Зима

У нее горячие сухие руки с мелкой россыпью старых шрамов и свежих царапин, характер которых его не заинтересовал ни в первую встречу, ни позже. Пружинящие пряди насыщенного медного цвета щекочут шею, когда она робко устраивается у него на плече и замирает в тишине. Он смотрит в темноте на бледный, почти призрачный силуэт, на удивление теплый и близкий. Он не может точно сказать кем она является для него. Не может подобрать определения полностью и навсегда обозначившего её место в его жизни. Немое существо не имеющее ни имени, ни голоса, ни мнения. Только живые глаза цвета кофе, который она ненавидит, но всегда варит для него и оставляет в одиноко стоящей чашке. Иногда он не понимает, почему она появляется ближе к ночи и редко по выходным, но никогда не спрашивает её, не зовет сам. Она не требует, не просит, не настаивает, просто приходит, заранее убеждаясь, что он свободен. Не увидеть, только насытиться и услышать тихий щелчок закрывшегося замка. Нет смысла отнекиваться или убеждать себя в обратном, для этого он слишком умен. Никаких свиданий, поцелуев украдкой, объятий, только зачастивший моросящий дождь, на который она с особой трепетной надеждой смотрит по другую сторону покрытого изморозью окна его темной остывшей квартиры. Порой, прогоняя странные, обдающие холодом мысли, он думает, что для нее появление на его пороге – работа, которую она выполняет исправно, с завидным усердием. В такие мрачные, наполненные пустотой ночи, на долю секунды, когда никого нет рядом и всё же не признаваясь человеку по другую сторону зеркального мира, он чувствует себя использованным и одиноким. Затяжная неопределенность их не-отношений длится всю зиму. Метель, рыжие, выбившиеся из-под вязаной шапки пряди и раскрасневшееся с мороза лицо. Он впервые слышит ее смех, она льнет ближе, но не касается. У нее получается быть податливой, почти безвольной, и разделяющий их первый шаг подобен вызову. Она принимает его. Соприкосновение губ на миг, контраст, и она отстраняется. Он стягивает с нее длинный яркий полосатый шарф, змеёй сворачивающийся у ног, расстегивает пуговицы пальто, глядя в выцветшие глаза и видя свое отражение в них. Она вновь улыбается, на темных ресницах дрожат и тают снежинки, напоминая слезы, и он проводит по холодной щеке пальцем. Одежда падает под ноги, и она вскрикивает, но не пытается оттолкнуть, когда оказывается прижатой к стылой поверхности железной двери. Он вдыхает ускользающие следы прикосновений кружащего на улице снега, жалящие поцелуи метели и целует следом, пытаясь сохранить пряный вкус прохлады ее духов, который запечатлен на коже. Он смотрит куда-то поверх ее головы. На шее пылает обличающим тавро укус. Волна удовлетворения проходит по телу ознобом, замирает в глазах тягучей безмятежностью, и она тихо смотрит на свою руку, лежащую в манящей близости с его ладонью. Он отворачивается, отвергая свою принадлежность ей и саднящие царапины на спине. Понимание играет на искусанных припухших губах грустной улыбкой, и она поднимается, на мгновение задевает его и уходит в ванную обнаженной, сошедшей с постамента в музее, ожившей античной статуей. Он идет следом. Ночь встречает воем ветра, вздымающим снежные барханы, бессильно швыряет острые хрустальные осколки в окна, и он слушает, как тот врывается в раскрытую форточку, раздувает парусами задернутые шторы. Она рядом, не спит, лишь обнимает подушку, зарывшись в нее носом, и натягивает на плавные линии оголенных плеч одеяло. Оно норовит соскользнуть, и он машинально поправляет его, прикасается и чувствует, как она незаметно придвигается ближе. Ему хочется спросить, зачем она осталась, почему не ушла еще вечером, но молчать гораздо проще. Им нечего сказать друг другу. Лучше прекратить такие не-отношения, не дать себе окончательно заболеть зимней тоской, не ждать звонка, не нуждаться в ее присутствии. Профилактика заболевания лучше, чем долгое изнурительное лечение. Но она уходит прежде, чем он успевает обрубить последний, самый крепкий канат. Бесшумные шаги, брошенная на спинку стула его смятая рубашка и горячий кофе. Все как обычно. Одеваясь, он замечает приколотую к брючному ремню художественно изогнутую декоративную булавку с каплей травяного цвета нефрита. Оберег на удачу. Защита одиночек. Он криво усмехается, но не трогает безделушку, только на миг дотрагивается кончиками пальцев до маленького гладкого камня и щелкает выключателем. Дверь скрипит и тяжело хлопает. Сегодня он не будет ждать ее. Сегодня суббота, она не придет. Может оно и к лучшему. Он почти верит собственным словам, когда вечером произносит их вслух перед человеком в зеркале. Тот кривится, насмешничает, но молчит. Правда слишком очевидна. За дни их не-разлуки, он редко выходит из квартиры. Алкогольный дурман выкачивает из мира краски, делает его бесцветным и сумрачно-черным. Пол жесткий, он смотрит в побеленный потолок и сжимает пальцы на вытянутом горлышке бутылки. Он помнит, что не должен пить, он может, но по другими причинам, более весомым, чем не-разулка с ней. Мысли вьются лентами вокруг единственного образа, выступающего из тьмы, и он вновь прикладывается к бутылке, отправляя в бездонный колодец памяти светлые незамутненные очертания тусклой улыбки. Только сейчас он понимает, что зима слишком долгая, унылые дни превратились в недели, а недели в месяцы. Вакцины от хандры, давно пустившей метастазы, просто нет, он должен перенести агонию, выдержать, и наконец успокоиться. Закрыть глаза и не прислушиваться к скрипу лифта, к шагам за входной дверью. Может быть поэтому, когда наступает понедельник, он открывает дверь и на пороге появляется она, замерзшая, с чемоданом и хрупким всполохом фиалок в цветочном горшке, он точно знает лишь одно — его зима подошла к концу.