Транзит и затмение 60

luvstarved автор
Реклама:
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Togainu no Chi

Пэйринг и персонажи:
Шики/Акира
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Мини, 13 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: AU Hurt/Comfort Драма Любовь/Ненависть Психология

Награды от читателей:
 
Описание:
Отчего-то именно сейчас вспоминаются все те страшилки, которыми их пичкали в приюте. Про Буку и злых людей, ворочающих грязное дельце по таким вот заброшенным переулкам.

Посвящение:
Всем, кто любит тогайну

Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки

Примечания автора:
Переписано-перезалито.

Написано по мотивам додзи Mr GT/ Kado. Мини-приквел к событиям новеллы (последняя часть происходит уже в Тошиме, если кто-то не догадался). Японский оригинал додзи мне раздобыть не удалось, поэтому здесь перевод с китайской копии.
6 декабря 2019, 10:00

***

      Скверно.       Уже смеркается, а небо, затянутое тяжёлыми свинцовыми облаками, вот-вот разродится дождём.       Безмолвие стылое, вылинявшее, как сам город. Вокруг ни звука, только облупившаяся бледно-жёлтая штукатурка противно хрустит под ногами, да ветер гонит обрывки старых газет.       По стенке идёт, пальцами впиваясь в шероховатую поверхность бетона. С каждым шагом — всё труднее и труднее. С каждым шагом — силится сохранить равновесие.       Длинный рукав плаща совсем не греет, позволяет кусачему осеннему холодку забраться внутрь и жалить кожу сквозь перчатки. Пальцы словно примёрзли к рукояти нихонто — не разжать.       Предплечье сводит, и он останавливается ненадолго, чтобы перевести дух. Понять, что рана снова открылась и кровит, напитывая алой жидкостью рукав тёмной водолазки.       Последние несколько метров до вороха сваленного в переулке хлама даются ему с трудом — ноги ватные, почти не чувствует их. Стискивает зубы и терпит-терпит-терпит, чтобы доплестись до кажущейся в сумерках сизой громадины. Доплестись и, отстегнув ножны, обессилено рухнуть на старый деревянный ящик, а после отчётливо ощутить, как тяжесть мгновенно наполняет каждую его клеточку.       Со следа сбился. Отстал, замешкался.       Дал промах.       Скверно.       Тот, за кем он безрезультатно гонится вот уже пятые сутки, где-то в этом районе. Поблизости. А он едва на ногах держится и чуть ли не кренится вбок.        Снова проклятущий дождь. Снова сырость и морось, и горький вкус стекающих по лицу стылых капель.       Задубевшие перчатки долой с рук. Кожу тянет от подсохших багровых разводов: адреналин спал, и впервые за последние несколько дней он действительно чувствует боль. Та проступает слоями, не остро, но как сквозь намокший войлок. Рана паршивая — рука висит похолодевшей плетью вдоль тела. Сколько крови он успел потерять?        Челюсти стискивает. Слишком хорошо помнит, как заработал эту дрянь. Слишком хорошо…       В грудной клетке — пустота, будто грудину насквозь кулаком пробили. Выскребли внутренности, и в зияющей меж рёбер дыре теперь гуляет сентябрьский ветер. Не хочет думать о том, что произойдёт, если всё так и оставить. Не хочет думать ни о рассечённом предплечье, ни о том, что упустит и без того призрачный след. Но веки слипаются, и даже на донышке сил больше нет. Перед глазами плывёт и плывёт, а он приваливается к мешку со строительным мусором, не успев уцепиться за мысль, что делать этого никак нельзя.       В голове лишь чернота и пламя, а на изнанке век танцуют отблески призрачно-фиолетового.       

***

      Он видел ад. Помнит огненную геенну на поле боя.       Груды трупов, хаотично сваленных в бесформенные островки посреди полыхающего пламени, запах горящих покрышек и обугленной плоти. Раскуроченная арматура, почерневшими костьми выпирающая из покорёженного бомбами штаба — вот и всё, что осталось от его гарнизона. Где-то на периферии эхом раскатываются взрывы от авиаударов, чередуясь с далёкими отголосками автоматных очередей, от которых он почти глохнет. Почти глохнет и как вкопанный стоит, оцепенев.       Перед глазами только искры пожарищ и нетвёрдая осанка чужой спины. Хлипкой, возвышающейся посреди горы мёртвых тел и угловатых силуэтов тех, других. Тех, что рядом призраками бродят, точно выискивая раненых и ещё живых, чтобы наверняка прикончить.       Аномально спокойные. Будто и не здесь вовсе. Будто не они перебили больше сотни человек. Всех, кто находился в части, разнесли как тряпичных кукол, а не матёрых бойцов.       Неправильно.       Невозможно.       Под кожей разливается нечто иррациональное. Нечто, что заставляет сердце учащённо колотиться, а ладони потеть так, что оружие вот-вот выскользнет из вмиг сделавшихся липкими пальцев. Это чувство — он о нём наслышан. Знает пять букв, что составляют его суть. Знает — никогда не испытывал сам. Сейчас же скользкие мурашки бегут по позвонкам, вызывая отвращение к самому себе. До дрожи в коленях мерзко, до дрожи...       Избавиться! Сию минуту избавиться!       Повинуясь импульсу, срывается с места. Дрожь в поджилках отпускает, стоит лишь дать телу волю. Не он, ноги сами его несут — на всех парах к одинокому силуэту. Вместо грохота далёких взрывов — грохот собственной крови в висках. Не думает, что бьёт со спины; ни о чем не думает. Пальцы лишь до боли сжимают ребристую рукоять меча. Ещё секунда — и лезвие до упора вобъётся в чужую спину…       Но хлипкая фигура разворачивается: русые пряди хлещут по отрешённому лицу со вздутыми на висках венами и расплывчатыми точками зрачков. Фиолетовые глаза смотрят на него с выражением нечеловеческого безумия. Не отражают ни света, ни тьмы, лишь всепоглощающее ничто. Мгновение — и мутные зрачки расширяются, а жилистая рука тянется в его сторону.       И всё как в раскадровке.       Слишком быстро. Нереально быстро. Не успеет —       

***

      Перебегает короткими дистанциями, постоянно оглядываясь по сторонам. Воздуха отчаянно не хватает, лёгкие горят. Ладонями упирается в голые коленки, чтобы хоть каплю отдышаться и немного согреть замёрзшую кожу на худых ногах.       Белые кеды все уличной пылью замараны. Уж что-что, а с него на сегодня хватит. Замешкался и сумел заблудиться, затянув те несколько часов, на которые улизнуть собирался, на целых полдня.       Думает, что в приюте ему точно устроят взбучку.       Что и вовсе на неделю запрут.       Уже темнеет и, судя по свинцовым тучам, вот-вот польёт как из ведра. Не лучшее время для прогулок, но уж так ему не свезло. Кто же знал, что найти нужный поворот окажется так трудно — он и без того устал вертеть головой, силясь найти хоть одно знакомое здание среди бесконечных ответвлений тесных улочек.        Беглый взгляд цепляет нечто в глубине заваленного хламом тупика. Нечто, что тёмным пятном выделяется на фоне белеющего строительного мусора.       По позвонкам тут же холодком лижет. Отчего-то именно сейчас вспоминаются все те страшилки, которыми их пичкали в приюте. Про Буку и злых людей, ворочающих грязное дельце по таким вот заброшенным переулкам. Не то чтобы он сильно в них верил, но…       Любопытство всё же пересиливает странное чувство, зашевелившееся в затылке, и он с опаской делает несколько шагов вглубь. И чем ближе, тем больше понимает, что перед ним не что-то, а кто-то.       Поза неподвижная и немного неестественная, будто не живой человек вовсе, а всего лишь манекен. Длинный тёмно-серый плащ без пояса и лишних изысков, тяжёлые ботинки с толстой подошвой — военного образца, это он точно знает. Из-под растрепавшихся и мокрых смоляных волос виднеется меловой подбородок и плотно сжатая линия рта, с обескровленными, отдающими нездоровой синевой губами.       …Живой ли?       Рукой тянется неловко и с любопытством.       

***

      Фиолетовый туман перед глазами.       Жилистая рука тянется в его сторону. Быстро. Нереально быстро. Не успеет.       Лезвие тускло бликует в рассеянном свете —

      Реагирует мгновенно, просыпаясь, едва уловив движение вблизи. Катана легко выскальзывает из ножен и… замирает.       Из-под серой чёлки на него смотрят большие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Голубые, слегка округлившиеся от неожиданности, но без испуга. И только маленький нежный рот приоткрыт на выдохе.       …Всего лишь ребёнок?       Худой, с выпирающими ключицами и одетый явно не по погоде. Лезвие меча зависает в нескольких сантиметрах от его тщедушной шеи. Мальчуган отшатывается на шаг или два назад, но ни слова не произносит. Лишь таращится со смесью удивления и любопытства, точно не успев осознать опасность.       Голосовые связки в замёрзшем горле не слушаются:       — Катись.       Шики не опускает меч, хотя и не горит желанием пустить его в ход. Он не убивает детей.       Ещё не убивал.       ...Должно быть, это не составит большого труда. Несильно надавить на острие, податься корпусом вперёд и рассечь податливую плоть. Или сжать пальцами тонкую шею и почувствовать, как вдребезги рвутся хрупкие позвонки…       …Каково это, узнать наверняка не хочет. Лишь угрюмым взглядом мальчишку буравит.       А тот будто к асфальту прирос или не боится вовсе, и смотрит прямо, не пряча глаза. Дерзкие такие, без единого намёка на страх или неуверенность. Отчего-то именно это действует на нервы больше всего — странным зудом разливается по коже, статическими разрядами покалывая.       — Оглох? Я сказал: катись, — повторяет Шики уже жёстче.       Снова ноль реакции. Ладонь крепче обхватывает рукоять нихонто. Прикрикнуть или пустить кровь?       — Так не терпится с жизнью расстаться?       Голубые глаза молча смотрят на него ещё пару секунд, а затем, наконец-таки, ему отвечают.       — Вы ранены?       

***

      — Вы ранены?       Вопрос застаёт его врасплох, но ему уже слишком всё равно, чтобы испытывать какие-либо сложные эмоции. Пустота живёт внутри него ровно пять суток.       Не смотрит на паренька. Себе под ноги. На мелкий гравий и выбоины в асфальте.       — Как ты узнал.       Не спрашивает. Сил нет даже на вопросительную интонацию.       — Кровью пахнете, — следует незамысловатый ответ.       И мальчишка тянется к карману своих шорт, шарит рукой, что-то выуживая. А затем протягивает маленькую ручонку.       В его ладони зажат носовой платок.       

***

      Дождь усиливается. Льёт уже вовсю, и капли кажутся ледяными кинжалами. Бьют по щекам и скулам. По оголённым рёбрам. Предплечью.       Режут.       Пепельноволосый мальчуган возится с повязкой: рана чуть выше локтевого сгиба и уже почти не кровит, но тот всё равно затягивает ткань покрепче. Старается как может, и это усердие… забавляет?       — Так нормально? — спрашивает он, затягивая края импровизированного бинта в тугой узел.       — Вполне, — Шики молчит ещё пару секунд, а затем, подумав, добавляет: — Тебе не стоит зависать со мной.       Никому не стоит. Один.       Поправляет задранный рукав водолазки, снова натягивает ни капли не греющий плащ. Невесть какая первая помощь, но сойдёт. Сойдёт, пока не разыщет конуру, в которую можно будет забиться и зализать раны как следует…       Краешком глаза косится в сторону мальчишки. Не ушёл, всё ещё стоит, будто наручником прикованный. До странного упрямый. На фоне панельных трущоб с хаотичными вкраплениями чьих-то сохнущих тряпок он выглядит потерянным и беспризорным. Как бездомный котёнок — ничей и немного диковатый. От алого взгляда не ускользает, как с чужих посиневших губ срываются белые облачка. Локти, колени — весь гусиной кожей покрылся.       — Замёрз? — слова сами собой слетают с языка.Мальчишка вздрагивает. Он тоже — от звука собственного голоса: — Можешь переждать здесь, пока идёт дождь.       Отводит край плаща в сторону и здоровой рукой по дощатой поверхности похлопывает, жестом приглашая сесть. На мгновение голубые глаза загораются опаской. Но тень испуга быстро сменяется чем-то иным, куда более сложным и отдающим какой-то ненормальной жаждой риска. Лохматое чудо сопит, забирается на ящик проворным хорьком, и, нырнув под плотную ткань, поджимает коленки к груди.       — Так теплее? — раненой рукой Шики легонько придерживает тощую спину. Кончики пальцев тут же обжигает прикосновением к выпирающим костлявым лопаткам. Худющий, точно в концлагере заморённый.       — Да, — отрешённо тянет мальчуган, — Только вот… кровью всё ещё пахнет.       Тонкая угольная бровь слегка изгибается.       — Повторяешься. Откуда знаешь, как пахнет кровь?       Серая макушка на секунду задумывается. Немного ощетинивается, как это делают подростки, и, уткнувшись носом в острые колени, отвечает:       — Сейчас не только вашей кровью пахнет. Пахнет другой, старой, — тихо-тихо проговаривает и заговорщическим шёпотом добавляет: — Убили кого-то?       Вопрос отчего-то кажется ему смешным и по-детски наивным. Разве спрашивают такое, зная, что в ответ могут услышать «да»?       Он выдерживает небольшую паузу, обдумывая что сказать.       — Я наёмник. Боишься теперь? — уголок рта кривовато ползёт вверх.       И смотрит. Ждёт, что с минуты на минуту мягкие черты исказятся ужасом или чем-то сродни отвращению, но ничего подобного. В голубых глазах нет страха; они лишь с интересом разглядывают его собственные.       — Нет, ведь вы же живой.       …Живой? Непонимание, должно быть, так и отпечатывается на его лице, потому что мальчишка, тут же сбивчиво разъясняет:       — Ну, ваша кровь пахнет, как у живых. Не как у других. Те другие… они как куклы.       Произносит это с толикой несвойственной детям рефлексии, от которой Шики невольно сдвигает брови.       — Другие… Их в мешках привозят, — продолжает мальчуган, уставившись в неведомую точку на обшарпанной кирпичной стене. — Они кажутся спящими, но… Внутри они как будто пустые.       Последнее он выдыхает с каким-то надломом, и Шики не нужно гадать, почему. Локальные конфликты внутри страны набирали обороты, грозясь перерасти в нечто большее. Сейчас половина школьных спортзалов превратились в морги.       Рука сама тянется к растрёпанной голове и слегка ерошит намокшие пепельные волосы. Он не знает, зачем делает это и зачем затеял этот разговор вообще, но среди этой промозглости отчётливо ощущает вдруг, как его согревает теплом прижавшегося тела.       Мальчишка поднимает лицо и едва заметно тянется за ласкающими его чёлку пальцами. Немного пугливо, как дикий зверёк, которому чуждо прикосновение человека.       — Вы тёплый, — робко бормочет он.       — Вот как?       — И клинок у вас отпадный, — чуть приободрившись, выдаёт. В его взгляде совсем не читается неприязни.       — Это катана, а не клинок, — сухо поправляет Шики. — Ну, а твоё оружие?       Знает. Ладонью чувствует продолговатые ножны, заткнутые за пояс шорт. Небольшой нож навскидку.       — Покажешь? — без особого энтузиазма спрашивает, но молчать отчего-то тоже не хочет. Сейчас нелепый разговор отвлекает от тяжёлых мыслей. Все дороги в его голове ведут назад — на поле боя пятью сутками ранее.       Его пощадили — и это бьёт больнее всего. Ядовитым осколком застряло и медленно отравляет, оставляя подгнивать изнутри. Живым трупом себя ощущает.       — Я просто так его сегодня прихватил, — почему-то оправдывается мальчишка, вытаскивая из-под спасительного плаща тёмно-серый предмет и протягивая ему. — Мне его старший брат дал.       — Брат?       — Из приюта. Я его так зову.       В руках у него оказывается армейский нож.       

***

      В руках у него оказывается армейский нож. Старого образца, но всё ещё крепкий, добротно сделанный. Рукоять с удобной гардой хорошо лежит в ладони.       В тусклом свете глаза цепляют угловатые линии на начищенной стали. Вытянутые символы поблёскивают, сливаясь в одно простое и такое сложное слово.       «Надежда»       Надежда, повторяет он ещё раз про себя.       То, в существование чего он давно уже не верит. Чувствует себя так, как если бы надломил печенье с предсказанием, где на полоске бумаги написано что-то банальное и до одури пафосное. Нечто внутри него лопается и блеклым осадком выпадает на изнанке.       Надежда не для него. Не для таких, как он. Надежде он предпочтёт поющую сталь в руке и уверенность в собственной силе. Надежде он предпочтёт увидеть кровь, и то, как померкнет фиолетовая пустота в чужих, отдающих безумием глазах       Ещё несколько раз задумчиво подкидывает нож в ладони, пробуя балансировку, и затем возвращает обратно в протянутую детскую ладонь.       — Хороший нож, — говорит он, глядя в замершие в ожидании вердикта яркие глаза. — Когда-нибудь станет достойным оружием. Береги его.       Лицо мальчишки озаряется; глаза холодного оттенка будто бы оттаивают, становятся тёплыми, как лучики зимнего солнца, и Шики не помнит уже, чтобы кто-то так радовался его словам. На короткое мгновение ему хочется выжечь это выражение мимолётного обожания у себя в памяти, но он отводит взгляд.       Говорит:       — Дождь скоро кончится. Тебе ведь есть куда пойти? Если есть, тогда возвращайся туда сразу, никуда не сворачивай.       — А то что? Бука к себе утащит? —с подозрением из-под полы плаща спрашивает серая макушка, и Шики на долю секунды теряется, совершенно не в состоянии понять, всерьёз ли это или же нет.       — Бука?       — Ну да. Заманивает непослушных детей сладостями и похищает. Утаскивает в своё логово. В приюте все знают про это, — поясняет мальчишка с таким видом, будто цитирует прописную истину, знать которую обязан каждый.       Забавный мальчуган всё же. Взрослый настолько, чтобы знать, как пахнет кровь мертвецов, и всё ещё наивно верящий в детские сказки. Почему-то именно это противоречие заставляет уголки его рта потянуться вверх в пародии на улыбку.       — Всего лишь байка.       — А разве ты — не Бука?       От этого вопроса впервые за очень долгое время хочется рассмеяться в голос. Впервые за пять суток. Впервые за чёртову уйму времени — и неважно, что пацану хватило смелости обратиться к нему на «ты». Он просто выдыхает, немного смягчаясь, и, досчитав до десяти, спрашивает:       — С чего такая уверенность?       — У тебя глаза как у Буки. Красные, горящие, — почти шёпотом произносит мальчишка, опасливо заглядывая ему в лицо, точно пытаясь разглядеть под ресницами пресловутый пылающий блеск.       Вот оно как. Впрочем, бледный и осунувшийся, насквозь пропахнувший кровью, он вполне сойдёт за пугало из детских страшилок.       Шики кривит губы и устало выдыхает, опустив веки:       — Если и вправду так считаешь, то делай ноги.       Что-то тянет край его водолазки, и, приоткрыв глаза, он видит маленькую ладошку, вцепившуюся в ткань. Из-под взлохмаченной чёлки широко распахнутые глаза глядят на него немного жалостливо, а порозовевшие губы почти неслышно спрашивают:       — Так ты не утащишь меня к себе в логово?       С придыханием и как-то разочарованно даже.       «Забери меня» читается в этом вопросе.       Конечно. Он же приютский. Сбежал на день и отчаянно хочет прибиться к кому-нибудь. И неважно к кому, лишь бы не обратно. В нынешней Японии почти все детдома превратились в военные учреждения, где правительство всеми силами растит новое поколение, зомбированное военной доктриной. У таких, этот мальчишка, участь незавидная. Станет очередным винтиком в военной машине. Или пушечным мясом, которое через пару лет закинут в очередную горячую точку.       И всё же — вот так просто? Он не помнит, чтобы кто-то предпочёл его компанию альтернативе.       — Дождь кончился, — в итоге произносит он, устремив взгляд к уже ночному небу.       Ему должно быть всё равно. Так проще.       

***

      Лёгкие стопы почти неслышно касаются тускло поблёскивающего дождевой влагой асфальта. В свете уличных фонарей разводы луж выглядят почти сюрреалистично, будто бы на серое полотно этого зачуханного городка невидимая рука вылила банку красок, напоследок щедро плеснув терпентина, и теперь цветастое месиво растворяется в жидкой полутьме. Тишину нарушают лишь порывы ветра да скрежет перекатываемых им пивных банок.       Мальчишка стоит чуть ссутулившись, но даже в сумерках видно, как его глаза потускнели. Алый взгляд коротко мажет по его бледному лицу, а затем перетекает вниз, на потёртые носки тяжелых армейских ботинок. Пару коротких мгновений Шики о чем-то раздумывает, словно с головой погрузившись в щербатый асфальт. С его губ срывается сухой смешок, как если бы он решил для себя нечто важное.       Встаёт, расправляя полы плаща и стряхивая дождевые капли с одежды. На мальчишку он кидает еще один беглый взгляд, прежде чем подхватить острый подбородок и заставить поднять глаза.       — Сладостей при мне нет, — проговаривает он. Тянет каждое слово, наблюдая за сконфуженным выражением детского лица. — Но я могу дать тебе нечто получше. Раз уж ты соизволил заявить, что я живой…       В неотрывно смотрящих на него глазах пробегает едва заметная тень тревоги и тут же растворяется, уступив место пронзительной, почти дерзкой пытливости.       Такое выражение ему по вкусу.       Впитать. Утащить в укромный уголок почерневшего сердца и запереть за семью замками. Себе оставить навсегда.       Подносит большой палец ко рту и с силой сжимает между резцами, отпуская, когда на месте укуса обильно проступают алые капли. Касается лица напротив, невесомо проводит костяшками по скуле, чтобы затем с нажимом провести кровоточащим пальцем по обветренным розовым губам. Ближе наклоняется. На нижнюю давит, заставляет приоткрыть рот. Подушечкой касаясь кромки ровных мелких зубов, проводит по юркому языку, мажет чуть ли ни до самого корня.       Мгновение — и отстраняется на десяток сантиметров лишь. Любуется своей работой — ярко-красным следом, оставленным на светлой коже.       — Запомни вкус живой крови и забудь всё, что здесь произошло, — гипнотизирующе медленно цедит Шики, скользя глазами по дёрнувшемуся кадыку. Хмыкает удовлетворённо и напоследок коротко кидает: — Беги давай.       Голубые глаза сталкиваются с его собственными, такими же кровавыми, как и след, оставленный минутой ранее. Вглядываются в него последний раз, прежде чем тщедушная фигурка разворачивается и скрывается на главной улице, растворяясь в черноте ночи.       Ещё недолго он провожает взглядом удаляющуюся спину, а затем, засунув замёрзшие руки в карманы штанов, лопатками прислоняется к кирпичной стене. Из-за верхушек высоток медленно выплывает размытый серп месяца, частично скрытый за пеленой тяжёлых дождевых облаков. Шики хмурится. В последнее время он толком не видит ни луны, ни солнца. Небо почти всё время затянуто плотной серой дымкой, отдающей гарью и чем-то кремнистым.       В погоне за войной и идеологией человечество что-то натворило. Что-то чудовищно непоправимое, думает он.       

***

      — Номер 11298-TM-3099.       В просторном помещении светло и очень ярко. Холодный свет люминесцентных ламп режет сетчатку — слишком резкий контраст по сравнению с ночной темнотой. Ему так хочется закрыться рукой и не слепнуть, но он послушно делает шаг вперёд.       — Где ты был? Разве тебе не запрещали покидать территорию? Разве тебе не говорили, что это опасно? — строгий голос из-за стеклянной перегородки лишён всяких оттенков эмоций.       — Простите, — твёрдо отвечает подросток и тупит глаза. На самом деле ему ни капельки не жаль, просто он хочет, чтобы всё закончилось быстрее.       Немолодой светловолосый мужчина в белом халате подходит совсем близко и присаживается на корточки, откидывая прилипшую ко лбу влажную серую чёлку.       — Акира, дружок, мы за тебя переживали. Что бы мы делали, если бы ты потерялся? — доктор старается говорить как можно доброжелательнее, мягко ведёт рукой по изгибу его челюсти, вот только в карих глазах его прячется нечто хладнокровное.       — Но я же вернулся. Всё хорошо, ничего страшного не случилось, — уверенно возражает Акира.       Мужчина загадочно улыбается в ответ. Вглядывается ему в лицо — точно рентгеном просвечивает, — как если бы хотел знать, врёт ли он или же нет.       — Уверен? Ну тогда... беги к себе в комнату. Отбой уже давно прозвучал.       — Сэр, он пропустил сегодняшнюю процедуру, — откуда-то сзади раздаётся женский голос.       Скосив глаза в сторону, Акира замечает вошедшую в кабинет рыжеволосую женщину, сверяющую что-то в журнальных записях. Эта женщина — она ему знакома, как и знакомы испещрённые мелким машинописным шрифтом листки. Нудные записи, графики, таблицы, которые сводятся лишь к одному — тёмным отметинам уколов на его коже.       Сегодня улизнуть не прокатило.       — Вот как? — доктор переводит взгляд на подростка, смотрит испытующе и добавляет: — Тогда пойдёшь с Эммой. Отведите его.       Последнее адресовано женщине, на что она отвечает малозаметным кивком. Кивает и подходит к нему, легонько давя на лопатки ладонью.       Акира не сопротивляется и послушно позволяет вывести себя в стерильно белый коридор, пахнущий медицинской чистотой и сильным антисептиком.       

***

      Сталь меча заляпана багровым.       Густые капли оседают на асфальт, когда он брезгливо отряхивает лезвие. Остальные шавки трусливо поджали хвосты, едва почуяв пролитую кровь. Что ж, чем громче псина лает, тем она слабее. И даже дрянь в ампулах не способна этого изменить.       Но он упрямо верит. Верит, как ни во что другое — рано или поздно на запятнанных алым улицах бывшего Токио появится игрок с нужным уровнем совместимости. Вероятность мала, но она и не равна нулю. Ему остаётся только ждать. Ждать и, отточив свою силу, покончить с жидкой дрянью раз и навсегда. Не осечётся в этот раз, не выпустит обманчиво хлипкий силуэт из виду, проиграв собственной слабости. Увидит, как истекает ненавистной кровью чужое горло.       Усталость сковывает тугими обручами, и каждое движение отдаёт ломотой. Но это всё мелочи, уже давно не обращает внимания. Откуда же тогда не отпускающее, зудящее чувство раздражения? Чего-то ещё? Прилипло к коже тонкой плёнкой и следует за ним по пятам, как запах запёкшейся крови. Как призрак прошлого, разве что не маревом фиолетовых безумных глаз окрашенный. В голове звучит чужой голос, и это не отчуждённый, парящий в невесомости голос того, кого он стремится убить.       Другой.       Резкий, сильный. Непокорный. И глаза под стать.       «— Так не терпится с жизнью расстаться?       — Лучше так, чем умолять о пощаде».       — Глупости, — бормочет себе под нос, отгоняя наваждение. С каких пор он забивает себе голову такой ерундой? С каких пор его мысли дрейфуют к чему-то кроме фантомной цели?       Под бледно-пунцовой луной Тошимы всегда идёт война. Где-то там, за ограждениями из колючей проволоки и сотнями километров бетонных руин, наступило очередное хрупкое перемирие, но здесь кадр не сменится уже никогда. Пусть не слышно гула мощных истребителей, пусть не разрываются снаряды под ногами, пусть эхо не разносит отголоски автоматных очередей. Поле боя пропитало каждый дюйм проклятущего места, проникло внутрь, срослось с ним.       Именно сюда стекается разномастный сброд со всех уголков бывшей Японии. Отчаянные, озлобленные дегенераты, привлечённые иллюзией безграничной силы. Той самой, что даёт ненавистное зелье. Даёт — и заставляет поверить в собственную мощь. Обнажить хищные клыки, лишь чтобы потом трусливо отвести взгляд, и жалко скуля, умолять о пощаде.       Один лишь мусор.       Так он полагал до недавнего времени. До того, как —       Другие, пронзительно голубые и вызывающие глаза.       Не дают ему покоя. Непокорные, жёсткие, знакомые?.. Будоражат, как если бы всколыхнули что-то потаённое на самом его дне. Потревожили старое, полустёртое воспоминание, которое в отличие от многих других, не было пропитано болью или прогорклой апатией. Оно было… почти приятным.       Полузабытый образ плывёт, стоит ему лишь попытаться вспомнить.       

***

      Юноша едва не спотыкается о не вовремя подвернувшееся под ноги мёртвое тело. Одно-два-три — обдолбанные, в край обдолбанные. Даже сейчас лица в хищной гримасе искажены, а на висках ещё видны уродливо набухшие вены.       Остро пахнет железом.       Его пошатывает, и он приваливается спиной к стене. По бетонным блокам окровавленными пальцами мажет, пытаясь удержать равновесие. Дыхание сбито, а край футболки — сплошное багровое пятно. Как дешёвый матрац пропорот.       Чужим выглядит на фоне мрачных индустриальных руин. Попавшим туда, куда попадать бы не следовало.       Но взгляд не опускает. Загнан, чует, что некуда отступать, но всё ещё скалится. Готов драться до последней капли крови, хоть и на ногах едва держится. Не сдаётся, не падает на колени, не скулит, поджав от страха хвост.       Глаза так и горят вызовом.       Голубые. Такие выразительные, хоть сейчас в них больше стали, нежели наивной чистоты. Смотрят на него так, будто расплавить подчистую хотят.       И стены в его голове плавятся. Тумблеры щелкают, кусочки пазла выстраиваются в единую картину. Осознание проходится электрическим покалыванием по коже — знакомым, как прикосновение к костлявым лопаткам.       Губы растягиваются в довольной ухмылке, и среди меланхоличного шума дождя отчётливо слышится заинтересованный смешок. Опасно игривый.       — Жалкое зрелище, — щурится фигура в чёрном, растягивая губы в хищной ухмылке. — Я велел тебе не попадаться мне на глаза.       Словно в ответ юноша едва заметно вздрагивает, ощетинивается. Даже кажется, что волосы на пепельном загривке вот-вот встанут дыбом. На языке у него непременно вертится какая-нибудь опрометчивая колкость, которую он в очередной раз выплюнет, не подумав.       Шики подходит неспешно, жадно впитывая все оттенки выражений на лице в обрамлении растрёпанных серых волос. Мажет взглядом по распоротому краю футболки и виднеющемуся под ней бордовому росчерку.       Носовым платком такой не заделать.       Отчего-то эта мысль его греет.       Отчего-то ему невыносимо хочется вновь увидеть то мимолётное выражение обожания на лице, которое уже не выглядит детским.       Катана падает на асфальт, за ней — армейский нож. Руки в чёрных гладких перчатках — по обе стороны от лохматой головы. Вплотную, лицом к лицу, на расстоянии выдоха зависает. Совсем как это было — неделю? две? — назад, в полузаброшенном баре, когда пальцы грозились раскрошить эту трахею, а с языка сочилось ядовитое «умоляй, и, возможно, оставлю тебе жизнь».       Об этом мальчишка помнит — чувствует по тому, как тот всем телом напрягается в клетке его рук. Ждёт боли или унижений, или всего сразу.       Шики всматривается в эти глаза, упиваясь производимым эффектом и не скрывая лукавства. И вдруг почти невесомо треплет пальцами взъерошенную макушку.       — Пожалуй, я всё же утащу тебя к себе, — шепчет Иль Рэ ему на ухо.       

***

Примечания:
Мда, додзя пера Кадо. В китайском переводе она называется «Искажённое солнце, неполная луна»; мы с китайским коллегой долго думали, как корректнее перевести «искажённое солнце», но ничего толком не придумали, так что название работы — в большей степени импровизация на тему. Пока не ушли от нее, кстати: солнце в этой додзе символизирует Акиру, а неполная луна — Шики, поскольку события происходят до действий основной новеллы, и персонажи ещё не стали теми, кого мы знаем.

Пара страничек из додзи:

https://yadi.sk/i/Y29Em1XJ534U-g
https://yadi.sk/i/ZTPZFcPHvsnyAA
https://yadi.sk/i/-eN8432GOLEngw
https://yadi.sk/i/71eLH71d-39xqw
Возможность оставлять отзывы отключена автором
Реклама: