаранжин скрестил руки на груди и усмехнулся.       — Ну, побегом. И тем, что с Модестасом… — Сергей запнулся и потупился. — Простите. Вообще, вы так на удивление спокойно со мной на эту тему говорите. Неужели, вам не противно? Находиться рядом с человеком, который…       Сергея остановило прикосновение сухой ладони тренера к его голому плечу — Сергей не заметил, как Гаранжин подошёл к нему вплотную. Сергей нерешительно поднял голову и встретился взглядами с наставником. И как он раньше не замечал, что глаза у тренера карие? Не янтарные, как у Модестаса, а тёмные, пугающие, засасывающие в бездну. От этого взгляда и от слишком затянувшегося прикосновения Сергей невольно передёрнул плечами.       — А мне ничто человеческое не чуждо, — уклончиво ответил Владимир Петрович, а потом привычно улыбнулся, развеяв нагнетённое напряжение, легко хлопнул Сергея по плечу и быстро вышел из раздевалки.       Сергей в замешательстве и растерянности смотрел тренеру вслед. Только теперь Сергей заметил, что у него сбилось дыхание и быстро колотилось сердце. И было ещё что-то. Давно забытое. Сергей не сразу сообразил, ведь не испытывал этого чувства со времён Германии. Он был возбуждён, причём ощутимо. И это просто чудо, что Гаранжин не заметил. Или заметил, но из вежливости промолчал? Или промолчал с умыслом? Сергей в отчаянии схватился за голову. Всё было очень плохо, и если не поможет холодный душ, Сергей не знал, как пойдёт домой.       Помог.       Сергей едва собрался начать избегать контакта с Гаранжиным, как тренер сам ни с того ни с сего свёл его до чисто профессионального. Причём так резко, что не верилось, что перемена не бросилась в глаза сокомандникам. Впрочем, каждый, видимо, был слишком поглощён игрой и своими делами. А Сергей изнывал без дополнительного внимания со стороны тренера.       Вокруг него снова образовался вакуум, и оставалось только мучительно гадать, зачем именно Гаранжин это делает. Заметил неравнодушие Сергея и разумно от него отстранился, чтобы не давать повода, или потому что подобное было ему неприятно? Или ничего не понял, но стал холоден, чтобы стимулировать Сергея улучшать показатели и заслуживать расположение (награду)? Или в себе самом почувствовал какие-то романтические поползновения к подопечному и испугался?       На всякий случай Сергей стал на площадке выкладываться ещё больше, снова доводя себя до состояния, когда до раздевалки его приходилось буксировать. Но это была приятная усталость. И поощрение в виде улыбки и похвалы Гаранжина стоило этих мук.       Модестас Паулаускас носился очертя голову по всей Маниле и высматривал в толпе знакомые лица членов советской сборной. Был самый первый день Чемпионата, США только что открыли игру победоносным (ох, каких трудов это стоило!) матчем с австралийцами, а теперь его ждала безотлагательная миссия. Ему нужно было передать письмо.       Казалось бы, не такой большой город, казалось бы, все команды были скучкованы в одном месте, но то ли состав сборной так переменился, то ли строгий тренер разумно не выпускал их в свободное плавание (живо помнилась поездка в Штаты в 72-м со всеми вытекающими), то ли Модестас искал не в том месте. Пробегав до темноты и окончательно обессилев после изнурительной игры, он смирился и вернулся в гостиничный номер. «Ничего, завтра прямо на игру к ним приду», — решил Модестас.       После второго места на Чемпионате 74-го сборной СССР пришлось заново доказывать своё право участвовать в соревнованиях*. Так уж вышло, что Союз попал в группу к самым слабым противникам, и Модестас не сомневался, что ему всё-таки предстоит встретиться с бывшими товарищами в полуфинале.       Два года назад на Олимпиаде он боялся этой встречи как огня. После окончания одного из матчей он с трудом прорвался к Гомельскому и сунул ему заранее написанное Сергею письмо. Это был странный порыв вообще попытаться как-то дать о себе знать человеку, который просто взял и ушёл от тебя, но, зная Сергея, Модестас подозревал, что тот беспокоится, как сложилась судьба бывшего любовника, и потому всё же решился написать. Его новый партнёр — Карл эту идею поддержал. Он вообще очень трепетно относился к прежним отношениям Модестаса. Учился, что ли, на старых ошибках?       Взгляд, которым одарил Модестаса Гомельский в момент передачи послания, вызвал одновременно укол стыда и прилив гнева. Он был унизительный и укоризненный одновременно. Модестас мог только отводить глаза и радоваться, что на месте Александра Яковлевича был не Гаранжин: тот бы точно Модестаса испепелил.       Потом незаметно пролетел год. Конечно, ответных весточек ждать не приходилось: Модестас был почти на сто процентов уверен, что Сергей не избежал хвалёного советского правосудия и теперь мотает срок где-нибудь в Зауралье, и это тяготило. Поэтому, едва представилась возможность снова встретиться с советской сборной, Модестас сел сочинять второе письмо, чтобы при передаче повторно попытаться упросить Гомельского рассказать хоть что-нибудь о Белове. Что тренер передал первое письмо, Модестас почему-то не сомневался.       Правда, на этот раз Карл отнёсся к его инициативе без энтузиазма, хоть и с пониманием. Они приехали на Филиппины вместе: даром что Карл уже несколько лет назад сменил спортивные обзоры на политическую колонку, ему удалось выбить в своей газете привилегию освещать Чемпионат. Как ещё оправдать желание поехать в командировку, не афишируя отношения с одним из игроков сборной?       После беготни с письмом, Модестас собрался было, как и договаривались, отправиться в отель к Карлу, но потом вспомнил, что его там ждёт. Скорее всего, партнёр всё ещё будет корпеть над статьёй: Карл всегда подолгу писал, тщательно взвешивая каждое слово и проверяя каждую деталь. Потом будет полчаса выбирать, что надеть, и дальше они будут с час колесить по городу, решая, где поужинать. Застольная беседа сведётся к тому, что Карл будет рассказывать о том, сколько всего интересного узнал за день, потом давать какие-то несуразные советы в самых разных областях, а потом они вернутся в номер и будут смотреть телевизор, свернувшись в клубок объятий на диване. Несколько раз поцелуются, Карл попытается инициировать что-то большее, и Модестас его остановит, либо же Карл сам предложит лечь спать. И придётся либо ложиться, чтобы утром на рассвете окольными путями возвращаться в гостиницу, где остановилась сборная, или же топать туда ночью.       Словом, такая перспектива Модестаса не увлекала, и потому он сразу отправился к себе, а потом из номера позвонил Карлу и извинился за своё отсутствие. Карл отнёсся с пониманием и посетовал, что сам зашивается со статьёй. Пожелав спокойной ночи, Модестас тут же завалился спать.       Они с Карлом встретились вскоре после того, как Модестас устроился в команде в Сан-Франциско. Сперва его тоже хотели поселить в общежитии, но Модестас снял себе комнатушку в районе Кастро. Часто бывал на устраиваемых многочисленными весёлыми соседями вечеринках, и на одной из них его познакомили с Карлом. Через месяц они вместе с Карлом уже снимали маленькую, но уютную квартиру на двоих. И динамика в их отношениях от первого дня до сегодняшнего не изменилась нисколько.       Карл часто спрашивал про Сергея, и Модестас отвечал сквозь зубы: ему казалось неправильным с новым любовником обсуждать прежнего, но для Карла (и вообще американцев) это, похоже, было в порядке вещей, поскольку Карл охотно вспоминал случаи из своих предыдущих отношениях, заставляя Модестаса краснеть от неловкости. С одной стороны, казалось бы, в любимом человеке должно быть интересно всё, но это как-то слишком интимно, всё равно что предлагать почитать медицинскую карту со всеми анализами.       Зато это помогало не забывать Белова. Бережно хранить в памяти всё хорошее, что было между ними, ругать себя и его за то, что они умудрились своими руками испортить. Модестас не привык быть к себе строг, но иногда был вынужден признавать ошибки, пускай и исключительно для личного пользования. Модестас не мог отрицать, что был порой недостаточно откровенен и чуток с Сергеем. Довольствовался тем, что сам Сергей хотел ему показывать, и никогда не пытался заглянуть глубже в его душу.       В то время он оправдывался деликатностью: ну, не хочет человек, что же делать? На самом деле Модестасу было лень вникать в чужие проблемы, вдобавок он боялся увидеть в потаённых углах личности Сергея нечто такое, с чем ему было не совладать. Модестас почти с самого начала знал, что Сергей значил для него гораздо больше, чем утилитарный секс. Но что если он был больше самой любви?       На следующее утро США играли с Доминиканской Республикой. Модестас с ночи пребывал в расстроенных чувствах, и даже присутствие Карла на трибунах не спасало. Тренер бдительно следил за Модестасом всю игру и разумно сажал его на скамью запасных каждый раз, как Модестас начинал уж чересчур теряться на площадке, уходя в свои мысли. В итоге последние минуты доигрывали без него и победили с большим отрывом.       Карл ждал на выходе со стадиона.       — Поздравляю! — встав на цыпочки, он обнял Модестаса. — Пойдём, отметим?       — Мне нужно посмотреть игру Советов, — уклончиво отозвался Модестас.       Карл прикусил губу, всмотрелся в Модестаса и равнодушно пожал плечами, после чего удалился в неизвестном направлении. Модестас был уверен, что у журналистов здесь была своя тусовка. И что-то ему подсказывало, что Карл мог ему изменять. И это было ему так приятно безразлично, что Модестас даже надеялся на это, чтобы был повод расстаться: просто уйти, оставив человека, он не мог. В отличие от Сергея. За это он был всё ещё зол. Впрочем, сам довёл, чего уж там.       Едва советская сборная появилась на площадке и комментатор начал объявлять состав, Модестас вскочил на ноги и уставился на игроков во все глаза. Вернее, на одну слишком знакомую, а оттого чуждую здесь фигуру. Не может быть. Это зрение подводит. Это случайная схожесть. Это желаемое за действительное. Это галлюцинация! Исковерканное акцентом «под номером десять Сергей Белов» худшим образом развеяло все сомнения, и Модестас без сил рухнул на сидение.       Он не отрываясь следил за первыми минутами матча. Гаранжин (надо же, ему снова доверили сборную и даже выпустили заграницу после того, как он «проморгал перебежчика») выпустил Сергея в первой пятёрке, и бывший чемпион доказал всем, что в этом деле бывших не бывает. С чуть большей вдумчивостью, чем в золотые годы, но Сергей всё так же легко порхал по паркету, взмывал к кольцу и прямо в руки товарищам отправлял пасы.       Модестас испытал жгучую ревность: это он сейчас должен быть там, принимать брошенный Сергеем мяч, делить с ним радость каждого гола и бросаться его поднимать после падений. Но он был здесь, на трибунах, сидел на неудобном стуле с коленками выше головы и собирался играть против Сергея уже через неделю, когда начнутся полуфиналы, а сомнений и быть не могло, что главные идеологические враги снова сойдутся в поединке.       После первой же четверти матча Модестас вскочил с места и бросился вниз, к площадке. Дорогу ему, конечно, перекрыла охрана, когда он уже был в шаге от скамейки команды и мог отчётливо разглядеть лица игроков. Сергей отдыхал и был совсем близко — ничего не стоило окликнуть его сию секунду, сейчас, но рёв трибун перекрывал все звуки, и вот уже гудок ознаменовал конец перерыва, и Сергей снова на площадке в составе ведущей пятёрки, а Гаранжин, на короткий миг обернувшись, увидел Модестаса и помрачнел. Шепнув что-то запасным игрокам на скамейке, он подошёл к Модестасу сам, и охрана тут же расступилась.       — Какого чёрта ты здесь делаешь? — прошипел Гаранжин, и Модестас искренне удивился такой ненависти: он был готов к реакции, сходной с Гомельским, но не к такой открытой враждебности.       — Играю за США… — попытался оправдаться Модестас, но Гаранжин перебил:       — Что ты здесь делаешь, на нашем матче?       — Хотел через кого-нибудь письмо передать. Для Сергея. Я не знал, что он… Как?!       — Через постель, как ещё? — грубо пошутил Гаранжин. — Послушай, зачем тебе это нужно? Сергей мне рассказывал, что у тебя уже давно новая жизнь и новые отношения. Зачем ты гоняешься за прошлым?       — Мне столько нужно ему сказать… — Модестас не смотрел на Гаранжина — он не отрывал взгляда от играющего Белова, и каждый раз, когда был опасный момент, его сердце пропускало удар.       — А ты мне скажи — я передам, — ухмыльнулся Гаранжин, а потом жестом попросил Модестаса наклониться и прошептал на ухо. — Послушай, он из-за тебя побывал в тюрьме, чуть не покончил с собой, отлежал в психушке, лишился всех своих достижений, еле встал на ноги, и мне стоило огромных усилий уговорить его вернуться в большой спорт. И ты хочешь снова ему всю жизнь поломать? Знаю я, как ты на него влияешь. И говорю единственный раз: я его тебе не отдам. Я уже потерял Сашу Белова: он на последнем издыхании. Серёга — мой последний талисман.       — Скажите уж честно «инструмент», — рассерженно процедил Модестас, и Гаранжин загадочно улыбнулся в ответ.       — Он мне гораздо дороже, чем ты можешь предположить. Так что получишь ты его только через мой труп. Тебе нужна уголовная статья? Иди отсюда, пожалуйста, не мешай ему жить.       — Передайте хоть письмо, — Модестас в отчаянии выхватил из кармана запечатанный конверт. — Там ничего такого нет! Так, рассказ о жизни…       — Вот именно таким рассказом ты его в тот раз до суицида и довёл, — покачал головой Гаранжин. — Давай не будем проводить повторных экспериментов. Уйди по-хорошему.       Модестас скрежетнул зубами, смерил Гаранжина ненавидящим взглядом, а затем из-за его плеча последний раз глянул на площадку. Сергей поймал пас от какого-то незнакомого Модестасу игрока и метко отправил мяч в корзину, трибуны возликовали. Модестас проглотил вставший в горле ком и ушёл восвояси.       Ему из вредности хотелось завалиться вечером к Карлу и наконец с ним переспать. Просто чтобы доказать себе, что Сергей ему безразличен и попытка выйти на контакт — формальная вежливость. Но пока Модестас смотрел игру по телевизору, сидя в баре и опрокидывал в себя стопку за стопкой текилы каждый раз, как после долгой борьбы советской сборной удавалось забить гол, а сердце Модестаса снова начинало колотиться после замирания, он наконец понял, что обманывать себя бесполезно.       И хотя к Карлу он всё-таки завалился, оторвав его не от любовных утех, но от справочника по баскетбольным терминам, вместо демонстрации своих умений в постели продемонстрировал полную беспомощность в жизни и, объявив: «Я люблю Белова», — упал спать на пороге. Наконец он в полной мере понимал Сергея с его запоем. Иногда бежать было больше некуда, кроме бессознанки.       Они об этом не разговаривали. Утром Карл ушёл первым обозревать утренний матч, Модестас к обеду привёл себя в порядок и отправился сразу на стадион. Команда встретила его недоумением, тренер предупреждением: последняя выходка! Против Чехословакии Модестас играл со скрипом и бо́льшую часть матча просидел на скамье, невольно высматривая на трибунах Сергея, но было совершенно ясно, что Гаранжин даже не подумает сообщить Сергею, что Модестас здесь и приходил с ним повидаться. Надо беречь нервы своего «талисмана»! Но ничего, Модестас найдёт способ пересечься с Сергеем до первой встречи на площадке.       От Сергея не укрылось, что после первого матча СССР на Чемпионате Владимир Петрович встретил победителей далеко не в духоподъёмном настроении. Обыграть Сенегал было нетрудно — неужели, тренер так расстроился из-за маленького разрыва в очках? Но это же было ребячество! Сергею чертовски хотелось расспросить, что случилось, и поддержать морально — помочь физически, если будет такая потребность, но он слишком хорошо знал Гаранжина, чтобы понимать, что тот никогда не признается, что его гложет, пока не встанет вопрос жизни и смерти.       Себе Сергей постановил во что бы то ни стало на следующей игре выступить лучше, и бомбардировал Южную Корею голами. После каждого попадания он бросал встревоженный взгляд на Гаранжина, но тот словно не замечал успехов, лишь изредка кивая в знак одобрения. Часто Сергей ловил его, пристально рассматривающим трибуны. Неужели, там затесался какой-то враждебный элемент? Или Гаранжин уже успел нажить себе романтическое приключение? Эта мысль резала без ножа.       Последними били канадцев, и на этом решалась судьба сборной: вперёд к победе или назад домой с позором. Сергей обливался потом, выгрызая каждое очко преимущества, и чуть не плакал, когда мазал. Сейчас нельзя проиграть! От этого не только его жизнь зависит — с ним-то ладно, он человек конченый, но Владимир Петрович! А сборная так обывательски подходила к матчу, словно не понимала, как он важен. Хотелось на каждого наорать и раздать по пенделю, но ко второму тайму начали просыпаться и всё-таки ощутимо вырвались вперёд.       Предстоял свободный день в Маниле, а потом переезд в другой город, на бо́льшую арену. Сергей сразу же после матча ушёл на прогулку, но неожиданно к нему в компанию набился Гаранжин. Сергей был и рад, и озадачен этим поступком. Тренер весь вечер выглядел так, будто его подмывало сказать что-то важное, но он держался изо всех сил. Но в целом молчание было приятным. Владимир Петрович всё всматривался в толпу, словно кого-то искал. Наверное, приставленного к ним кагэбэшника — куда же без этой шушеры.       Жара была страшная, несмотря на осень. Только к вечеру марево спадало. В голове не укладывалось, что в таких условиях они умудрялись играть в подвижный вид сорта и даже кого-то побеждать. На закате Сергей и Владимир Петрович гуляли босиком по полосе прибоя и, как дети, отпрыгивали от накатывавших волн. Сергею до боли не хотелось расставаться на ночь с Гаранжиным, отпуская его в собственный номер, но не было ни малейшего повода остаться с ним.       Странное поведение тренера продолжилось в Кесон-сити — втором городе Чемпионата. Первым делом при заселении он попросил поменяться номерами с Едешко, которому досталась комната напротив Сергея. Предлог тут же вылетел из головы. На первой же тренировке Гаранжин непривычно жёстко их гонял, до такой степени, что по окончании ни у кого не было мысли пойти прогуляться — все расползлись по номерам в изнеможении, и Сергей не был исключением.       Но отдохнуть ему не дали, так как Гаранжин явился к нему в номер и часов до двух ночи рассуждал вслух о своей новой тактике и выказывал сомнение, стоит ли её внедрять. Сергей вежливо внимал и пытался принимать посильное участие в разговоре, но при всей его любви к Гаранжину, это был перебор. Сергей сам не заметил, как заснул. Зато по пробуждении утром сразу обратил внимание, что, хотя отключился на застеленной кровати, кто-то заботливо накрыл его одеялом. И вряд ли это были сердобольные сокомандникии.       Мысль о том, что Гаранжин проявил такую заботу, приятно грела душу и вселяла какую-то невероятную, призрачную надежду, которую сознанием Сергей пытался гнать далеко-далеко.       В Кесон-сити всё должно было решиться. Последние дни в Маниле Модестас места себе не находил, всё свободное время носился по городу, пытаясь хоть мельком высмотреть в толпе Сергея, но Гаранжин как будто воздвиг вокруг него магическую стену, защищавшую от посторонних глаз. Было даже обидно, что бывший тренер так категорически негативно относился к встрече Сергея и Модестаса.       Карл в Кесон даже не поехал. Ночью перед переездом у них состоялся последний разговор.       — Он нужен тебе, — подытожил Карл. — Всегда был, я же видел. Иди к нему. Уверен, он ждёт.       Модестас, наверное, даже в первые дни плюшевой нежности так сильно не любил Карла, как в тот момент. В благодарность он его обнял и даже остался ночевать, хотя и спал на диване. Утром Карл отказался от должности обозревателя и улетел обратно в США, пообещав съехать с квартиры: ему было, куда пойти. А Модестас сел в автобус с сонными сокомандниками и отправился навстречу судьбе, по дороге обдумывая план, как её обхитрить.       Модестас узнал у организаторов, в какой гостинице остановилась советская сборная, и дежурил у входа, но приходилось только прятаться от других игроков, а Сергея было не видать. Модестас пытался прорваться на тренировки, но в зал его, разумеется, не пускали, а поймать Сергея приходящим и уходящим тоже не удавалось — как будто он прямо по воздуху телепортировался из одного места в другое. Модестас упорно ходил на каждый матч СССР и громче всех ликовал над удачами, скорбел о невезении и возмущался фолам.       Модестас от стресса завалил ещё одну игру, и тогда тренер уже прямым текстом заявил, что попрёт его из сборной. Пришлось взять себя в руки и начать играть как следует. Профессионализм оказался сильнее личных чувств — Модестаса почти перестали без повода сажать на скамью. А он становился всё более агрессивен на площадке от осознания, что он провёл четыре года, преследуя какие-то ложные идеалы, для того лишь, чтобы понять: Сергей — его смысл жизни. И сейчас он мог в любую минуту ускользнут у Модестаса сквозь пальцы.       Югославия жёстко разделалась со Штатами, и неудивительно, что Модестаса распирало от гордости, когда СССР в ответ наголову разбил добрососедскую социалистическую страну. Неумолимо приближался роковой час встречи дух полярных сверхдержав. Очередную попытку пробиться к советской сборной после матча в предшествующий этому знаменательному событию день пресёк лично Гаранжин, остановив Модестаса уже у раздевалки.       — Я должен с ним поговорить, — упёрто настаивал Модестас и пытался использовать физическое преимущество, чтобы протиснуться мимо субтильного тренера, но ту защиту, которую Гаранжин выстраивал своей аурой, было не преодолеть.       — Ты ему не нужен, ясно? — отрезал Гаранжин, а потом из ниоткуда появились секьюрити и вежливо препроводили Модестаса на выход.       В тот момент он готов был хоть зубами вырвать Гаранжину глотку: правильно он предчувствовал в тот первый день в 71-м, что от нового тренера будут одни беды.       Утро перед матчем СССР-США. Репортёры расчехляют камеры и выбирают ракурсы. Комментаторы разминают связки и тренируют дикцию. Сборная Советского Союза, зевая, тащится на завтрак. Сергей Белов предельно сосредоточен, прокручивает в голове многократно отработанную схему игры, старается не думать о том, кто именно будут его противники, и бегло косится на Владимира Петровича. Тот тоже погружён в себя и выглядит таким хмурым, словно уже проиграл Чемпионат.       Несколько часов до матча. До встречи с Сергеем. За завтраком у Модестаса кусок в горло не лезет, болтовня сокомандников окружает его непроницаемым коконом, но он чувствует на себе прожигающий взгляд тренера. Ясное дело, что-то недоброе подозревает, и совершенно обоснованно. У Паулаускаса есть план, как добраться до Белова. Надо только выловить момент.       Пара часов до матча. Советская сборная заканчивает разминку и возвращается в раздевалку. Сергей ощущает приятную усталость, и это свидетельство того, что он отлично поработал и пребывает в полной боевой готовности. Небольшой отдых, и он будет летать по площадке и даже не подпустит американцев к своему кольцу. Сергей оценивающим взглядом окидывает сборную. Все возбуждены и предвкушают игру. Сергей уверен, что их ждёт триумф. Вот только тренер по-прежнему хмур, и это ранит в самое сердце: Сергей всё перепробовал и не знает, как ему помочь.       Час до матча. В американской раздевалке раздают последние инструктажи. Модестас отпрашивается выйти по делам. Тренер косится на него с неодобрением, но не может отказать: Паулаускас лучше всех знает теорию, а то, как он выступит на поле, может напрямую зависеть от этих дел. Паулаускас решительно идёт к советской раздевалке. План простой: охрана подкуплена, в этот раз его пропустят. Скорее всего, Модестас застанет всю сборную врасплох, но он надеялся, что бывшим товарищам хватит сообразительности и такта оставить его с Сергеем наедине.       Меньше часа до матча. В душном воздухе пропотевшей раздевалки звенит напряжение. Гаранжин только что закончил давать последние наставления и отправил сборную «проветриться». А Сергея задержал. За уходившим последним Едешко захлопнулась дверь, от этого звука Сергей невольно вздрогнул. Гаранжин обошёл раздевалку по кругу и снова оказался лицом к лицу с Беловым.       — Готов его встретить? — ровным тоном спрашивает тренер, и не нужно даже уточнять, о ком речь, так что Сергей уверенно кивает.       — Я не хотел тебе говорить, — Гаранжин отводит взгляд и поджимает губы, — он подходил ко мне во время одного из матчей. По-моему, он что-то задумал.       Сергей оторопел от подобного заявления. Он не знал, как реагировать. Сергей тяжело вздохнул и нервно взъерошил волосы. Гаранжин подошёл к нему ещё ближе. Они стояли у самой стены, Сергей почти прижимался к ней спиной, и было как-то неловко сверху-вниз смотреть на тренера с такого близкого расстояния.       — Мне нужно знать, Серёжа, — произнёс Владимир Петрович и в голосе его вдруг прозвучали нотки мольбы, — это крайне важно в нашей ситуации. Если, ну, вдруг, тебе придётся делать выбор. На чьей ты стороне? Что тебе дороже?       — Мы же всё это уже выяснили, Владимир Петрович, — Сергей тряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение. — Я весь ваш, предан вам по гроб жизни, руками, ногами и даже зубами за нашу сборную. Модестас — перевёрнутый лист. Я выйду на площадку и буду играть против него, как против любого другого соперника.       — А потом? Если потом он позовёт тебя с собой, ты пойдёшь?       — Снова бежать? — Сергей даже усмехнулся. — Владимир Петрович, я похож на сумасшедшего или самоубийцу? То есть, конечно, через обе эти стадии я прошёл, но…       Сергею не дали договорить. Крепкая рука Владимира Петровича вдруг обхватила его за шею и заставила наклониться, а в следующий миг сухие губы тренера уже целовали губы Сергея. Сердце остановилось, и мир вокруг тоже замер. Был только Владимир Петрович, его сомкнутый, но такой отчаянный поцелуй, и его руки, сжимающие щёки.       — Ты нужен мне Серёжа, понимаешь? — пробормотал Гаранжин, прервав поцелуй. — Ты всё, что у меня осталось. Я не отдам тебя Модестасу, не смогу.       — Я здесь, Владимир Петрович, я никуда не собираюсь, — промямлил Сергей, окончательно растерявшись.       — Я не верю тебе: ты всё ещё его любишь, я знаю, ну что мне сделать, чтобы ты полюбил меня? — Гаранжин обеими руками задрал майку Сергея и приспустил шорты, одной рукой тут же забравшись внутрь. — Это? Я могу, Серёж, обещаю, тебе будет со мной даже лучше, чем с ним.       Сергей хотел было остановить тренера, хотя бы возразить, но было поздно. Сухая рука довольно грубо обхватила его член, и для Сергея это был первый контакт такого рода за долгие четыре года. Поэтому первое же прикосновение запустило по всему телу электрические разряды удовольствия, и кровь быстро устремилась вниз. Рука Владимира Петровича на его члене заметно дрожала, но тренер упорно ласкал плоть, и постепенно Сергей возбудился в полную силу и даже застонал, когда Владимир Петрович обвёл большим пальцем чувствительную головку. А потом начались плавные и размеренные движения вверх-вниз по всей длине, и Сергей невольно прикусил губу, чтобы не застонать.       У Сергея дрожали колени, и спиной он привалился к стене. От ласк тренера голова шла кругом: он действовал так умело, что не оставалось сомнений, что Сергей у него не первый любовник, но думать об этом было как-то неприятно, и Сергей отогнал все мысли, сосредоточившись на своих ощущениях.       Большой палец Гаранжина играл с уретрой. Амплитуда движений ладони становилась всё шире и быстрее. Сергей захлёбывался стонами, запрокинув голову, и впивался пальцами в плечи Владимира Петровича. Его вторая рука была под майкой Сергея, попеременно щипала и гладила затвердевшие соски. Тренер целовал и кусал открытую шею Сергея, привставая на цыпочки. На груди возле сердце и вовсе оставил следы зубов, словном метку, что Сергей Белов — его собственность. И было чертовски приятно кому-то принадлежать, и прав был Гаранжин: его опытность превосходила страстность Модестаса, и Сергей получал непревзойдённое удовольствие, но… Что-то было не так. И хотя Сергей весь дрожал и извивался под ласками тренера, он никак не мог достигнуть пика, и внутреннее напряжение начинало доставлять дискомфорт.       И вдруг распахнулась входная дверь, и Сергей в ужасе повернулся к ней синхронно с Владимиром Петровичем, едва успев испугаться, что их застукали, но всё последующее произошло так быстро, что Гаранжин даже не успел отдёрнуть руку.       В дверном проёме стоял не шокированный организатор или потрясённый репортёр, судорожно заправляющий свежую плёнку. На пороге во всей красе предстал оцепеневший Модестас Паулаускас в форме сборной США, всё такой же, каким последний раз видел его Сергей, и во взгляде его было столько боли и ненависти, что, казалось, им можно убивать. И Сергей хотел бы умереть в этот момент. Ему было сладко и стыдно получать удовольствие от Владимира Петровича, глядя прямо в глаза бывшему любовнику. В памяти воскресли десятки ночей, проведённых в объятиях Модестаса, воображение было достаточно сильно, чтобы представить, что это его рука сейчас ласкает его, и Сергей, задрожав всем телом, поспешно отвернулся от Модестаса и с закрытыми глазами кончил в руку Владимира Петровича, одними губами шепча совсем другое имя.       Было тихо. Казалось, что никто даже не дышит. Сергей поморщился, когда Владимир Петрович убрал руку с его спадающего члена, и открыл глаза. Тренер выглядел растерянным, он судорожно нашёл полотенце Сергея и вытер об него руку, не поднимая взгляда ни на самого Белова, ни на Паулаускаса. Только потом бегло перекинул взгляд с одного на другого.       — Честно, я не планировал, — глухо и как-то неуклюже попытался оправдаться Гаранжин, а потом прокашлялся и направился к выходу, — вам, наверное, есть о чём поговорить. Долго не тяните — через полчаса вас ждут на площадке.       И Владимир Петрович юрко протиснулся мимо Модестаса на выход, даже не посмотрев на него. Во взгляде же Паулаускаса было столько злобы, что Сергей на короткий миг испугался, что тот сейчас просто набросится на тренера и разобьёт его голову о стену. Но вместо этого Модестас только зашёл в раздевалку и закрыл за собой дверь, а потом поднял на Сергея глаза, исполненные горечи.       Сергей представлял, в каком он сейчас виде. Взъерошенный, в перекошенной форме, раскрасневшийся, наверняка в вырезе майки всё-таки виднеется укус Гаранжина — обычно сдержанный тренер если уж терял голову, то переходил всякие границы. И именно таким его увидел Модестас впервые после четырёх лет разлуки. Это было унизительно и больно. Сергей уважал Модестаса, что бы между ними ни случилось, ценил его, каким-то осколком души даже до сих пор любил, а Модестас увидел его в объятиях другого мужчины — да и кого! Их общего наставника, с которым Модестас и без того был на ножах. Просто финиш.       — Почему он? — устрашающе спокойно спросил Модестас.       От этого голоса у Сергея сердце ушло в пятки. В нём было столько боли, столько непонимания и укора, что лучше бы Модестас его ударил.       — Он… Спас меня, наверное, — признался Сергей.       — Любишь его?       Сергей забегал глазами по раздевалке. Он не мог смотреть в лицо Модестасу. И не мог ответить на этот вопрос: однозначного ответа не было.       Модестас, видимо, это понял. Вздохнув, он сел на лавочку напротив Сергея. За дверью уже слышались шаги и голоса спешащих на матч людей. Безвозвратно убегали бесценные минуты. Как за это время высказать всё, что копилось годами?       — А я рад за тебя, — изрёк вдруг Модестас. — Ты заслуживаешь счастья.       — Ты тоже, — уверил Сергей, садясь рядом так, чтобы ненароком не коснуться Модестаса. — Я был рад получить твоё письмо, узнать, что ты живёшь хорошо. Что у тебя кто-то появился. Знаешь, у меня ведь никого не было: что-то сломалось, я перестал чувствовать, желать. С Владимиром Петровичем — это… Первый раз за четыре года. Я сам удивился, что что-то вышло. Поэтому я был очень рад, что ты справился, перешагнул через всё, пошёл дальше. Ты хороший человек, Модя, твоему мужчине очень повезло…       — Я к нему не прикасался, — вдруг выпалил Модестас и посмотрел наконец на Сергея. — Ни разу. Мы спали в одной постели и изредка были поцелуи, но я не мог. Я чувствовал, что изменяю тебе, когда пытался зайти дальше. Ты у меня под кожей, Сергей. Не отпускаешь меня. Я не знаю, что буду делать, когда мы снова расстанемся после Чемпионата.       У Сергея на глаза навернулись слёзы. Господи, как стыдно. Он не смог придумать ничего лучше, чем броситься на шею Модестаса и отчаянно его поцеловать. К его удивлению, Модестас ответил. И всё было так правильно, на своём месте, как будто не прошло этих четырёх лет, — оба целовались по-старому, так привычно. В этом поцелуе были все перенесённые страдания, все задавленные чувства, рвущиеся наконец на свободу. «Mano skausmas, mano meilė»… Возможно, кто-то из них сказал это вслух. Это был навеки их девиз и их крест. Неразделимы, как небо и земля, и также несовместимы.       — Надо идти, — сказал Сергей, прервав поцелуй и нежно гладя Модестаса по щеке. — Нас хватятся.       — Ты ведь не любишь его, — с мольбой в голосе произнёс Модестас. — Обманываешь себя и его, оба будете страдать. Ты нужен мне, Серёжа. После Чемпионата брось всё — сбеги со мной.       — Мы же уже через это прошли, — Сергей грустно улыбнулся. — Опять закончится тем же. Ты никогда не сможешь поставить наши отношения вперёд карьеры. Нет, нам лучше, как в самом начале, видеться урывками. Раз в два года на Чемпионате и Олимпиаде — по-моему, не так уж плохо. Да и как я Владимира Петровича брошу? Я перед ним в долгу, и я нужен ему. Я — его спасательный круг.       — Ты — супруг мой, — заявил Модестас, хватая Сергея за плечи. — Мой смысл жизни, повод просыпаться по утрам, стимул не сдаваться, когда надежды уже нет. И ты меня променяешь — на него? Что он может тебе дать?       — А мне ничего не нужно, Модя. Достаточно знать, что у тебя всё хорошо. И без моего присутствия в твоей жизни так и будет. Прости, но это большее, в чём я могу выразить свою любовь.       — А мне как свою выразить? Серенаду под окнами спеть? — всё-таки взъярился Модестас. — Что мне сделать, чтобы ты понял: всё изменилось, ты мне дороже всего.       В этот момент в дверь постучали, и оба синхронно вскинулись. Чей-то голос передал Сергею, что тренер ждёт его на площадке. Пора.       Сергей ещё раз поцеловал Модестаса на прощание и поспешно встал, чтобы не поддаться искушению остаться в его объятиях навечно.       — Будешь против меня играть, — усмехнулся Белов. — Сбылось моё пророчество. Чур друг друга не щадить. Не хватало ещё сплетен. Я первый выйду, а ты подожди чуть-чуть и тоже давай поторапливайся.       Выходя из раздевалки, Сергей чувствовал, как по щекам текут слёзы, и старался не слишком сильно шмыгать носом и как можно незаметнее утираться ладонью. Коридор до площадки показался бесконечно длинным, и Сергей каким-то чудом успел успокоиться и взять себя в руки. А на площадке его встретил встревоженный взгляд Гаранжина, словно вопрошающий: «С кем же ты, Серёжа? Всё ещё со мной или уже с ним?» Сергея разрывало от этого взгляда на части: почему нельзя быть с обоими?       В нескольких метрах от них была скамейка американской сборной. Игроки разминались, а Модестаса среди них не было. Он не появился даже когда комментаторы начали объявлять составы сборных. Прошлись сперва по советской команде, как всегда исковеркав половину имён, а потом перешли на американцев. У Сергея после каждого номера сердце делало кульбит: вот сейчас, следующий Модестас, вот сейчас… К столу комментаторов подбежал тренер американцев и что-то быстро и тревожно заговорил. Комментаторы выглядели удивлёнными.       — Изменения в составе американской сборной: игрок под номером «пять» Модест Паулаускас выбыл из игры по состоянию здоровья…       У Сергея подкосились ноги и он рухнул на скамейку. Господи, неужели…       Голова шла кругом, мир проносился мимо, словно был нарисован на стенках вращающейся центрифуги. Он чувствовал, как рядом с ним сел такой же ошарашенный Гаранжин. Сквозь шум в ушах Сергей едва расслышал, как на площадку пригласили первую пятёрку. Владимир Петрович положил Сергею на плечо утешающую ладонь и легонько похлопал в напутствие. Сергей поднялся на нетвёрдые ноги — такими ватными они не были даже во времена больного колена, и поплёлся на площадку вслед за товарищами.       На короткий миг взгляд Сергея пробежал по трибунам, и он отчётливо увидел на одном из первых рядом рыжую голову Модестаса, его обеспокоенное, непривычно бледное лицо. Смешно торчали выше ушей коленки. Поймав взгляд Сергея, Модестас понимающе улыбнулся, а потом жестами показал: «Я тебя жду».       И Сергей понял, что речь не о матче. Речь — о всей жизни. И Сергей вдруг воспрянул духом — он обязан победить! Победить ради Моди, который пожертвовал, возможно, всей карьерой, лишь бы показать, как важен ему Сергей и его счастье. Этот крохотный поступок затмил все широкие жесты и громкие слова, пропитавшие их отношения на протяжении многих лет. За это Сергей Модестаса и полюбил: за силу характера, за умение в нужный момент пожертвовать собой ради другого.       Сергей улыбнулся в ответ и так же жестами ответил: «После матча у тебя». Раздался гудок к старту, мяч в игру ввёл Едешко. Через полтора часа напряжённого состязания, в котором, по словам комментаторов, Белов был «неостановим», СССР снова доказал своё превосходство над американцами.

***

      Модя был вынужден тем же вечером уехать в США. Сергей переживал, что у него будут проблемы, но Модестас обещал, что самовольный уход из сборной не повлияет на его положение в команде клуба: там у него были очень хорошие отношения с тренером, с директором, — за него держались. Это было утешительно.       После матча у них было всего несколько часов, чтобы наверстать упущенные годы. Сергей часть этого времени потратил на объяснение с Гаранжинм. Плакал и каялся, признавался в своей любви к Модестасу, и у него сердце обливалось кровью от того, как на него со снисходительной грустью смотрел тренер. Владимир Петрович отпустил. Напоследок по плечу ободряюще потрепал и в лоб поцеловал, словно благословлял. И прикрыл его перед представителем Федерации баскетбола и приставленным к ним кагэбэшником, когда Сергей улизнул по дороге от стадиона к гостинице.       Бегом по переполненным, галдящим, горящим фонарями и иллюминацией улицам, бегом по лестнице отеля, чтобы не томиться в ожидании лифта, бегом прямиком к указанному номеру, и не успел Сергей даже постучать, дверь распахнулась — Модя его ждал. Сергей бросился ему на шею с порога, Модя на себе втащил его внутрь и ногой захлопнул за ними дверь, впиваясь в губы Сергея страстным поцелуем       Сергей задыхался, у него в лёгких был пожар, он стонал в голос, хватаясь то за плечи Моди, то запуская пальцы ему в волосы, то принимаясь судорожно расстёгивать его ремень. Модя был ловчее, хотя тоже весь дрожал от нетерпения. Одежда летела в стороны, пока они вслепую, спиной вперёд пробирались к кровати. Модя повалил Сергея на упругий матрац, навис над ним сверху, расставив локти по бокам головы, словно закрывая от всего мира, и продолжил целовать, потираясь членом о член Сергея, срывая сладкие стоны с его губ.       — Поклянись, — прорычал Модя, разводя ноги Сергея в стороны, — поклянись, что это у тебя с Гаранжиным был первый и последний раз. Нет, что это было против твоей воли. Что есть только ты и я.       Сергей готов бы был поклясться и в чём похуже, но уже не мог формировать слова. Он жалостливо мычал и исступленно кивал, пока Модестас умело и оттого почти безболезненно, несмотря на поспешность, растягивал его, готовил к соитию, а потом на удивление неспешно и терпеливо входил в него. Сергей зажимал рот рукой, из глаз текли слёзы — отчасти от боли, отчасти от исступления. Как он смог продержаться столько лет без ласк Моди, его голоса, отдающегося эхом во всех уголках разума, его запаха, обволакивающего пеленой забвения.       Модя выждал лишь немного, давая Сергею заново привыкнуть к ощущениям, а потом сразу взял его любимый темпоритм: широкие, плавные толчки. Модя также сразу нашёл нужный угол, чтобы каждый раз задевать самую чувствительную точку — у него была феноменальная память на тело Сергея. Модя целовал его шею, грудь, со зверским рыком оставил новый укус поверх Гаранжинского, посасывал и выкручивал соски и впивался пальцами в волосы, заставляя запрокидывать голову и губами ловя стоны с губ Сергея.       От каждого прикосновения к разгорячённой обнажённой коже словно разбегались электрические разряды, Сергей плавился в руках Моди и стонал в голос, царапал влажную от пота спину короткими ногтями, наверняка до боли сжимал коленками бока. Как же ему этого не хватало! Только Модя знал, что Сергею нужно. Очень скоро Сергей почувствовал приближении разрядки.       — Я близко, давай вместе, — хрипло прошептал он Моде, и тот послушно обхватил его член рукой, стал ласкать в такт собственным движениям.       Всё случилось слишком быстро. Сергей сжался вокруг Модестаса, задрожал всем телом, закусил собственный кулак, чтобы подавить беглый выкрик наслаждения, и излился в руку Моди, себе на живот, чувствуя, как его нутро обволакивает влажное тепло семени Модестаса. По закрытым векам бегали искры, Сергей постепенно восстанавливал дыхание, когда Модестас нагло улёгся сверху, придавив грудную клетку, и продолжил лениво целовать шею.       — Первый тайм, ведёт Паулаускас, — пробормотал он, и Сергей невольно рассмеялся.       Они провели в постели не один час. В перерывах дремали, говорили ни о чём, боясь затрагивать серьёзные темы, чтобы не разрушить иллюзорную идиллию счастья, бегали курить на балкон, принимали освежающий душ, снимали пропитавшееся по́том насквозь постельное бельё, и наконец на закате выдохлись. Сергей лежал на груди Модестаса, переплетя его пальцы со своими, и совершенно трезво осознавал: это всё. И почему-то не было ни горько, ни страшно. Только спокойно и приятно. Боль прошла — только любовь осталась, и она грела Сергея изнутри, с предельной ясностью освещала дальнейший путь.       — Я придумаю, как тебе писать, — пообещал Модестас, когда они уже одевались и готовились расходиться. — Не провожай меня: тебя могут поймать.       Сергей это прекрасно понимал, и потому лишь отчаянно целовал Модестаса, пока они одни ехали в лифте на первый этаж гостиницы.       Когда Сергей вернулся к себе, его уже вовсю обсуждало руководство. Представитель Федерации брызгал слюной и требовал, чтобы Сергея немедленно исключили из сборной за антисоветское поведение, но Владимир Петрович твёрдо осадил его и заявил, что Белов — залог победы в этом Чемпионате. И если товарищ представитель им недоволен или опасается осложнений, Гаранжин может связаться с начальством повыше, которое и утверждало Белова для участия в Чемпионате, и тогда товарищ представитель уже перед ними будет отчитываться, почему самовольно отстранил самого ценного игрока. А так Гаранжин, мол, лично готов взять Белова на поруки. И лучше бы у него было максимум времени на площадке: народ жаждет видеть своего героя. Товарищ представитель был вынужден уступить, а бдительному кагэбэшнику на взятку скидывались всей сборной.       Сергей знал, что Модя будет смотреть трансляцию матчей из Штатов, и старался побольше заглядывать в камеры, чтобы хоть так, через экран, встретиться с Модей взглядами. Сергей выкладывался по полной. С прежним коленом это было бы невозможно — он бы загибался после первого же тайма, а теперь почти в одиночку вывозил всю игру.       В финале они встретились с Югославией. Двое игроков сборной соперника буквально бомбардировали советское кольцо, и Сергей был против них почти один на один. Счёт шёл на секунды, когда Югославия вышла на несколько очков вперёд. Невольно вспомнилась Олимпиада 72-го. Как же сейчас не хватало Модестса рядом! Сергей забил два гола подряд. Ещё один — и всё, но секунды на табло неостановимо таяли, а югославы вцепились в мяч и отдавать не желали. До конца овертайма оставалось 39 секунд.       Сергей попытался представить, что Модя сейчас здесь. Бежит с ним рядом, перехватывает инициативу, даёт пас… Мяч действительно каким-то чудом оказался в руках Сергея. «Соберись!» — прозвучал в голове игривый капитанский приказ Модестаса. Перед Сергеем простиралась вся площадка, заполненная людьми. Сейчас неважно, свои или чужие — лишь бы добраться до кольца. Время тикало: десять, девять, восемь… Понимая, что ближе не подобраться, Сергей сделал бросок.       Казалось, весь зал затаил дыхание. Сергея случайно сбил с ног бросившийся наперехват югославский защитник. В абсолютной тишине звякнула цепочка корзины. С гулким ударом мяч приземлился на паркет. В графе очков СССР со щелчком сменилась последняя цифра, обнулился таймер. По арене пронёсся такой рокот ликования, словно извергнулся вулкан. Сергей так и лежал на полу, осознавая, что произошло, пока его не окружили товарищи, не подняли на руки и не принялись качать. Все что-то наперебой кричали, а Сергей смеялся и плакал. Победа. Он отвоевал свою жизнь обратно**…

***

      Всех удивило, что после такой грандиозной победы Гаранжин ушёл из сборной по собственному желанию. Мотивировал непреодолимыми разногласиями с командой. Только Сергей знал, что скрывалось под той формулировкой.       Владимир Петрович не мог находиться рядом с Сергеем, зная, что их чувства друг к другу взаимны, но у изголовья кровати всегда будет стоять тень Модестаса. Что она будет садиться с ними за стол, ходить по улицам и бегать по площадке. Гаранжин любил Сергея, это была правда. Но он не мог делить его с кем-то ещё, даже фигурально, даже на таком большом расстоянии, тем более что сердце Сергея было ему важнее тела, а Модестас коренился именно там.       Поэтому Владимир Петрович вернулся в своё захолустье, попросив на прощание лишь одну ночь с Сергеем, и это была, наверное, самая трогательная, но самая пустая ночь в его жизни. Потом они с Гаранжиным недолго обменивались письмами, но те скоро прекратились. Сергей из чувства ответственности узнавал о судьбе тренера — вроде как он снова женился (Сергей-то знал, что только для вида) и был вполне счастлив.       К Чемпионату Европы в будущем году сборную готовил снова Гомельский. Он был рад возвращению Сергея, с удовольствием принял его обратно в ЦСКА и ставил всем в пример. После возвращения в Москву Сергея ещё раз протащили по всем инстанциям, а потом сняли с него слежку и снова разрешили жить в столице.       Сергей регулярно ездил к маме. В каждый приезд устраивал показательные игры с детской командой, которой ещё до отъезда на сборы помог найти нового тренера. Ребята росли над собой не по дням, а по часам и в каждом матче беспощадно громили и более профессиональных соперников. «Вырастим крутую смену»!       Карьера Белова шла в гору. Казалось, такого успеха и уважения он не знал даже в лучше годы. Они с Модей действительно нашли способ переписываться. Конечно, где надо об этом знали, но почему-то их не трогали. Сергей с замиранием сердца ждал ближайшей Олимпиады, и чуть не забастовал, когда американцы бойкотировали Игры. Но Модя как-то умудрился приехать частным порядком. Это казалось настолько невероятным, что счастье Сергея словно преобразилось в киловатты энергии, заряжавшей его на площадке, и он как танк прокладывал сборной дорогу к победе.       Они проводили вместе каждую ночь на квартире у Сергея — он даже отдал Моде ключи, чтобы тому не приходилось вечерами после матчей дожидаться Сергея с разбора полётов. Так что Модя всегда ждал его с каким-нибудь угощением, даром что из ближайшего гастронома. А по утрам Сергей варил им на двоих кофе.       — Теперь только через два года увидимся, — грустно произнёс Модя в последний день, наматывая на палец ленту золотой медали***. — Не надумал уехать?       — Мне кажется, что-то грядёт, — вдумчиво произнёс Сергей, помешивая кофе. — Поэтому не стоит торопить события. И потом, куда я уеду? Мама уже в летах. Гомельский уходить собирается — кто-то должен его заменить.       — А ты, значит, первый кандидат? Не молод ли? — усмехнулся Модя и кинул Сергею медаль, которую он поймал налету.       — Ну, не старик, конечно, но всё же на год тебя старше.       — А я тебя на три сантиметра выше, — с улыбкой вторил Модя, обнял Сергея и поцеловал.       Кофе в итоге убежал.       Гомельский руководил сборной до 83-го года. Сергей продолжал играть и был самым старшим в команде. Его это не смущало: молодняк относился к нему с должным уважением и порой воспринимал как наставника. Поэтому, когда после прощания с Александром Яковлевичем Сергей официально занял эту должность, в команде почти ничего не изменилось. В ЦСКА он продолжил играть чуть дольше, но тоже в итоге вырос до тренера, окончательно отпустив Гомельского на пенсию. Тот был как будто даже рад наконец отдохнуть. И не переживал за команду: она в надёжных руках.       Примерно в это время умерла мама. Сергей теперь ездил в Нащёково только навестить своих ребятишек. Те, впрочем, уже давно стали юношами, многих разобрали по командам, своего любимого центрового Сергей забрал в ЦСКА. Позже он попал и в сборную. СССР продолжал мостить себе дорогу побед, почти каждый год привозя домой золото. Про былые ошибки Белова уже никто бы и не вспомнил: столько раз успело смениться руководство, и столько раз он доказал, что прошлое на фоне нынешних заслуг едва ли имеет значение.       Но без Моди было тяжело. Каждый год над Сергеем всё больше нависал Дамоклов меч предстоящей одинокой старости. Неуютно и холодно, даже летом, было просыпаться в пустой кровати, и так тоскливо смотрелась одинокая чашка кофе на столе, что Сергей снова перешёл на чай. Чтобы хоть как-то сглаживать тотальное одиночество, на время сборов он селил у себя иногородних спортсменов. Сергей много раз подумывал завести собаку, чтобы возвращаться не в пустую квартиру, но куда её девать во время разъездов?       Только письма и спасали. Грели душу, словно весточки с фронта. В них удивительным образом сочетались сухая отчётность в достижениях, дружеская болтовня и искромётные любовные признания. Сергей больше не боялся и бережно хранил письма, порой перечитывал, прослеживая, как с годами меняется Модя.       Он продолжал играть за Сан-Франциско. Когда он три года подряд выводил свою команду в победители НБА, ему простили Филиппины и снова стали приглашать в национальную сборную. Сергей поражался сам себе, с каким спокойствием встречается с Модей на матчах. Для них это было похоже на детскую игру: ну как, сможем продержаться и не поддаться друг другу? Модя всегда не выдерживал первым и старался не вступать в конфронтацию с Сергеем, зато к остальной сборной был беспощаден.       Первым же он не выдержал одиночества. В том же злосчастном 83-м он честно написал Сергею, что ему не хватает в жизни человеческого присутствия, подробно расписал своего потенциального возлюбленного и искренне попросил благословения. Сергей его дал. А куда деваться: он не может лишать Модю права быть счастливым с кем-то другим только потому, что сам может обрести счастье лишь с ним.       Сергей даже обрадовался, что СССР бойкотировал Олимпиаду 84-го: Сергею бы не хотелось встречаться с Модей и бередить ему старые раны — вдруг из этих новых отношений что-нибудь и получилось бы?       Какой там. Они разошлись меньше чем через год, и под каким-то невероятным предлогом Модя приехал в Москву на целый месяц. Это была волшебная пора не юношеской страсти и не отчаянных страданий, но вдумчивых ровных отношений. Потом в разлуке Модя ещё пару раз просил у Сергея разрешения на сторонние романы, но каждый раз повторялось одно и то же: это всё было не то. Моде был нужен Сергей.       Играть Модестас перестал в почтенном возрасте сорока лет, стал тренером, параллельно сочинял то мемуары, то пособия, то хрестоматию истории баскетбола. Присылал Сергею отрывки — Сергей высылал обратно коррективы. В 90-м году Модестас писал Сергею перед Чемпионатом мира: «Я бы хотел, чтобы после этой встречи мы не расставались. Мне кажется, я перепробовал всё и теперь точно знаю, что хочу от наших отношений. Что-то происходит, ты прав. Возможно, совсем скоро нам уже совсем не нужно будет прятаться».       В тот год ему впервые доверили тренировать национальную сборную. Команды США и СССР стали настоящими сенсациями турнира: создавалось впечатление, что все их победы были направлены лишь на одну цель — встречу в финале. Под руководством Паулаускаса американцы совершили невозможное — то, что удавалось до сих пор только стране советов — обыграли в полуфинале Югославию. СССР так же беспощадно разделался со своим соперником. Приветственное рукопожатие двух тренеров — бывших сокомандников, а ныне наставников непримиримых оппонентов стало историческим, попав в объективы сотен фотографов. Но сколькое осталось за кадром…       Это было чудо, что ни одна фотография не запечатлела потрясающую, совершенно не спортивную химию между тренерами: задержавшиеся на плече или талии руки, шепотки на ухо, алеющие щёки, игривые подмигивания, влюблённые улыбки. Сергей злился, что Модестас так фривольно себя ведёт, ведь если их отношения вскроются, плакала карьера… Но Модя доказал обратное.       Во время интервью после возвращения с Чемпионата Модестас совершил то, что американцы красиво называют каминг-аут — публично признался в нетрадиционной ориентации. И ничего ему за это не было. Более того, даже второе место на Чемпионате как-то сразу простили. Команда по-прежнему его уважала и слушала, Модестаса приглашали экспертом на различные спортивные шоу, его первую книгу запустили в печать большущим тиражом, и она разошлась как горячие пирожки — Сергей даже завидовал. И только на вопрос журналистов, есть ли у него возлюбленный, Модя отмалчивался и загадочно улыбался. «Я бы хотел, чтобы это признание мы однажды сделали вместе», — писал он Сергею в декабре 91-го, как будто предвидел что-то.       СССР штормило. Нигде не было ни стабильности, ни денег. Были тяжёлые времена, все затягивали пояса до предела, Сергею было стыдно выпускать сборную на международные арены в ношеной форме и надорванных кроссовках. Казалось, сам бог велел сбежать к лучшей жизни, пока всё внимание направлено на другие дела. Но Сергей не мог бросить взятых под опеку баскетболистов и родную страну в столь плачевном положении. На самом деле, он подумывал уехать ещё после смерти матери, но семейные узы сменились тогда преданностью отечеству. Модя даже ревновал: не Сергей ли говорил, что он и есть его отечество?       А потом Союз распался. Страна, которую Сергей любил, которой служил, просто исчезла с карты мира, была вычеркнута из жизни. Всё мироздание задержало дыхание и забыло выдохнуть. Всё содрогнулось и замерло. Время остановилось. Пространство исказилось. Сергей оглядывался вокруг и не узнавал людей. Новые порядки и ценности приводили его в ужас. Все были растеряны и ждали кого-то, «кто скажет: «я знаю, как надо», но такого человека, к счастью или несчастью, не было. И Сергей осознал, что терять ему нечего.       Сергей не стал отвечать Моде на крайнее письмо. Вместо этого снял со счетов все сбережения, каким-то чудом успев до реформы Гайдара. Потом оформил новый загранпаспорт — гражданина новорожденной страны, едва делавшей первые самостоятельные шаги в большой мир, и купил билет на самолёт в два конца. Потому что так дешевле выходило. Потом собрал вещи.       В аэропорту Сергея обуял беспричинный страх. Сперва, что его сейчас не выпустят из страны. Вот-вот из-за угла вынырнут кагэбэшники и примут под белы рученьки — пройдёмте. Но нет, при новых порядках каждый был волен ездить куда и когда угодно. Во время перелёта Сергея посетила другая тревожная мысль: письма ведь идут не одну неделю — за это время может что угодно измениться. А вдруг сейчас, в этот самый момент, Модестас в кого-то влюбляется, а Сергей своим приездом только испортит ему жизнь?       Не думать об этом. Зачем были все эти годы, если Сергей всё ещё мучается такими глупыми, детскими сомнениями?       Над Америкой светило приветливое летнее солнце. Сергей вдруг почувствовал себя очень молодым, как будто заново родился, сойдя с трапа самолёта. В руках была лишь небольшая дорожная сумка: одежду можно и здесь купить, а таскать с собой награды — это как-то по-мещански. Главное, что Сергей носил в себе память о том, как они были завоёваны.       Рейс с пересадкой — томительное ожидание в аэропорту, газеты на английском, все новости до сих пор лишь о развале СССР, отвратительный кофе в кафешке, беготня по запутанным коридорам и ещё один перелёт. Кто бы мог подумать, что сидение и ничегонеделание так утомительно. Сергею мучительно хотелось бегать, прыгать, бросать мяч… Интересно, Модя поможет Сергею куда-нибудь пристроиться? Без баскетбола он захиреет: одними мемуарами жажду деятельности не избыть.       Выйдя из аэропорта Сан-Франциско, Сергей легко поймал такси. Английского прекрасно хватило, чтобы объяснить куда ехать. Адрес Сергей давно знал наизусть. Таксист понимающе усмехнулся, услышав слова «улица Кастро». Собрав все вечерние пробки, они прибыли на место, Сергей оставил щедрые чаевые.       Странно и отрадно было видеть такое количество однополых пар, свободно прогуливавшихся по улице. Несколько человек с интересом изучили Сергея, пока он в нерешительности мялся у подъезда, над которым развивался флаг, располосованный радугой, недосчитывавшейся голубой полоски. Наконец, набрав в лёгкие побольше воздуха, Сергей вошёл в приятную прохладу здания и стал подниматься по заваленной всяким хламом лестнице, отсчитывая номера квартир на этажах.       Перед одной он остановился, и нерешительность сковала его снова. Сергей попытался прислушаться к звукам изнутри, но было тихо, как в могиле. Была надежда, что Модя ещё не вернулся с тренировки — это даст Сергею ещё немного времени вдоволь порефлексировать. Впрочем, к чему? Не поедет же он обратно не солоно хлебавши — для этого нужен веский повод. И чтобы его добыть, Сергей решительно позвонил в звонок, отпрянул от двери и стал ждать, заставляя сердце восстановить нормальный ритм биения.       Прошла одна растянутая в вечность секунда, вторая… И вот наконец из-за двери послышались торопливые шаги, поступь которых Сергей тотчас узнал, и на губах его невольно заиграла счастливая улыбка. А потом распахнулась дверь, и всё осветилось…