Отражение этого мира

«Просто не знаю, кто я сейчас такая. Нет, я, конечно, примерно знаю, кто такая я была утром, когда встала, но с тех пор я всё время то такая, то сякая — словом, какая-то не такая». Л. Кэрролл «Алиса в Стране чудес»

      «Вопросов о моей семье никто никогда не задавал, что в большей степени является последствием моей кочевой жизни, чем отсутствием интереса тех, с кем мне доводилось общаться. Но, пожалуй, один человек все же успел узнать обо мне больше, чем мне хотелось бы, а наше знакомство продержалось не больше двух недель. Об этом человеке я упомяну еще не раз, а пока вернемся к моей семье и тому, что мне самой о ней помнится. Но прежде отмечу, что у многих создается ложное впечатление, будто все мои родные умерли когда-то давно, отчего я и стала такой, какая есть. Почти все мои родные живы, здоровы и процветают, иногда приходят на могилу Алисы Даркстар, веря в то, что ее уже давно нет в мире живых. И я пока не собираюсь развенчивать их представление о моей судьбе.       Первое, что приходит на ум при слове «родители», — недоумение и некая доля страха во взгляде отца и матери. Но об этом немного позже, ведь для начала стоит хоть немного рассказать о том, что собой представляли эти два человека, которым я обязана своей изломанной жизнью. Итак, если начинать, то с моего отца. Он был среднестатистическим американцем, который грезил о собственной компании по производству, как это ни странно, канцтоваров. Он копил деньги, несколько раз получал отказы в выдаче кредита, но никогда не сдавался. Отец всегда учил, что поставленную цель нужно достичь любыми способами, даже если кажется, что ты к ней совершенно не двигаешься, нельзя останавливаться. У него было много правил и принципов, которым он следовал всегда, потому что для него нарушение установленных им самим границ было подобно всемирной катастрофе: он терялся и не знал, что предпринять. Он прятался за стенами из принципов лишь для того, чтобы иметь твердую почву под ногами, чтобы не было нужды принимать слишком важные решения — путь выбирался сам согласно его убеждениям. Но знакомство с моей матерью перевернуло всю его жизнь, заставило забыть обо всех прежних предрассудках относительно русских и собственной жизни. Он влюбился в нее и потерялся навсегда в ее карих глазах. Остался лишь один нерушимый закон: поставленной цели нужно достичь! И он достиг, хоть ему и пришлось испытать на себе всю яркость непоследовательного поведения русской женщины.       Семью моей матери можно назвать беженцами, а можно простыми иммигрантами — ни то, ни другое не окажется полностью верным. В какой-то степени это был побег из Советского Союза и от его тоталитаризма. Но официальная причина приезда в Соединенные Штаты: дипломатическая поездка моего деда. Особой причины вдаваться в подробности этой поездки я не вижу, но отмечу: мой будущий дедушка был слегка недоволен выбором единственной дочери, он вообще недолюбливал американцев. Моя бабушка в этом плане оказалась терпимей, лишь предупредила будущего зятя о том, что ему придется пожертвовать многим, если он действительно хочет взять в жены ее дочь. И отец, уже расставшийся с большей частью собственных принципов, был готов даже переехать жить в СССР, только бы достичь поставленной цели: жениться на русской красавице. Переезжать ему не понадобилось, а вот сломать все свои границы пришлось. Однако это, вопреки всем его страхам, позволило ему подняться на те высоты, о которых он и не мечтал.       Мое рождение выпало на тот год, когда он занял одну из самых высоких ступеней своей карьерной лестницы — стал главным заместителем директора книгопечатной компании. Узнав о рождении дочери у своего лучшего сотрудника, директор компании решил, что он обязан лично познакомиться с новорожденной и, посетив родильный дом, со смехом подарил новоиспеченной матери детскую книгу: «Алиса в Стране чудес» — она стала главной причиной сделанного выбора. По английски — Элис, но мама решила, что как бы это имя ни выглядело на бумаге, произносить его следует именно так, как в ее родной стране. Таким образом, она дала мне иностранное имя, вложив в него всю любовь и тоску, что жили в ее сердце и душе. В последствии, моя мама часто со слезами в глазах твердила, будто именно эта книга виновата во всем, что случилось с ее старшей дочерью. Она была убеждена в том, что вместе с именем я приобрела от героини этой сказки помутнение рассудка — сумасшествие, если угодно…       О своем детстве я почти ничего не помню, лишь рваные отрывки чего-то неясного, которые не имеют начала и конца. Знаю, что была очень беспокойным и любознательным ребенком, любила ночь и звезды, лазила по деревьям и крышам, заставляя родителей нервничать и постоянно ругать себя. Меня всегда тянуло на улицу: я могла гулять в любую погоду. Промокала под дождем, прыгала по лужам, а потом болела, но вновь бежала гулять, совершенно не слушая причитаний матери. Отец, зная о моей неусидчивой натуре, старался проводить все свои выходные на природе, считая, что активный отдых сможет ненадолго меня успокоить. Он был моим лучшим другом, ему я могла рассказать обо всем: об одиноких звездах, о танцующих только для меня зверях в зоопарке, о моих будущих приключениях, которые — я была в этом абсолютно уверена, — терпеливо ждали меня, об отражении в зеркалах… Он всегда улыбался моим выдумкам и не относился к ним серьезно до тех пор, пока все мои слова могли считаться выдумками. На что только не способно детское воображение, подслащенное сказками на ночь.       Кроме него, моим близким другом была бабушка. Но в Америку она приезжала редко, а когда приезжала, то проводила со мной каждую секунду, свободную ото сна. Как и я, она любила ночь, рассказывала о звездах и обучала меня астрономии. На ночь она читала мне мифы, потом будила перед самым восходом: мы вместе сидели на крыше гаража (она была еще достаточно крепка и молода для того, чтобы залезть туда), болтали ногами, ели мороженное и смотрели на рассветные разводы на небе. Бабушка не признавала ни одного языка, кроме русского, она рассказала мне обо всех подводных камнях этого богатого языка. И его главная особенность — эмоциональность. «Русский создан для выражения всего, даже если это не выражается словами, в то время как английский — язык официальности и старомодной чопорности», — так она говорила.       В тот год, когда я пошла в школу, у меня появился младший брат. Ему досталось самое простое английское имя с английским звучанием — Джон. Но тогда я была слишком занята адаптацией к новой среде — к школе. В своем классе я была самым трудным учеником, который на несколько лет стал главным гостем в кабинете директора. Пожалуй, проблема была в наличии зеркал. Но стоило лишь один раз попытаться объяснить это отцу, как он не выдержал. Родители считали, что я слишком прочно завязла в своих выдумках и на летних каникулах решили свести к психотерапевту. То лето было самым отвратительным в моей жизни, потому что этот психотерапевт постоянно задав мне вопросы и принимал все ответы, которые я с насмешкой ему выдавала: ни один из моих ответов не был правдив и в миллиардной доле. Тогда я узнала о том, что могу заставить человека сделать то, что хочу, если буду смотреть ему в глаза. Свой гипноз я отрабатывала на этом психотерапевте, который в итоге сам сошел с ума от моих опытов. На самом деле, мне до сих пор его немного жаль, ведь он лишь выполнял свою работу.       Довольно скоро на свет появилась Мэри — моя сестра. К тому времени, как она и Джон немного подросли, я успела побывать в нескольких школах нескольких штатов — отец боялся дурной славы, которая появлялась, как только я привыкала к новому месту. Я на время перестала рассказывать о тех странностях, что происходили со мной. Тем не менее, мама часто замечала, как я разговариваю сама с собой. Ее это пугало, отца злило. Я же делала все, чтобы вернуть хоть четверть той любви, которая предназначалась мне, когда я была такой же, как Джон и Мэри. В любой школе я становилась лучшей ученицей, хоть обучение школьным предметам стоило мне огромных усилий. Тем не менее, мои походы в кабинет директора от хорошей успеваемости не уменьшались. Школьный психолог приходил к выводу, что все дело в сдерживании эмоций и чувств, которым я давала волю в школьных драках и нарушении правил. Этот психолог советовал моим родителям уделять мне больше времени, но к тому моменту они уже начали смотреть на меня со скрытым в глазах страхом. Последней каплей, переполнившей чашу их душевного равновесия, стали рассказы Мэри и Джона об отражении в зеркалах — они видели то же, что и я. А родители пришли к выводу, что они лишь повторяют мои слова, хотя я никогда ничего подобного им не говорила. Моим спасителем стала бабушка, поспешившая покинуть Советский Союз, предчувствуя беду. Дед к тому времени уже был убит…»

***

      Август 1994 года       Как и все современные города этого времени, ночной Милан сиял от невероятного количества электрических огней. И чем темнее становилась ночь, тем ярче горела жизнь. Этот город мог предложить все, что требовал человек, желающий утонуть в наслаждении. Как и любой дорогой ресторан, старающийся выделить себя из ряда подобных, Милан мог предложить и свое фирменное блюдо, с которого можно было начинать развлечение и которым можно было его окончить. И эта ночь была посвящена обследованию квартала Корсо Семпионе: самые актуальные коктейли, множество возможностей развести кого-то на деньги и популярная рок-музыка, которой ему так не хватало. Количество выпитого превысило установленный Сириусом лимит, но ему было откровенно плевать. Он лишь продолжал следовать за запахом ванили, наслаждаясь обществом своей новой знакомой, которая тоже не скупилась на развлечения, с готовностью поддерживая любую выходку.       И все же ночь не могла длиться вечно. Огни гасли, все незаконные лавочки вновь превращались в культурные заведения и модные магазины, чтобы следующей ночью опять сменить направление. Сириуса и Диану рассвет застал на крыше какой-то многоэтажки. Оба еще не были трезвыми, но и не чувствовали себя пьяными. Это был тот миг, когда все вокруг и внутри замирало, будто сам город пытался отдышаться и остыть, чтобы с новыми силами пустить по своим улицам тех, кто был вынужден жить по утрам, скрывая от всех свое ночное я.       Прикрыв глаза, Сириус сквозь пелену усталости наблюдал за девушкой, которая выдыхала в предрассветное небо табачный дым. Эта ночь успела их сблизить, вот только он опасался того, что эта близость растает под солнечными лучами подобно тени. И он сам никак не мог понять: хочет он этого или желает продлить знакомство с ней. Мозг был слишком вымотан, а потому не отвечал ни на один из мысленных вопросов, но вполне откровенно замечал, насколько занимательны формы стоявшего рядом тела.       — Отчего ты настолько сильно отличаешься от всех? — неожиданно спросила Диана, кинув окурок вниз. — Ты почти не отличаешься от тех, кто любит развлечения. Но они настолько разные, что похожи друг на друга, а ты… — Она нахмурилась, повернувшись к нему и окинув внимательным взглядом. — Ты словно всеми силами пытаешься быть таким, как они, поэтому так сильно непохож ни на кого.       — Все мы по-своему уникальны, — усмехнулся Сириус, тоже повернувшись к ней и продолжая скользить взглядом по всем обнаженным частям ее тела. — Мне нравятся твои глаза, — решив рискнуть, прошептал он, мягко коснувшись пальцами ее скулы. Слегка приободренный тем, что она не отстранилась, продолжил, утопая в ее удивленном взгляде: — Пусть они таят в себе опасность, но прекраснее глаз мне встречать не доводилось.       По ее губам, с которых почти стерлась вся помада, скользнула самодовольная усмешка. Вот только какая-то острая настороженность в ее взгляде немного напрягала. Сириус чувствовал ее недоверие, больше напоминающее простое неверие в то, что кто-то может искренне сказать такие слова. Она ждала неотвратимых последствий, которых приводили за собой любые комплименты. И хотя мысли о ее привлекательности еще прочно держались в голове, Сириус со вздохом отвернулся, скользнув кончиками пальцев по ее щеке. В конце концов, он не собирался брать силой то, что можно было получить парочкой томных взглядов и тремя бокалами «Маргариты», приправленных порцией флирта. А на одной этой девушке мир не ограничивался.       — Сириус ведь не может быть настоящим именем, — неожиданно произнесла Диана, устремив взгляд на небо. — Это название звезды!       — А Диана — имя богини охоты, — негромко фыркнул Сириус, понемногу осознавая, что своими действиями вызвал у нее еще больший интерес к своей персоне. — Уверен, у Дианы были охотничьи собаки, — с легкой полуулыбкой прибавил он, не сразу сообразив, что именно произнес.       — Посмотри на меня, — несильно сжав пальцами его плечо, неожиданно попросила девушка.       Медленно повернув голову в ее сторону, Сириус невольно подумал о том, что она, вероятно, способна гипнотизировать не только взглядом, но и прикосновениями. О ее способностях он еще не успел подумать, а потому временно отложил все мысли об этом в сторону, чтобы они не мешали ночной суете. Но сейчас он вновь вспомнил о том случае на вокзале и ее вопросе в автобусе: «Что такое окклюмент?» — ответом стала лишь его кривая усмешка, но ее задумчивость говорила лишь об одном: о магии она ничего не знает. И сейчас, вновь пропадая в болотном цвете ее глаз, Сириус прекрасно видел всю ее беспомощность перед столкновением с тем, с чем ей еще не приходилось иметь дела. Для нее любое его слово или действие было чем-то непознанным и любопытным, и сама она это вряд ли осознавала.       — Знаешь, все это время я жила с мыслью, что знаю, кто я и какая, — оказавшись к нему немного ближе, прошептала Диана, еще крепче сжимая тонкими пальцами его плечо. — Но ты заставил усомниться в верности этих знаний. — Она смотрела на него так пристально, пытаясь найти ответ на незаданный вопрос, что Сириус вконец запутался, уже толком не понимая, чего она от него хочет.       — Мне кажется, человек никогда не может знать, кто он, — пытаясь отыскать внутри себя Дамблдора или на крайний случай философа, расплывчато заметил Сириус. — Когда просыпаешь утром, ты один человек, а когда, прожив целую жизнь, длинной в один день, ложишься спать — уже совсем другой. — Он на мгновение замолчал, пытаясь разобраться в собственных словах, которые вполне были близки к тому, чтобы принадлежать директору Хогвартса. — Во всяком случае, все зависит от того, кем ты себя считаешь в тот или иной момент, — решительно подводя черту своим рассуждениям, заявил он, вновь устремив взгляд на небо. — Все равно в глазах общества те, кто не похож на остальных, будут либо безумцами, которых нужно отправить в психиатрическую клинику, либо эксцентричными особами, которые отличаются от безумцев лишь тем, что выдают себя за нормальных людей.       — А я эксцентрична или безумна? — отпустив его плечо, почти неслышно спросила его собеседница, тоже повернувшись лицом к небу. Он слишком четко расслышал в этом вопросе напряженное ожидание: решающий этап собеседования, который даст ей понять, стоит ли продолжать общение с ним.       — Для тех, кто знаком с тобой пять минут — эксцентрична, дольше дня — безумна, — чуть улыбнувшись, отозвался Сириус, чувствуя на себе ее оценивающий взгляд. — Для меня ты так же нормальна, как все, ведь я сам считаюсь сумасшедшим среди знакомых.       — Кажется, между нами больше общего, чем можно было подумать вначале.

***

      Август 1998 года       В палате было настолько тихо, что можно было слышать все происходящее за ее пределами. Джулия — или все-таки Алиса? — задумчивым взглядом сверлила тетрадь, в которой начала что-то записывать. Такой сосредоточенной, как сейчас, Гарри ее никогда не видел. Ему всегда казалось, что она не способна уделять чему-то внимание дольше, чем того требуется. Если ей что-то надоедало, она моментально увлекалась чем-то новым, и с такой же скоростью у нее менялось настроение, отчего общаться с ней было сложнее, чем овладеть всеми навыками зельевара. И наблюдая за ее спокойной работой над описанием собственной жизни, Гарри никак не мог отделаться от мысли, что это лишь очередная уловка: не могла она рассказать о себе все, не потребовав ничего взамен.       — Откуда ты знаешь Сириуса? — не отрываясь от своего занятия, неожиданно спросила женщина.       От проскользнувшей в ее голосе настороженности, Гарри невольно напрягся, чувствуя несвойственный ей интерес к временному знакомому. Он еще помнил ее слова о том, что у нее нет желания привязываться к кому-то. Пусть у нее было много знакомых, называющих ее своей подругой, сама она никого другом не считала и всех, с кем ей доводилось общаться, саркастично называла товарищами на минутку. И такое отношение к людям было той самой причиной, по которой Гарри был уверен: она его не помнит. Но теперь выяснялось, что она помнила не только его, но и Сириуса, что заслужено вызывало недоумение.       — Он мой крестный, — негромко ответил Гарри, пристально глядя на свою собеседницу в надежде поймать каждую эмоцию, которую мог вызвать у нее его ответ.       — Как тесен этот мир, — как-то неловко улыбнувшись, заметила Джу… Алиса, подняв на него взгляд. — Уходя, он сказал, что должен хоть попытаться стать хорошим крестным. Значит, он старался ради тебя? — Она чуть наклонила голову, глядя на него сквозь упавшие на лицо красные пряди.       — В тот год я был так поглощен своими неприятностями, что не заметил ни его стараний, ни его страданий, — сглотнув вставший в горле ком, пробормотал Гарри, опустив взгляд в пол, боясь встретить в ее глазах осуждение или что-нибудь еще хуже.       — Не думаю, что он хотел показать все это, — отложив ручку и тетрадь в сторону, хмыкнула Алиса, поднявшись на ноги. — Кто такой Нюниус? — отвернувшись к окну, негромко спросила женщина, запустив тонкие пальцы в свои волосы.       На короткий миг Гарри растерялся: вопрос оказался слишком неожиданным и, казалось, совсем несвязанным с предыдущей темой. К тому же, было вдвойне странным то, что она знала школьное прозвище Снейпа, о котором даже среди магов знали не многие. Но его замешательство длилось всего несколько секунд, потому что он почти сразу пришел к выводу о том, что Сириус вполне мог как-то вскользь упомянуть школьного неприятеля, называя его именно Нюниусом. А значит, вопрос был вполне логичен и даже имел основание. И это настораживало еще больше…       — Он преподаватель, был кем-то вроде шпиона, — тщательно подбирая слова, отозвался Гарри, надеясь, что такого объяснения ей хватит. — Я сейчас пытаюсь доказать, что он был на… нашей стороне, — вздохнув, решил прибавить он, заметив в слабом отражении в стекле, что женщина задумчиво хмурится.       — Если бы меня спросили, кто этот человек, я бы скорее назвала его злобным мизантропом с наклонностями влюбленного подростка, — неожиданно усмехнувшись, весело заметила Алиса, обернувшись к нему. Гарри порадовался тому, что сидит, потому что совершенно не был готов к тому, что эта женщина откуда-то может знать Снейпа, но спросить о чем-либо ему было не суждено. — Тот старик… Дамблдор, кажется, подослал его ко мне год назад. Но все это не так важно, как самоосознание… — Она подошла к скрытому зеркалу, снова нахмурилась и повернулась к совершенно ничего не понимающему Поттеру, словно ожидая от него каких-то слов или действий. — Знаешь, Сириус был единственным человеком, который почти не реагировал на все мои странности. Было такое ощущение, будто я веду себя абсолютно адекватно, — видимо, исчерпав свой лимит терпения, вновь заговорила Алиса, прислонившись плечом к стене. — А вот Снейп назвал меня сумасшедшей, такой же ненормальной, как Блэк, если точнее.       — Я не уверен в том, что понял тебя, — вновь почувствовав на себе ее выжидающий взгляд, пробормотал Гарри. Чувствуя давящую тяжесть ее нетерпения, он поспешно добавил: — То есть, мне ясно, что Сириус считал тебя нормальной, а Снейп, как и многие до него, пришел к выводу, что ты безумна. Но причем здесь самоосознание?       — При том, что сейчас я действительно считаю себя сумасшедшей, — изогнув уголок губ в каком-то подобии улыбки, дернула плечом Алиса, устремив взгляд в пол. — Я бы хотела поговорить с твоей подругой, — чуть нахмурившись, заявила она, мгновенно сменяя задумчивость на решительность.       — С Гермионой? — переспросил Гарри, совершенно не понимая причины столь странного и внезапного желания. — Мне казалось, что она тебе не очень понравилась, — поднявшись на ноги, заметил он, внимательно глядя на собеседницу. — Не думаю, что вы найдете общие темы для…       — Мы поговорим о Шекспире, — фыркнув, перебила его Алиса, взглянув на него сквозь упавшую на лицо челку. — Мне всегда есть, что обсудить!