Дурной 1307

KrisssTina V автор
kubik-rubik бета
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Oxxxymiron, SLOVO (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Мирон Фёдоров/Слава Карелин, Ваня Светло
Рейтинг:
NC-17
Размер:
Мини, 17 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Hurt/Comfort Ангст Драма Нецензурная лексика ООС

Награды от читателей:
 
Описание:
Есть граница между дозволенным и недозволенным. Есть граница между «все плохо» и «лютый пиздец». Есть граница между «я больше не вынесу ни секунды» и мгновением, когда Слава КПСС залетает на сцену и хватает Мирона за ворот рубашки, пытаясь поцеловать. На глазах у толпы. Под камерами. И когда Порчи, Рудбой и три человека с охраны оттаскивают его, он кричит.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Заказ был на стекло и NC, я не знаю меры, как обычно)))
ООС, вы предупреждены.

Паблик ВК: https://vk.com/krissstinav
(здесь можно заказать зарисовку по вашей идее)

Аудиоверсия фанфика: https://vk.com/krissstinav?w=wall-61712914_15184
28 мая 2018, 22:02
Часть 1 Слава срывается. Как подобает типичному наркоману. Неделю назад он Ване клялся, выпучив глаза, что он в завязке, он Сашу умолял вернуться, он вычистил свою комнату так, что в ней ничего не осталось, вообще ни намека, он… Он срывается уже через неделю, как торчок. Он просыпается среди ночи, хватает телефон и пишет. Одну за одной. Как алкоголик хлещет одну за одной рюмки паленой водки, едва развязав. «Пожалуйста, дай мне тебя увидеть». «На минуту». «Ничего такого, приеду – покурим постоим у подъезда». «Можешь не выходить, в окно выгляни». «Уебок, я же вижу, что ты читаешь». «Сорри, ты не уебок, это я уебок, а ты самый лучший». «Ладно, прости, если разбудил». «Не спишь?» «Вижу в твиттере тебя». «Ниче, что я пишу? Хотя, если бы ты не хотел – чс-нул бы меня, да?» «Пиздатая погода сегодня». «Пожалуйста, позволь мне приехать, позволь мне приехать, позволь, позволь, позволь!» Ваня забирает телефон, когда Слава выкладывает первый Окси-пост, в десять утра. На свежее мясо налетают шипперы, но через минуту они все уже заблокированы, а пост снесен – Фаллен знает свое дело. – Пойдем пожрем. Слава смотрит, как его смарт скрывается в заднем кармане фалленовских джинсов. Ваня заебанный новой работой, у него под глазами синие тени, но почему-то хватает сил приготовить еду. Как это вообще работает? Суп Светло похож на мамин. Или Сашин. Хотя, Саша суп варила редко, ей нравилось готовить что-то необычное, смешивать продукты самым странным образом. Удивительно, но получалось неплохо. Слава ложку зачерпывает, медленно подносит ко рту и, проглатывая измельченную до состояния пюре картошку с водой, крепко зажмуривается. – Вкусно, – сообщает он. Фаллен не отвечает – злится. Ну, его можно понять, в последний раз они подрались из-за этой его зависимости, а в предпоследний Ваня съехал. Потом, конечно, вернулся, но как же его, должно быть, заебало. Светло вычерпывает остатки супа из тарелки, хлебом по донышку проезжается, запихивает кусочек в рот – смешная такая привычка, Славу всегда забавляла. Потом встает и моет за собой посуду. Чай наливает – себе и Славе, кексы из шкафа достает. Все как-то резко, автоматически. Он когда дверцей хлопает, то сам аж вздрагивает – не любит же громких звуков. Слава доедает и пьет чай нарочито медленно, чтобы было время собраться с духом и попросить: – Вань, дай телефон, я Саше позвоню. Фаллен и глазом не моргает. – Саша сказала, чтобы ты нахуй шел. – Она всегда так говорит. Я позвоню, она трубку возьмет. – Ладно, звони, – он телефон протягивает и сам в кружку впивается рукой – уходить не торопится. Слава на него смотрит, моргая. – Вань, может свалишь? Личное же. – Ага, свалю. У тебя скорость набора – сто сообщений в минуту. Хуй тебе. Звони или давай сюда телефон. Слава внутренне от злости орет, а внешне – само спокойствие. Номер набирает, к уху телефон прикладывает. Вместо гудков у Саши крепкий мат, на который Карелин улыбается уголками губ. Как Ваня и говорил – трубку Саша брать не хочет. Он сбрасывает, осторожно на Светло взгляд поднимает, под языком чешется, в глазах – стекло. – Вань, я ей сообщение отправлю… – Давай я отправлю, – трубка снова у Фаллена, он на стуле разваливается и пихает в рот остатки кекса. – Диктуй, че писать. – Попроси, чтоб перезвонила. И напиши, что я увидеться с ней хочу. Слава и правда хочет. Он скучает по временам, когда хоть кто-то смотрел на него с любовью, а не вот с этим всем поучительным осуждающим дерьмом.

***

Светло добреет, когда Слава в восьмой раз хуярит наизусть Not Afraid Эминема, очень сильно перевирая многие слова, заменяя куски партами на русском и матерясь, когда рифма выходит так себе. – Держи, – Фаллен трубку кладет на стол, Слава знает, что из контактов там уже точно стерт номер Мирона и, если он и отвечал на сообщения, то те тоже к хуям снесены. – Травись на здоровье. Заебал. Светло уходит на работу, а Слава смотрит на бороздки на своих руках. Кровь уже запеклась. Дорожки не слишком глубокие, чуть кожа содрана. Почесался, называется. Телефон разряжен полностью. Цепляя зарядное, Слава не может сдержать мат, хотя пообещал себе меньше выражаться. «Давно не писал тебе». «Ты мне писал?» «Не знаю, что рассказать, ничего не происходит». «Мирон, я могу тебя увидеть? Пожалуйста. Ты в Питере?» «Видишь, я пишу без ошибок. Как ты любишь». «Мне нравятся новые фото. Ты был в Москве?» «Кошак у вас с Порчи клевый». «Кто эта девушка?» «А, уже увидел. Фанатка». «Репетируете уже к фестивалю?» «У меня кровь». Слава едва не воет, когда телефон начинает звонить. Одного сообщения хватает. Он затыкает ладонью рот, кричит в свои пальцы, после чего принимает вызов. – Мирон, – с пересохшим горлом говорить непросто. – Откуда кровь? Что с тобой? Боже блять, как можно так сводить людей с ума? – Вены порезал, – пиздит он нагло. – Сука. Он слышит грохот – кажется, Окси что-то разбивает. Карелин говорить с ним хочет так, что горло чешется. – Если это рофл, то это жестоко, Слава. Если нет – я вызываю скорую. Он уже видит рожи этих долбоебов из неотложки, за которым чс от Мирона последует 100%, так что вздыхает показательно, трет переносицу и признается: – Не резал я ничего. Просто услышать тебя хотел. Ты же мне не отвечаешь. Мирон не комментирует его проеб, только вздыхает устало. – Трудно отвечать человеку, который сам не знает, чего от тебя хочет. – Я знаю, чего хочу. – И чего же? Сформулировать это трудно. Как вообще можно нормально обозначить человеческими СЛОВАМИ это постоянное «мое-мое-мое» и «дай-дай-дай», что сидит внутри башки и не уходит? – Давай увидимся, Мирон, пожалуйста? На минуту. Можешь таймер включить. – Ты помнишь, что было, когда мы виделись в последний раз? Слава пристыженно молчит. Вообще, ничего такого сверхъестественного не было, кроме того, что у него сорвало башню и он грозился выпрыгнуть с балкона, а потом пел какую-то чушь из своего попсово-будничного, специально на случай поехавшей крыши репертуара. – Мирон, пожалуйста. Тишина – это самая злая сука на свете. Она может дать тебе надежду и отобрать ее, и все это произойдет за одну секунду, ты даже не успеешь моргнуть. – Хорошо, – отвечает он, и Слава снова может дышать. – Я приеду. Часть 2 – Я должен быть в аэропорту через два часа. Окси скидывает кроссовки, куртку вешает на крючок. Ваня очень сильно его ненавидит, просто до ебаной трясучки, но проводит на кухню, усаживает за стол, дает сигарету и пепельницу. Без какой либо отравы говорить стремно, никотин – самое безвредное, что есть в их квартире. Мирон чиркает зажигалкой, затягивается, морщится – сигареты дешевые, но хули, чем богаты. – Где он? – Спит. Я его снотворными нашпиговал. Нашпигованный снотворными Слава уснул, как младенец, даже не сопротивлялся, когда Ваня у него из рук телефон забирал. Пришлось проверить Телеграм, Вотсап, сообщения в Твиттере и во Вконтакте. Видимо, обещание Мирона приехать чуть-чуть утихомирило его, и он не творил хуйню аж целых сорок минут. – Я поговорить с ним хотел. – Да ладно? Ваня отчетливо ощущает, что этот человек не заслуживает такого острого желания выкинуть его в окно, но это острое желание внутри черепной коробки бьется, как птица, которую отказываются выпускать из клетки. – Да ладно, – кривляется Окси вообще не смешно. – Я ему обещал. Хули ты его спать упек? – О, как. Ты прям беспрекословно исполняешь обещания, надо же. – Да, если я обещаю ему. Ваня не знает, что думать. Зато в другом уверен на сто процентов – Окси на Славу похуй. Для Окси Слава, как поехавшая фанатка, вроде на его совести, вроде как делать с этим что-то нужно, но вроде и мешает дико, как комар, жужжащий над ухом ночью. Он вынимает из шкафа дешевый коньяк, два стакана. Мирон от бухла отказывается, но закуривает сразу вторую, потом тянется и форточку открывает, усаживая королевский зад на их потертый подоконник с облупившейся белой краской. – Варик один есть, – говорит осторожно. – И ты не ори сразу сходу, ага? – Ага. Ваня бы выебнулся сейчас, но ему любой варик уже – как отдушина, потому что он заебался, он не знает, что делать, на нем висит кредит, долги за квартиру и куча другого дерьма, из которого он просто не может выбраться, и Слава нужен ему. Нормальный Слава, не поехавший кукухой. – У меня есть хороший… специалист, – то как осторожно Окси обходит слово, начинающееся на «психо» – это талант. – Я оплачу сеансы, лечение и все, что потребуется, если он согласится. – Он не согласится. – Поэтому я говорю сейчас с тобой. Мирон затягивается. Ваня рассматривает его: усталый взгляд, морщины, отросшие волосы с конкретными такими залысинами, и что Слава в нем нашел? Совсем ведь не привлекательный мужик. Ваня тянется за сигаретой, но сначала опрокидывает в рот порцию коньяка. – Я его уболтаю. Выхода нет, как в затасканной песне «Сплинов». Вот вообще нет. Слава с Мирона, как с герыча, слезет либо путем долгого и кропотливого лечения, либо ногами вперед. Окси кивает с каким-то облегчением, хули, молодец, свалил на другого ответственность, можно и в аэропорт, по делам или отдыхать на каких-нибудь островах. Они прощаются молча у входа. Мирон кроссовки зашнуровывает, зависает в раздумьях на пару секунд. Потом блякает под нос и проходит снова вглубь квартиры. Он здесь был всего раз или два – в те времена, когда пиздец был не совсем необратим. Он был тут со Славой, они разговаривали, как нормальные люди, а не как торчок и его наркотик. И Ваня Мирона тогда ненавидел еще не так сильно. Окси приоткрывает дверь в Славину комнату. Взглядом его находит в секунду – неожиданно беззащитного, хиленького такого, вот он свернулся калачиком на кровати, ладонь под подушку подпихнул, а второй Гришу обнимает крепко. – Меня пару дней не будет, – говорит он от Славы не отводя глаз. – Я рад, что у него есть ты. – Да, я тоже рад, иначе бы он сдох. Нет, Фаллен не собирается уменьшать свои заслуги, потому что это чистая правда. Он с ним нянчится, он ограждает его от всякого дерьма, он удаляет посты из твиттера, если они хоть чуть-чуть провокационные, он чистит Славину личку, в которую тащат полнейший понос, благо, есть все пароли и явки. Ваня кормит его, заставляет мыться и контактировать с нормальными, не зараженными людьми. Поэтому, хорошо, что у Славы есть Ваня. – Я знаю, ты меня терпеть не можешь, – Мирон поворачивается к нему. – Но я благодарен, правда. Часть 3 Баба-мозгоправша красивая просто пиздец, Слава таких баб красивых раньше только по телеку выдел. Волосы убраны в аккуратный пучок, белая кожа прям светится, помада не яркая, но яркие глаза – светло-зеленые, как выгоревшая на солнце трава. На ней строгий узкий костюм бежевого цвета, туфли на высоком каблуке, нога закинута на ногу, в руках – записная книжка и простой карандаш. Если бы у Славы вставал на нормальных людей, не Оксимиронов, то он спокойно мог бы нагнуть ее сейчас – не факт, что не получил бы по щам, но попытаться было бы можно. – В вашей практике, должно быть, я первый такой еблан, который сидит ни на «чем-то», а на «ком-то»? – спрашивает Слава, шире расставив ноги. Кресло не самое удобное, он предпочел бы красивый кожаный диван, как в фильмах показывают. Зато перед ним на столике чашка чая и вазочка с конфетами. – Под «сидит» я подразумеваю свою зависимость, ясен хуй, а не то, как один мужик сидит у другого на коленях. Хотя, с Оксимироном я бы с радостью попрактиковал такое. Много. Жестко. Глубоко. Дамочка наклоняется к переводчице. Та, покрываясь пунцовыми пятнами, переводит все дословно, она здесь за этим. Надо отдать должное мозгоправше – та и глазом не моргает на интимные подробности и странные вопросы. Окси вытащил ее для Славы откуда-то из-за бугра, видимо, кучу денег отдал, и Карелину не нравится то, что происходит, но Мирон что-то делает для него, а это как подарок под елкой на Новый год. Она затирает о том, что симптомы зависимости мало чем отличаются, лечение – тоже, что Славе можно помочь, «и тебя вылечим», все не так плохо, «главное, чтобы ты сам хотел», бла-бла-бла-бла-бла-бла. Слава закуривает. В кабинете. Он складывает ноги на стол, и ваза с конфетами падает, разбиваясь вдребезги.

***

Этот мужик старше, ему за сорок. На нем очки, рубашка бледно-голубого цвета, у него ровные белые зубы, которые сверкают так, что можно лишиться глаз. Слава плюхается в кресло – все еще неудобное – и спрашивает: – А где переводчица? Мужик отвечает с акцентом: – Я говорю по-русски.

***

«На улице ебун». «Дома ебун». «Фаллен приволок откуда-то обогреватель, он древний, воняет и ни хуя не греет». «Чейни хочет, чтоб я батлился, нахуй Чейни». «У меня пальцы мерзнут на ногах». «Я тут решил стать вегетарианцем». «Пришла Саша. Сказала, что я долбоеб. Она хочет ко мне вернуться. Окси, почему кто-то хочет ко мне вернуться, если я долбоеб?» «Да ответь ты мне хоть раз». «Ты в Питере? Хотя бы в Рашке?» «Твои голуби в инсте как пидоры себя ведут». «Посоветуй книгу какую-нибудь, скучно, пиздец». «Мирон, я не могу так больше, у меня сердце болит, и я не привлекаю твое внимание сейчас, я выпил что-то коричневое и горькое, не уверен, что это можно было пить, я хочу тебя увидеть, я заебался писать без ошибок, я заебался расставлять эти сраные запятые, что еще я должен сделать, чтобы увидеть тебя, просто увидеть, Мирон, просто минуту, один раз, я сейчас вскроюсь, я хочу тебя видеть, я хочу тебя видеть, пожалуйста, Мирон, хоть минуту, просто минуту, я так много прошу?» Часть 4 Есть граница между дозволенным и недозволенным. Есть граница между «все плохо» и «лютый пиздец». Есть граница между «я больше не вынесу ни секунды» и мгновением, когда Слава КПСС залетает на сцену и хватает Мирона за ворот рубашки, пытаясь поцеловать. На глазах у толпы. Под камерами. И когда Порчи, Рудбой и три человека с охраны оттаскивают его, он кричит. Без слов, просто кричит, кричит и кричит, как будто ему делают клеймо на коже раскаленным железом. Как будто ему больно. Мирон глотает слезы и тащит его в гримерку за шиворот. Слава длиннее, но он не сопротивляется, послушно, быстро перебирает ногами. Он кричит. Продолжает кричать, когда Мирон захлопывает дверь перед носом у Жени и щелкает замком. А потом он бьет Славу. Роняет на пол, садится сверху и хуячит кулаком по лицу, его трясет, их обоих трясет, Слава не сопротивляется вообще, он смотрит в лицо Мирона неотрывно, как будто ему совершенно насрать на то, что будет дальше. Мирон вкладывает в каждый удар слова, которые не может сказать. О том, что так нельзя, это не нормально, они не школьники-переростки, это не работает так. У Славы горячая кожа и гладкая, как у ребенка, разбивать его лицо – больно, и дело не в ссадинах на костяшках. Слава плачет, кажется, и Мирон – тоже, он просто не может больше вынести ни секунды. Он всякое говно переживал в своей жизни, но подобное говно – впервые. Это трясина, его засасывает, он тонет и задыхается от вони, дерьмо лезет в глаза и уши, он жрет его, глотает, давится и снова жрет. – Хули ты не сопротивляешься?! – он больше не может бить, он хватает Карелина за воротник и трясет так, что тот о пол головой ударяется. Сильно. И молчит. Мирон тоже затихает, у него руки в крови, одежда – тоже, лицо мокрое от слез, губа лопнула, и привкусом соли мажет во рту. – Я просто хотел тебя увидеть, – Слава улыбается ему разбитым ртом, ублюдок. Маньячно так, ненормально. На него невозможно смотреть, даже дышать с ним одним воздухом тяжело. – Ты мне противен, – отвечает он, и это чистая, ничем не приправленная, ядовитая правда. – Блять, какой ты мерзкий, Слава, какой ты мерзкий. Он не должен плакать, сука. Мирон не плакал с детства, он не умеет этого делать, просто не получалось никогда, даже после смерти Ромы удалось только ебануть кулаком по стене так, что слетела полка к хуям. Блять. Нахуй. Когда его жизнь покатилась в самое пекло? Когда все стало настолько дерьмово? Слава дергается под ним, тянет рожу разбитую ближе. Мирон ему на шею давит, наклоняется и рыкает в лицо: – Удавлю, сука! А этому похуй. Ему словно вообще поебать, улыбка эта с рожи не сходит, кровища стекает с носа, размазывается по подбородку и щекам, зубы окрасились в красный, и теперь это для Окси – самый ненавистный цвет. – Ты хули делаешь, Слава? Ты думаешь, что можешь ломать мою жизнь и ебанутостью прикрываться? Ты думаешь, я тебе все с рук спущу, потому что ты, блять, поехавший?! – Я не думаю, Мирон, – он хрипит – воздуха мало. – Я просто хотел тебя увидеть. – Что ж тебя переклинило так? Похуй если тебе на себя насрать, но ты меня уничтожаешь, мразь! – Я просто хотел тебя увидеть. Мирон падает Славе в шею лицом, из его горла вырываются какие-то полузадушенные хрипы, словно ему ломают ребра, но внешне этого не видно. Он лежит так целую вечность, кажется, от Славы пахнет стиральным порошком и кожей. Хочется блевать, биться о стену головой и нырнуть под лед, пока им полностью не накроет. – Лежи здесь, – наконец просит он, отстраняясь. Слава руку протягивает и по губам Мирона пальцем проводит. Потом всхлипывает, приподнимается снова, губами в крови мажет по щеке, и это место тут же начинает чесаться. – Не уходи. – Лежи, я сказал. Жди здесь. – Ты вернешься? – Да. Нужно сделать вдох. Впасть в транс или включить синдром похуиста. Обтереть рожу, набросить худи, чтобы не было видно кровищи на белой футболке. Рудбой встречает в дверях – маска Охры в руке, глаза испуганные. Тут же толпится охрана, Женя на телефоне, рядом с ней крутится обеспокоенный Мамай. – Аптечку ему дайте, – Мирон указывает пальцем себе за плечо. – Охра, на сцену. Он идет в зал, его от злости хуярит так, что люди просто боятся к нему подходить. Он не знает, что говорить. Он просто рад, что Порчи не пошел за ними, а остался на сцене и продолжает ебашить, отвлекая охуевшую публику. Хуево-то как. Мирон останавливается у лестницы, утыкается лбом в стену и орет. Громко орет, но там, внутри себя, а внешне же просто рот открывает как рыба. Рудбой молча хлопает по плечам сзади раз, второй, типа, соберись, бро, ты сильнее всех кого я знаю. Но это ни хуя не так, у него во рту привкус крови и дикого отвращения к самому себе, и он не представляет, как можно собраться. Сделать вдох. Снова. Выйти на сцену, взять микрофон и закончить концерт. Люди пришли, они ждут объяснений, но он не обязан ничего говорить. Что он скажет? Что Гнойный рофлит? Что он поехал крышей? Что это стеб для шипперов? Что они оба, кажется, ебанулись и летят в пропасть с невероятной скоростью? А это так и есть, иначе какого хуя его так сильно трясет, а кровь под ногтями кажется ядом, что сейчас разъест кожу и мясо до самой кости? Он шагает на сцену и под звенящую тишину, без объяснений начинает читать следующий в списке трек. Часть 5 Потолок кружится. Не голова, а именно потолок, потому что голову Слава выкинул примерно в тот момент, когда решил послушать русский рэп много-много лет назад. Нахуй бы он сдался. – Ты же знаешь, что есть только один человек, способный мне помочь, – произносит он сухими губами. Сильно болит рассеченная бровь и немного – челюсть. И кто знал, что у хиленького жида такой хороший удар? Окси лежит рядом, запахом своим заставляя Славу дуреть. – Ты еще надеешься на какую-то помощь? Это не звучит как издевка или попытка так завуалированно послать на хуй. Походу Мирон выдохся. Слава поворачивает к нему голову. Эта кровать слишком большая, хочется уменьшить ее в два раза, и тогда между ними не будет расстояния совсем. Он придвигается ближе, Окси косит на него глаза, но не отгоняет, не запрещает. Словно… смирился, что ли? – Выеби меня. Аппетит приходит во время еды. Слава хотел Мирона видеть, а в идеале – трогать, на большее не надеялся, но сейчас нужно больше, нужно-нужно-нужно, блять. Окси поворачивается, подкладывая ладонь под голову, и Слава видит в красках, как он Мирона выжал – насухо. Тот бесцветный, тусклый какой-то, заебанный в ничто. Совесть жрет, как червь, но желание сильнее, да и болит все еще где-то внутри. Там язва походу или дыра, которую уже хрен залатаешь, а Мирон, он как пластырь, правда не бактерицидный, отдирать его потом от себя – больнее некуда. Мирон про всему его телу взглядом проезжает, останавливается в области паха, потом ладонь туда кладет и резюмирует: – У тебя даже не стоит. Славе не стыдно. – Это из-за колес, которые твой мозгоправ прописал. Кажется, Мирон удивлен. Он брови вскидывает и как будто немного оживает. – Ты пьешь прописанные таблетки? – спрашивает он. Карелин хочет по его лицу водить пальцами, пока он не поймет, что именно с ним не так. Мирон другой, он изменился, не потерял привлекательности – нет. Но что-то с ним не так. Как будто отражение того Мирона, с которым Слава когда-то батлил, общался, спорил, ненавидел друг друга. – Ты думал, я совсем не пытаюсь, да? – Вообще – да. Мирон его пальцы на своем лице либо игнорирует, либо ему не стремно, и Слава продолжает. Он обводит губы пухлые, чуть шершавые, вокруг губ мелкая, только наощупь заметная щетина, которая колется, и хочется лицом о нее потереться. Слава веки Мирона гладит – тот даже глаза закрывает, позволяя ему, потом легонько ресниц касается, как гитарных струн – быстро, мазком. Наклоняется и в висок целует, а у самого сердце так быстро стучит, что за ним не угнаться совсем. Когда Слава отстраняется, у Мирона взгляд слегка мутноватый, он Карелина рассматривает с любопытством, но к сожалению не трогает. – И как мне тебя трахать, если у тебя не стоит, дурной? – спрашивает он. Слава стонет. – Встанет в процессе. Да и не хочу я кончать, мне похуй. – А нахуй тогда? Слава на Мирона забирается, тело его прижимает своим. Тереться о него сладко, томно так, кажется, даже тоска, разжирающая сердце, немного ослабевает, узлы распутывая. – Просто внутрь, – шепчет Слава и тихо стонет, когда ладони Мирона укладываются на его ягодицы. – Тебя. Просто в меня, Мирон, прошу, заклинаю, ну, хочешь на колени встану? – Нет. У Окси голос хриплый, и у него, в отличие от Славы, стоит нехило. Каменно, прямо в Славину штанину упирается. Карелин ерзает по нему. Чтобы было как можно больше контакта с телом, он все еще не совсем уверен, что его к этому телу на полном серьезе допустили, он же не достоин. Прошел императорский фейсконтроль, получил по ебалу, захлебнулся слезами и отхуячил публику правдой-маткой по щекам. Но все еще не достоин. Рывком Мирон переворачивает его на спину, садится сверху, как вчера в гримерке. Он сидит, возвышаясь, открывает лучший обзор на свою шею и длинные ресницы. Слава ведет по его спине ладонями, собирая в комок ткань футболки, но вскоре оба его запястья прижаты к кровати, крепко так зафиксированы, как наручниками. – Иногда мне кажется, что ты меня наебываешь. Вы наебываете меня всем Антихайпом. – Мирон чуть бедрами ведет, у Славы все еще дерьмово с эрекцией благодаря хитровыебанному лечению господина в очках, но ему много и не надо, на самом деле. – Что скоро ты заорешь «мы наебали Оксимирона», и тебе ни хуя не будет, потому что это ты. Тебе вон даже выходка на моем концерте сошла с рук, все повелись на твит-издевку. У Фаллена есть твой пароль? Слава пытается руки выпутать, но Мирон давит сильнее. Будет пиздато, если останутся синяки. – Ага. Че он там написал? – «Лицо Оксимирона такое пиздатое, что я хотел его съесть, но мне не дали». Ване надо памятник поставить, ну, или шлюху снять самую элитную в Питере, чтобы ублажала его пять дней и пять ночей подряд. Ваня достоин друга получше, судьбу получше и вообще… – Кстати, Слав. Давно спросить хотел. А «парень в олимпосе» – выдуманный персонаж? Господи, что за говно. Окси слушал его альбом и нашел лучшее время для его обсуждения. – Собирательный образ, типа, – отвечает он, стараясь не думать о том, что Мирону «Взрослая танцевальная музыка» мог не зайти точно так же, как «Солнце мертвых». – Мне понравился. – Я правда тебе противен? У Славы отходняк жесткий. После таких вот ломок его всегда подолгу отпускает, и все как в книжках пишут про среднестатистическое похмелье: сухость в горле, озноб, слабость и головная боль. Башка, благо, сейчас не болит, но остальное все присутствует, да еще приправленное желанием диким врасти в кожу Мирона, стать ее частью. У Окси в глазах Славино отражение – размытое и искаженное, как его разум сейчас. Он наклоняется и кусает Славу за губу так сильно, словно и правда сожрать готов, но не готов отвечать на вопрос. А потом, задержав дыхание, мокро целует. Целует так, что уже через секунду Слава как блядина последняя раздвигает ноги. Широко раздвигает, чтобы Окси устроился между ними удобно, чтобы член его колом стоящий Славе упирался в ширинку на джинсах. Поцелуй медленный, не похож ни на что из того, что Слава прежде испытывал, он сладкий и кровью отдает, даже хуй знает чьей. Мирон не торопится, он губы по одной обсасывает, потом языком их обводит, Славины попытки уйти в беспросветную поцелуйную жесть игнорирует. Слава едва уже дышит. Ему жарко, под кофтой и тонкой футболкой кожа горит, а руки под Мироновскими пальцами пульсируют от желания касаться. Он задыхается. Окси наклоняется ниже и, наконец, поцелуй превращает из детского в мокрый, глубокий, настоящий. Их языки сталкиваются резко, Славу подкидывает, и он мечется под Мироном от одного только поцелуя до тех пор, пока тот одну руку не отпускает, не сжимает пальцы на плече и не шепчет жарко рядом с ухом: – Тише. Я никуда не уйду. Хочется верить, но это звучит, как попытка доказать, что чудеса случаются, а сказкам все еще есть место в мире, но Слава реалист, он не знает случаев, когда игла приходила бы к наркоману и спасала его. Он хватается за Мирона, как за соломинку. Он даже не скрывает того, что тонет – откидывает голову, подставляя шею под мелкие, торопливые поцелуи. Мирон его кожу мнет губами, а потом прикусывает, Слава от ощущений чуть в бессознанку не уходит. – Блять, не могу… Окси хмыкает, приподнимается на локтях, резко дистанцию создавая. Слава скулит, как щенок. Глаза открывает, мутно вокруг, все плывет, как под накуркой. – Нет. – Слав, посмотри на меня. – Я смотрю. – Нет. Ты меня не видишь. Не видит. Только пятно мутное, расплывчатое. Голова кругом. Слава закрывает глаза, считает мысленно до пяти. Открывает, и Мирон все еще плывет, но уже можно рассмотреть очертание его губ, которые тянутся в улыбке. – Обдолбыш. Тебя в дурку надо сдать, а не трахать. – Не поможет. – Знаю. Знает. Они виделись не больше десяти раз в этой жизни, но Окси все знает. Славу знает. О каждом его срыве знает. Знает о том, что будет, если его долго игнорировать, как вчера… Его бесит, что он Мирона нормально не видит, только чувствует запах его тела, его губы и крепкий стояк. С поцелуями покончено, когда Слава выдергивает руку из хватки Мирона и крепко его обнимает, лицом утыкаясь в шею. Окси вытягивается, распластываясь по его телу, как сам Слава лежал на нем пару минут назад. Дышать совершенно нечем, у Славы выдрано сердце с корнем, а Мирон доедает его, смакуя, давится, потому что невкусно, сердце-то грязноватое и с гнильцой. Слава хнычет, по шее Мирона носом возит, губами мочку уха прихватывает, шарит пальцами по спине. Он не вывозит. Лечись – не лечись, он не вывезет никогда. Человечество еще не создало тех колес, которые помогли бы Славе Мирона забыть или избавиться от этой зудящей под кожей зависимости хоть на день.

***

Славу выгибает до хруста спины. Ему стыдно. Он старается не орать от кайфа, но Мирон пропихивает язык ему в задницу и делает это пиздец как мастерски, словно ради этого был рожден. Он вылизывает его. Гладит живот и грудь, соски сжимает пальцами – сначала один, потом второй, все как-то профессионально и так-как-нужно. Слава бедра вскидывает, Мирон ему на живот давит ладонью, опуская таз обратно на крошечную подушку. Откуда она вообще тут взялась, такая маленькая, будто для ебли специально предназначенная. Мирон ведет языком вокруг ануса, Слава не выдерживает и матерится в голос. Окси его ор игнорирует, слюнявит внутреннюю сторону его бедра, потом яйца и, наконец, прихватывает головку члена, погружая ее в свой рот, словно она и была для этого создана. На языке вертятся очень тупые панчи. Слава их сглатывает, не произносит. Мирон сосет у него. Блять, он готов отключиться от одной этой мысли – у него встал, несмотря на таблетки, и Мирон сосет у него. Вкусно сосет, с чувством. Слава свой член никогда таким соблазнительным не видел, как во рту у Окси. Он блестит от слюны, головка плотная и красная, и язык Мирона, медленно скользящий вверх и вниз – это то, чего Слава вынести просто не может. – Федоров, ебаный в рот. Это звучит, как констатация факта. – Остановиться? – спрашивает Мирон. Слава с шипением втягивает воздух сквозь сжатые зубы, думает ровно секунду, после чего кладет ладонь Мирону на макушку, направляя – не останавливаться.

***

Карелин давит внутри себя визжащую бабу, но она пробивается временами – особенно в те моменты, когда член Мирона по простате хуячит, знаете, вот совсем не до сохранения мужественности. Они роняют книги с полки и засохший от времени комнатный цветок. Слава, вцепившись пальцами в подоконник, принимает в себя уже на всю длину, без боли и сопротивления. У Окси толстый, но хочется еще больше, прям чтобы разорвало на куски, хочется всего Окси в себя втянуть, проглотить, заставить исчезнуть из мира и остаться только внутри него… – Держись, – командует он. Карелин сильнее за подоконник цепляется, его ноги почти не держат. Мирон долбит его так сильно, что от звука шлепков в ушах стоит нестерпимый звон. Мирон как будто из него хочет вытрахать болезнь, надеясь, что она, как простуда, выйдет с соленым потом через покрытую засосами кожу. – Подожди, – Слава не уверен, что выдержит больше. Ему кажется, что он разъебан весь, что от него лоскуты остались, но также он не может не принимать больше, еще, пока не затошнит от перенасыщения Мироном. – Дай мне минуту. Окси вытаскивает член, разворачивает Славу лицом к себе и усаживает на подоконник. Из чуть приоткрытого окна дует приятной прохладой, но в комнате все равно стоит густой, сладковато-мускусный запах непрекращающейся ебли. – Устал? – Мирон на его плечи кладет ладони, целует коротко в мокрый лоб. Слава мотает головой. – Я бы трахался с тобой до конца моих дней. Это не намек, не просьба, всего лишь чистая правда – тело Мирона прекрасно ему подходит, да и вообще они нихуево так сочетаются между собой: белое и черное, свежее и гнилое. Слава смотрит Мирону в глаза и вспоминает, как тот плакал в гримерке, вытирая Славину кровь со своего лица. Блять, все еще больно. Окси во время ебли – просто пиздец. Он не потеет, как сука, в отличие от Славы, он выглядит безупречно, у него губы припухшие от поцелуев и минета, глаза сияют, на шее хуячит пульс, и он голый, абсолютно голый. Славе почему-то становится смешно. Залипая на Окси – видео, фото и все составляющие – он никогда не представлял его полностью обнаженным, не мог составить картинку. Видимо, сложившийся образ парня в застегнутой до последней пуговицы рубашке слишком глубоко впитался в память. Слава хотел бы ебаться под «Йетти и дети» или что-то такое же Мироновское, не менее старое, но у них есть шум города за окном и редкие оповещения из инстаграма, больше ничего. У Славы не получается кончить столько раз, сколько он хотел бы – слабость, таблетки, он чисто физически не может этого сделать. Мирон кончает так же красиво, как делает все остальное. Карелин залипает на его приоткрытый рот, ждет хоть одного стона, но Окси не был бы Окси, если бы не держал все в себе. Отдышавшись, Мирон падает рядом со Славой на мокрые от пота подушки, влажную ногу на липкое от спермы бедро забрасывает и лежит, молча рассматривая его лицо. Славе интересно – что Окси видит? Противен ли он ему так же, как вчера, или уже меньше? А может, сейчас он откроет все окна, впустит в комнату свежий воздух, проветрит мысли и начнет блевать от отвращения? Из горла рвутся глупые слова, но смысла в них мало, это нечто абстрактное, давно вышедшее за пределы нормальных чувств. Поэтому Слава не произносит их, и Окси тоже молчит, будто пытается пространство очистить от липких, тяжелых мыслей. Телефон вибрирует неожиданно, Слава вздрагивает, чуть не сваливаясь с кровати. – Это Ваня, – сообщает он, дотянувшись до тумбочки. Пространство уже не плывет перед глазами, ему тихо, чего не было очень давно, только приятная слабость прилипает к телу. – Просит меня приехать домой. Окси кивает. Окси не отговаривает. Окси не просит его остаться, это вполне логичная хрень. Спросить его, что будет дальше? Тоже фигня полная. Странно надеяться на продолжение банкета, после таких сытных ужинов люди обычно оставляют хорошие чаевые и возвращаются, непременно возвращаются. Слава вернется, только если Мирон попросит. Часть 6 «У меня к тебе чувства, это не просто болезнь». «Я думал. Я пил таблетки. Я знаю, о чем говорю». «Больше никаких ебанутых твитов о тебе, я не приду на концерты, я даже с фейка тебя читать перестану, хочешь?» «Сегодня хороший день, дядечка мозгоправ перестал говорить сам и дал говорить мне». «Мы с Ваней хотим пересмотреть все части Поттера на выходных, ты же задрот, приезжай». «Судя по инсте – ты вообще не в России. Или уже вернулся?» «Хочешь я Смоки ебало начищу? Он какую-то херь несет». «Я тебе там пару треков в ВК скинул, зацени. НЕ МОИ, не пизди на меня». «Давай прогуляемся?» Не отпускает, но переносить ломку каждый раз легче. Чуть-чуть. Постепенно отпадает желание творить хрень и выпрыгивать из трусов, привлекая внимание. Мирон сегодня в Нью-Йорке, завтра в Лондоне, а через неделю выложит фотки из любой точки мира, где его прибило вдохновением, одиночеством или тоской по чему-то старому. Слава за ним наблюдает осторожно, будто из-за угла: пробегает быстрым взглядом по твиттеру, по фото в инсте, просматривает упоминания и быстро уходит, чтобы душу себе не травить. Ваня говорит, что им нужно заняться каким-нибудь спортом, и Слава открывает в себе шахматиста.

***

На светофоре стоит слишком долго – все красный и красный. Ветер внезапно холодный запрыгивает под кофту и нагло роется там, бесстыжий какой. Слава смотрит перед собой, и его догоняет чувствами, как догоняет обычно любой наркотой. Это смешно – как близко на поверхности все лежало. Как легко можно было обозначить это, назвать, дать этому имя и попытаться соскрести это с себя, если станет совсем уж плохо. Это чувство, оно под кожей, уже не зависимость, просто держащая за жабры, сильная, обреченная любовь. Слава смотрит, как загорается желтый, все вокруг замирает, он смотрит налево, видит девушку в платье цвета спелого апельсина, смотрит направо – ловит суровый взгляд женщины средних лет. Он оживает, и ему хуже, чем было раньше, потому что от чувств распирает немилосердно. Теплые руки обнимают его, когда загорается зеленый. Крепко так обнимают – одна перехватывает за плечи, вторая ложится на живот, в затылок упираются сухие губы. – Откуда ты взялся? – шепчет Слава и мотает головой, не в силах поверить. Глаза начинает щипать. Мирон чуть ослабляет хватку на его плечах, но, услышав протестующий стон, снова делает так, как было. – Ну ты дурной. Ты же звал меня прогуляться, – осуждающе шепчет он. Слава ебал в рот все эти взгляды, которыми их награждают.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.