Тихо жил, незаметно умер

Проснувшись в собственной кровати среди ночи, я в очередной раз не поверил своему счастью. Почти месяц кошмарного плена, и я наконец дома. А говорят ведь, что к хорошему быстро привыкаешь. Я улыбнулся, рассматривая очертания родных вещей в комнате, хлам на столе, свой потолок, знакомое дерево за окном и серп луны. Чего-то не хватало. Я не мог понять, чего именно. Потухший монитор на столе хитро подмигнул красным глазком, часы показывали ночное время, и цифры у них светились. В подвале таких технологий у меня, конечно же, не было, и приходилось постоянно включать свет, чтобы узнать время. Я уставился на дверцы шкафа, которые пугали меня ещё раньше, до тех ужасных событий моей жизни, но теперь с ними было всё в порядке. Тогда что? Мне показалось, что на столе стоят какие-то цветы, похожие на те, что когда-то приносил Глускин, и я подумал подойти, чтобы проверить. Спустив ноги на пол, я вдруг увидел подвальную плитку. Из-под кровати вылезли руки, схватили меня за лодыжки, и, потеряв равновесие, я упал на холодный пол, брыкаясь. Меня трясли за плечи, а я попытался уловить в фокус лицо, потому что теперь знал, как это важно. Конечно, я догадывался, кого увижу, но ошибался… Ошибался как всегда. Монстр из-под кровати был не тем. Но самое смешное было то, что я всё равно был с ним знаком. Точнее, думал, что знаком, хотя он не подсыпал мне снотворного в пиво и не запирал в подвале. Я пытаюсь позвать на помощь, но изо рта вырываются только жалкие хрипы. В ужасном бессилии я пялился в синие глаза. В эту чертову спокойную, унылую, гадкую рожу. Как же ненавижу… Ненавижу каждую черту. Твои синяки под глазами и клочковатые, немытые годами волосы.… Чертов урод! Цепляюсь в его предплечья, и мы катимся. Он смеётся, а я в ярости. — Не он. Не он, — шепчет тварь. Это не он… И я проснулся на полу в подвале. Телевизор работал, освещая мою камеру голубоватым светом, я застонал и чуть не расхохотался от ненависти. Да, это был действительно не он. Лицо Эдди Глускина не фигурировало в моих кошмарах, потому что монстром, вылезшим из-под моей кровати, был никто иной, как Вэйлон Парк.

***

Эдди пребывал в каком-то чересчур уж приподнятом настроении. Даже на грани истерики. Связывать меня не стал и начал хозяйничать в моей темнице, расставляя завтрак. Заявил, что сегодня разделит его со мной, а потом вдруг сказал в приказном тоне встать и расставить руки, чего делать я, разумеется, не собирался, зная, что от ублюдка можно ожидать всего что угодно. После небольшой перепалки, в ходе которой я узнал, что у меня «скверный характер», а Эдди с моей помощью выяснил, что он — «полоумный ублюдок», он схватил меня за загривок, и мои шейные позвонки начали испытывать не самое приятное давление его руки. Глускин прошипел мне на ухо ещё несколько нелицеприятных выводов, которые он сделал относительно моего поведения, а мне вспомнилось, как совсем недавно он чуть не придушил меня это же своей рукой, и я начал нервничать. После этого мы сразу договорились, и я встал, расставив руки, ожидая чего-то ужасного и отвратительного. Затем увидел обмеряющий меня сантиметр, и это сделало общую картину поистине сюрреалистичной. Глускин сменил своё настроение буквально за секунду, как это обычно с ним и бывало, а я просто стоял, боясь шелохнуться, и охреневал. Он обмерил всего меня, внёс это в свой крошечный блокнот, который, видимо, всегда был при нём, и спросил, шили ли мне раньше одежду на заказ. Я неожиданно для себя захохотал. Эдди туповато улыбнулся, приняв это за позитивную реакцию на поднятую им тему. Тогда я сказал, что думал, будто он просто помешанный шмоточник, но не мог предположить, что ещё и портной, а потом вспомнил, что подобная тематика уже прослеживалась в историях Глускина про его маму, которые я, разумеется, слушал вполуха. И стоило только мне об этом подумать, как случилось ужасное — он пустился в чудовищно нудную тираду о том, что шмотки — это его кредо и страсть. Рассказывал о своих первых шагах в этом нелёгком деле и становлении, перебиваясь черт ещё знает на что, включая каких-то непонятных людей из колледжа искусств, причитания о натуральности современных тканей, и, конечно, его драгоценную мать, которая, как выяснилось, выполняла швейные заказы на дому, в чём Эдди с раннего детства ей помогал. К счастью, вскоре оказалось, что Глускин уже должен быть на работе, я с облегчением вздохнул, а он радостно учесал, пообещав продолжение истории вечером.

***

Рассудив, что Эдди ест ту же еду, что и я, и дополнительно расспросив его на тему снотворных в пище, я решил, что если бы он хотел изнасиловать меня, то сделал бы это уже давно, посему нехотя начал есть то, что он приносит. Для побега определённо нужны какие-то силы, а у меня их было в дефиците. Насколько я мог судить, выбить его из колеи одним только инцидентом с паэльей мне не удалось — он по-прежнему регулярно приходил, как и раньше. Время я теперь определял только по принесённому им будильнику и, порой просыпаясь в кромешной тьме от очередного кошмара, не глядя на часы, не мог понять, день сейчас или ночь. Удалённая работа и заочная учёба сделали своё дурное дело. В своей предыдущей жизни я стал тем, кем так хотел быть с самого детства. Не карьеристом и не крутым парнем. Самым тихим и незаметным. И, видимо, сейчас я должен был быть действительно счастлив, потому что наконец добился того, чего так хотел в идеале. Но совершенства, как известно, не существует, так что и тут было несколько недостатков, сейчас я их перечислю. Мне осточертело пересматривать «Унесенных ветром», мыться в раковине, я был весь в синяках, не мог поднять правую руку, а моя одежда начинала превращаться в труху. Руки, казалось, начинали деформироваться под наручники стяжки, уже оставившие во мне содранные до мяса следы. Ещё я никак не мог пробить чёртову дверь и собрать ненавистный мне паззл. Ах да, долбанный Эдди Глускин приходил ко мне по два, а то и три раза на дню, капая на мозги, раздражая бесконечными историями, и принося один и тот же горелый кофе каждое утро! Эдди Глускин предсказывал удивительный финал нашей с ним истории, обещал какой-то сюрприз, потрясающее будущее, и всё это было похоже на шёпот приближающейся смерти, с каждым днём всё ближе и ближе. Время потеряло свой ход, порой я не понимал, какой сейчас год, месяц, и сколько я уже нахожусь в плену. Чёртов будильник тикал так оглушительно, что иногда я вытаскивал батарейки, просто чтобы не сойти с ума, но тогда тишина становилось пронзительной, и если не работал кассетник или телевизор, хотелось вопить. Ну и, конечно же, Вэйлон Парк, как главный герой этой истории, который и завёл меня сюда, а теперь приходил каждую ночь. Стоило только уснуть на час или два, как он появлялся — сидя у себя дома, вдали от внешнего мира, жутко довольный, что всё наконец так обернулось! Стены давили бетонной тяжестью, и, казалось, стоит только выключить свет… Но в кромешной тьме я возвращался назад, в свой первый день здесь, когда впервые проснулся на этом полу, и мне снова чудилось, что я не могу видеть, слышать и чувствовать что-либо вообще. Мне казалось, что меня больше нет. Меня и не было. Но стоило было отдать себе должное — мой предыдущий образ жизни был менее тихим и незаметным, чем сейчас. Сейчас я без вести пропавший, возможно-уже-мёртвый-в-какой-нибудь-канаве, Вэйлон Парк. Тогда я брал себя в руки и принимал его. Мертвого или живого, затворника или отчаянно жаждущего воли Парка. И всё снова становилось на свои места, потому что тут он был единственным моим союзником, каким бы дебилом он ни был, сколько бы шансов побега не проебал и какое бы идиотское решение не принял. По собственным наблюдениям я определил, что сплю довольно мало, хотя заняться здесь кроме сна особо было и нечем. Я уже освоил всего Шекспира, посмотрел все принесённые им фильмы по нескольку раз и даже дважды прослушал альбом Селин Дион, что было просто на пределе моих возможностей. Иногда Глускин сам будил меня, заваливаясь по утрам со своими бесконечными подносами, насвистывая и призывая к пробуждению до того жизнелюбиво и тактильно, что однажды со злости я вдарил головой ему в нос, с такой дури, что у меня самого искры из глаз полетели. Как оказалось впоследствии, сломать его мне так и не удалось, а Глускин, прошипев несколько ругательств, от которых его бедная мама пришла бы в ужас, просто связал меня и удалился на весь день. В оцепенении я пялился на две аккуратные капли крови на полу и не мог перестать смотреть на них до самого его возвращения. Инцидент он простил мне так же легко, как и прощал любую мою выходку. Наверное, стоит пояснить, что в обычной жизни я никогда не позволял себе давить на людей для достижения собственных целей, не был агрессивен, никогда никого не бил, и уж тем более, не был жесток. В ситуации, в которой я очутился, такая стратегия была единственным способом получения хоть какой-то пользы. Потом ему показалась чертовски увлекательной идея проводить со мной время за настольными играми, словно мы женатые тридцать лет пенсионеры, которым нечем заняться. Выбора у меня особо не было, да и перечитывать в третий раз «Короля Лир» я тоже не горел желанием, посему лениво передвигал свою фигурку по доске монополии. На носу Эдди всё ещё красовалась гематома и крохотный пластырь, что позволяло мне вглядываться в его лицо практически любовно. Трактуя это на собственный манер, Эдди смущённо улыбался, а я качал головой и думал о том, какой он тупоголовый идиот. Договориться в игре с Глускиным было так же муторно, как и в реальной жизни, только вот в монополии не было возможности «придушить хлороформом». Сперва он просто нервно улыбался и уповал на то, какой я молодец и умник, и как мне везёт. Спустя время скука прошла, и я с наслаждением тыкал его носом в совершенные ошибки, Эдди скрипел зубами от напряжения и злости, но исправно продолжал вести игру. С лёгкостью объёбывая его уже третий раз за день, я произнёс: — Можешь заплатить, чтобы выйти из тюрьмы и стать банкротом, хотя в любом случае рано или поздно это произойдёт. «В реальности, » — серьёзно добавил я спустя паузу. Глускин напряжённо молчал, и я громко фыркнул, после того, как попав на мою клетку, он в момент обанкротился, как я и предсказал. После игра полетела в воздух, а фигурки покатились по полу, я заулюлюкал, подсказывая ему, как ещё наказать картонку за его же провал, и, злобно стуча каблуками ботинок, Эдди хлопнул дверью так, что стены задрожали. Мой крошечный триумф продлился недолго, потому что на следующий день он притащил ненавистный мне «Эрудит» и мучал меня им до обеда, составляя идиотские километровые слова, значения которых я не знаю, и, надеюсь, никогда не узнаю. Я заявил, что эрудит — игра для гуманитариев и толка от неё никакого, он поспорил со мной и добавил, что это любимая игра его матушки. Аргумент, как вы понимаете, был железным, так что на этом с настольными играми было покончено. Оставался ещё покер, но в него играть я отказался, сказав, что не сомневаюсь в том, что врать он умеет виртуозно. Эдди продолжал посещать меня, а я всё искал его болевые точки, зная, что если не могу воздействовать на него физически, то обязан хотя бы морально. — Этот подвал не угнетает тебя? — однажды мне всё-таки удалось попасть в цель. Эдди перебирал кусочки пазла, согнувшись в три погибели над особенно крошечным для его роста столом и заметно напрягся, окинув меня непонимающим взглядом. — Что ты имеешь в виду, милая? — Тут, будто бы стены давят, согласись? Так и с ума сойти можно… — я почувствовал, что эта тема действительно волнует его, и попытался развить. — Атмосфера гнетущая такая, — продолжал я. — А я не хочу…. Я сложил несколько отобранных им кусочков в особенно однотонном фрагменте пазла, будто бы иллюстрирующем всё безумие, которое на нас вскоре обрушится, как я и предсказал. — Что не хочешь? — переспросил он с напуганным видом. — С ума. — проговорил я медленно, — Сойти. Эдди будто бы привидение увидел, хотя ничего экстраординарного я не говорил. В подвале действительно можно было навсегда расстаться с крышей. — И ты, я уверен, тоже не хочешь, — проговорил я быстро, приблизившись к нему. Эдди повёл плечом и что-то промычал. Кому угодно было понятно, что данное событие случилось с ним уже давно и основательно, но говорить об этом в слух я не собирался. — Ты же в курсе, что человек не может жить без солнечного света? — Я же принёс тебе витамины… — пытался он не очень резво. — И без душа. — перебил я, — Без душа особенно! Тебе нравиться когда от «милой» воняет? — я приблизился к нему ещё теснее, чтобы доказать свою правоту. — Но от тебя не воняет, — произнёс Глускин, неловко отодвигаясь от меня. — Врешь! — крикнул я. — Милая, ты такая фантазёрка! — идиотично улыбнулся он, поднявшись, и тогда я понял, что всё потеряно, — Чего только не напридумывала! — хохотнул Эдди, а я заметно сник. Нихрена не выходит. — Но, раз ты так хочешь принять ванну, то я просто не в силах тебе отказать, — сказал Эдди с видом святого, а я просто не поверил своему везению. — Завтра банный день, — весело сказал он перед уходом, и, кажется, попытался подмигнуть. Меня чуть не перекосило, но вскоре радость всё переполнила, я представил себе элементарную цепочку: ванная значит, что я поднимусь в дом, а там и до улицы недалеко, а тогда и побег. Так всё и будет, конечно, само собой разумеется. Примерно в таком радужном виде я и представлял себе процесс принятия ванны. Когда на следующий день Глускин спустился за мной, я уже был во всеоружии — то есть морально подготовлен к побегу. К счастью, завязывать глаза он мне не собирался, и в своём стандартном состоянии — с обездвиженными спереди руками, я наконец выбрался на свет божий. Оказавшись сверху, я понял, что называть это божьим светом было опрометчиво, потому что снаружи было темно, да и выпускать на улицу Глускин меня не собирался. Кроме нечастых плотных жалюзи, никаких факторов, ограничивающих дом от внешнего мира, я пока не обнаружил. Но, поднявшись на второй этаж, жадно впитывая каждую зацепку в обстановке дома Эдди, я понял, что ошибаюсь. Хотя все, что я пока видел, это гостиная и кухня на первом и коридор на втором этажах, как назло, в доме Эдди не было ни телефона, ни компьютера, нихуя… Да и вообще какие-либо намёки на цивилизацию, за исключением телевизора, сохранившегося, видимо, с девяностых годов, отсутствовали. Внезапно я подумал, что, конечно, он сознательно избавился от всего этого. И вот наконец свершилось то, чего так долго ждал уже не я один. Мне было позволено нормально помыться. — Я приготовлю тебе ванну с лепестками роз, милая, — пропорхал мимо меня Эдди в другую комнату, кажется, совсем не заботясь о моём возможном и ожидаемом побеге. — С восхитительной пеной! — сказал он, тут же очутившись перед моим лицом, и его рука на моей спине подтолкнула меня внутрь ванной комнаты. — Нет уж, — отрезал я, — Достаточно просто душа, и ты будешь снаружи. — К сожалению, снаружи я быть не могу… — сотворил прискорбное выражение лица Глускин, мучая нас обоих этим цирком, — …но я отвернусь и не буду подглядывать ни секунды, обещаю тебе, — протараторил он, жестом изображая описанное и, кажется, краснея. Я сам чуть не застеснялся, но потом злость пересилила это чувство. — Душ. Ты развязываешь мне руки и отворачиваешься, договорились, — настойчиво произнёс я, показывая, что полемика не планируется. К счастью, на этом мы действительно договорились, я нервничал, стараясь не думать о чертовом Глускине за занавеской, и раздражённо потребовал полотенце. — Одну минуту, я принесу чистые вещи, — вспомнил Эдди, просовывая полотенце мне. — Да, и только посмей притащить свои чертовы платья, — рявкнул я, психуя ещё сильнее. — Но… — Глускин, кажется, растерялся. — Принеси свою одежду, Эдди, — постарался поправить ситуацию я, высунув голову из-за занавески, и натянув максимально доверительный тон. Он просиял, и тут случилось такое, от чего я просто охренел: выйдя из ванной, гадёныш запер меня в ней с обратной стороны. Видимо, вся циркулирующая в мозгу кровь оказалась в его нижней части тела. Когда Глускин вернулся, я переоделся в его свежую одежду, в которой с лёгкостью мог бы утонуть, и попросил, чтобы он постирал мою, после чего он снова связал мне руки, но на этот раз за спиной, и заявил, что настало время «немного подстричь меня». Я возмутился и сказал, чтобы он не смел трогать мои чертовы волосы, но вид у Эдди стал слишком напряжённый, и, рывком усадив меня на табурет в центре комнаты, он снял свой дебильный фартук, отбрасывая его в сторону, и как бы случайно демонстрируя свисающую с пояса ножовку. Я отлично понял намёк и тут же занервничал. Он покрыл мои плечи чистым полотенцем и начал ковыряться где-то в шкафчиках, пока я в ужасе изучал своё измученное месяцем плена лицо. Это был первый раз, когда я так чётко встретился со своим отражением, в настоящем зеркале, а не в блестящих поверхностях, и я оторопел. Желтые синяки начинали сходить с рук, тогда как на шее только начинали чернеть в силу последней попытки узнать друг друга поближе. Глаза запали внутрь и покрылись коричневой тенью, а щетина уже несколько недель как превратилась в полноценную бороду, которой сам я не отрастил бы и вовек. В целом, вид был безумный, а смотреть на себя было до того непривычно, будто бы в зеркале напротив сидит совершенно незнакомый человек, и я хмурился, шумно вдыхая влажный горячий воздух. Представьте, каково было моё облегчение, когда я увидел помазок и бритву! Глускин беззаботно взболтал пену в миске, и, чуть ли не насвистывая, начал покрывать ею моё лицо. Оцепенев, я наблюдал за опасной бритвой в его руках, пока пальцы на моём затылке регулировали наклон головы, так что ему даже говорить ничего не нужно было. И я бы с удовольствием удивился тому, что это первое классическое бритьё в моей жизни, если бы не боялся, что любая неудобная мысль в голове моего цирюльника может ежесекундно пустить фонтан крови из моей глотки. — Ну вот, всё и готово! — когда Эдди любовно вытер моё лицо полотенцем, я судорожно выдохнул воздух. Конечно, я бы сам в жизни так чисто не смог бы побрить свою собственную рожу, но это того явно не стоило. Глускин отбросил полотенце в сторону, положил свои руки мне на плечи сзади, и в зеркале появилось пара черт уже знакомого ранее Вэйлона Парка, но всё ещё не того парня, которого я знал раньше. Я заметил, как на белой коже под челюстью и на висках зеленеют вены и покрутил головой, всматриваясь самому себе в глаза. Он будто был его братом, жутко похожим, но не тем же самым человеком. Но пока я был занят собственным внешним видом, от меня ускользнула совершенно другая не менее важная деталь, которая из состояния просто охуевания ввела меня в настоящий бессильный ужас. Деталь эта весьма бесстыжим образом всё это время была под носом и даже не фигурально, а очень даже буквально, потому что в моём положении сидя и с габаритным ростом Глускина она могла практически тыкаться мне в лицо всё это время, если бы я не был так занят страхом за свою жизнь. Руки Эдди всё ещё невесомо сжимали мои плечи, пока, видимо, уже порядком замученный эрекцией член чуть ли не тёрся между моих лопаток. Попытавшись не задохнуться воздухом в собственных легких и подавив приступ тошноты, я резко встал, к удивлению, не встретив никакого сопротивления. — Эм… Ты, наверное, хотел что-то еще мне показать. — я с надеждой глянул на него, и меня начало потряхивать, — Устроишь мне экскурсию по дому? — выпалил я первое пришедшее в голову. Он с радостью согласился. Конечно же. Нужно было давно это предложить. Эдди снова запер меня, удалившись на явно недостаточное для того чтобы избавиться от такого железобетонного недуга время, и после повёл меня по комнатам. Я мерил шагами каждый сантиметр в его доме, пытаясь выуживать необходимое из его бесконечной болтовни, но количество бесполезной информации было уж слишком высоко. Он без устали заливался тирадами о том, как приобрёл этот дом, как покупал мебель, обустраивал всё, что оставил, а что купил нового, что думает по поводу всего этого, и временами перескакивал на хвалебные оды его матушке, которая «всегда говорила, что главное — это уют» и «никогда не поставила бы такую вульгарщину у себя дома». Из полезного я определил, что мы находимся в лесу, и что дом он получил в наследство от дяди. В каком именно лесу, сколько километров от города, и как отсюда выбраться, Глускин, само собой, не распространялся. К моему разочарованию, решётки стояли на окнах везде, а телефоны и компьютеры отсутствовали, как и ранее. Единственной комнатой, которую мы не посетили, осталась мастерская Эдди. Он заявил, что там в ближайшем времени меня ждёт сюрприз, и я представил, что это, вероятно, и будет место моей кончины.

***

Шли дни, а ничего лучше, чем вырубить или хотя бы временно обезвредить Эдди и сигануть в окно мне в голову так и не приходило. Я всё ждал подходящего момента, а момент всё никак не наставал. Зато рутина в виде каждодневного Глускина так и не менялось.  — М-м-м, горелый кофе. — я приветствовал новый день, ещё не успев проснуться, прежде чем Эдди успел зайти ко мне в подвал, — То, что я люблю. Его так ошарашило на входе, что он замер на несколько удачных для побега секунд, но, спохватившись, запер дверь, и через мгновение темноты щадяще для привыкших к мраку глаз зажёг новую настольную лампу — очередной подарок, которым нет конца и края в моей темнице. В какой-то момент мне начало казаться, что все эти вещи скоро вытеснят меня из моей камеры, становящейся с каждым днём всё меньше и меньше, но это были не подходящие для утра мысли. А подходящими были… новые перспективы? Хотя перспектива в этом подземелье была метра на два, не больше, никаких тебе рельсов, которые никогда не сойдутся, но приходилось работать с тем, что есть. — Он тебе совсем не нравится, милая? — жалостливо произнёс Глускин с ударением на «совсем», — И, кстати, с добрым утром! Ну конечно. Не стоит забывать о манерах, так говорила мама — я уже считывал его насквозь. — Совсем, — впрочем, обстоятельства его характера сами строили эти самые перспективы, и это мне нравилось каждый день всё больше и больше. Эдди разочарованно поставил поднос рядом со мной и сел напротив, разглядывая меня. — Может быть, тебе выпустить меня, чтобы я приготовил как надо? — Эдди выглядел печальным, обескураженным, и ему явно нужна была моя помощь. — Утренний кофе, — я поднялся с постели, приближаясь к нему. Глускин сконфуженно отодвинулся, и я чуть не заржал.  — Для нас с тобой, — проговорил я. Как прекрасно показывала практика — Эдди сотрудничал, только если играть по его правилам. И его лицо моментально просияло. — Да, это неплохая идея, — согласился он, но отодвигаться дальше от меня не стал. «Разумеется, неплохая!» — чуть не сказал я вслух. Очень даже хорошая. — Устроим это на следующей неделе, — рассудил Глускин, улыбаясь своей улыбкой умалишённого, слишком уж близко ко мне. Я натянуто улыбнулся в ответ, и, когда понял, что смущаться дальше он не собирался, с ужасом отодвинулся подальше. На подносе красовались принесённые мне на завтрак блинчики с голубикой. Я закинул ягоду себе в рот и посмотрел на него, в смирении ожидая очередной занудной истории. — Я совсем забыл о том, что тебя сегодня ждёт сюрприз! — воскликнул вдруг он, так что я чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Ты отвлекла меня своим этим кофе, — хихикнул Глускин. Это мне совсем не понравилось. Все его планы и сюрпризы потенциально сходились на долгожданной и давно запланированной им свадьбе, а подобного мне хотелось даже еще меньше, чем сдохнуть в подвале. Хотя, учитывая развитие наших отношений, одно другого не исключало. В очередной обречённый на провал раз Эдди с переполненным счастьем лицом ожидал моей реакции на «потрясающие новости». Потупившись, я уставился в стену с кислой миной. Решив, что я не до конца въехал, какая радость выпала на мою судьбу, он решил подсказать мне. — Ну же, милая, это связано с лучшим событием в жизни любой женщины, — протянул он заговорщическим тоном, полагая, что это выведет меня на ответ. Я посмотрел на него как на дебила, но Глускин не сдавался. — Ну-у-у, свидетели, кольца, цветы… Что это? — Да свадьба это! Я понял, только заткнись ради всего святого, сил нет! — не выдержали мои нервы. — Ну конечно же! — облегчённо вздохнул он, — Только ты не угадала, что именно я… — Платье, твоё блядское, чёртово платье, о котором ты галдишь уже две недели! Ты его дошил, я понял ещё вечность назад! Боже! — у меня аж дыхание сбивалось, как он меня бесил. — Разумеется! Неужели ты не счастлива? Оно просто идеально, ты будешь в восторге, клянусь! — Да, в восторге, просто обоссусь когда увижу, давай уже показывай, задолбал. Куда ты его запрятал? — хотелось поскорее покончить с этим дерьмом. Как пластырь оторвать. — Оно в мастерской! — с самодовольным видом слабоумного провозгласил Глускин. В непонимании я молчал несколько секунд. — Так… — тут я резко притормозил. Кажется, фортуна действительно была сегодня на моей стороне. — …так, может быть, нам подняться вместе и взглянуть, как думаешь? — я тут же привстал, в волнении заглядывая ему в лицо. — Да, так я и хотел, собирайся скорее, — беззаботно сказал Эдди. Охренеть можно! Я наспех накинул на плечи рубашку и влез голыми ногами в кеды, не переставая поражаться тому, что выходы наверх теперь так удивительно доступны. — Слава богам, что оно наконец готово, я просто с ума щас сойду, как хочется взглянуть… — в запале умасливал его я. Бетонная дверь закрылась за нами, но тут Эдди спохватился, и всё-таки связал мне руки. Мы поднялись наверх, он торжественно распахнул передо мной дверь, и тут наконец я увидел то, о чём мечтает любая женщина…. Мужчина, ребёнок, гуманоид, кто угодно, оказавшийся в плену долбанутого и одержимого семейными ценностями похитителя по имени Эдди Глускин. За манекеном с готовым произведением свадебного искусства находилось единственное во всём доме окно, на которое Эдди не успел поставить решётки. — Ну как тебе? — в упоении прошептал он мне в затылок. — Потрясающе, — не соврал я, любуясь утренним лесным пейзажем. — Правда? — задохнулся от восторга Эдди, — Я знал, я знал… Вне всяких сомнений, удача содействовала мне потому что Глускин заявил, что примерка пока не планируется и с моих плеч свалился валун.

***

Спускаясь вниз, я забыл о том что последняя ступенька была на несколько сантиметров короче остальных, что, разумеется, могло дезориентировать любого человека, не ходящего по этой лестнице регулярно, а меня, жившего последний месяц в крошечном подвале, и подавно. Нога подвернулась, я начал терять равновесие, и в это мгновение Глускин выдал: «осторожно, Вэйлон», что, признаться, дезориентировало меня ещё больше, чем проклятая ступенька. Он схватил моё плечо, и я удержался на ногах. — Знаешь, тебе гораздо больше идёт, когда ты не притворяешься двинутым полудурком, — тут же среагировал я. — Знаешь, тебе гораздо больше идёт, когда ты не унижаешь меня каждую секунду своей жизни, — не растерялся Эдди, к моему удивлению. Будто бы кто-то вдарил грубым грязным сапогом по кукольному чайному сервизу, обосрав всё чаепитие. Кого-то больше никогда не пригласят играть вместе. Вот только это был не я. Он первый начал. Но возвращение к корням было не только метафорическое, потому что, не желая снова спускаться в подвал ни под каким видом, я решил подмазать Глускина разрешить мне просмотр телевизора здесь, наверху. В моей собственной квартире телек использовался только как дополнение к приставке, но тут для меня было важно не только потянуть время, но и получше присмотреться к потенциальным способам моего запланированного побега. После родительской перепалки, включающей традиционные в этом жанре мольбу и давления на жалость: «Ты не представляешь как там уныло, было бы так чудесно, если бы я мог посидеть тут хотя бы какое-то время» Не менее традиционные провокации: «Слушай, я так законсервируюсь скоро, ты хочешь, чтоб я там сдох?» И классические торги о времени просмотра телевизора: «— Сорок минут! — Два часа. — Час!» …Довольный сложившейся ситуацией, я сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик, и ждал свой прохладительный напиток. Странное дело, но Эдди оказался гораздо более компромиссной матерью, чем была моя собственная, когда я был маленьким. Глускин пообещал присоединиться ко мне, но прошёл почти час, и этого не происходило. Не могу сказать, что был огорчён данным событием, однако, пошарившись по комнате и не найдя ничего полезного, я заглянул к нему в кухню. «Я знаю, что вы делали… Я знаю, чертовы ублюдки….» Эдди бубнил под нос какую-то дичь, не переставая заниматься хозяйством, половины слов я и разобрать не мог, хотя он находился всего паре метрах от меня. Время от времени Глускин останавливался, залипая в пространство по минуте, потом резко отмирал и начинал копошиться, бесцельно перекладывая всяческое барахло с места на место. Из этого я сделал вывод, что Эдди находится в достаточно нестабильном состоянии. Вернее сказать, более нестабильном, чем обычно, потому что нестабильным он был всегда. Понять, как давно это началось, я мог с трудом, ведь до меня в этом подвале других невест не было. По этим событиям я определил, что крыша Эдди ехала уже до того окончательно, что он бесповоротно переставал воспринимать остатки окружавшей его реальности. На секунду мне стало жаль его, я догадался, что действительно тогда не ошибся на счет его отца. В следующий момент мне стало пронзительно жаль и самого себя, ведь основной частью его реальности и был именно я. Я вдруг подумал, что даже при удачном исходе событий уже никогда не смогу жить как прежде. Утешало только то, что шансы сбежать были как никогда весомые, включая дезориентацию Эдди и приобретённое мною знание о окне в мастерской. Вне всяких сомнений, я собирался ими воспользоваться. Таким образом, я успешно просидел у телевизора в гостиной почти полдня, пока Эдди в фрустрации шароебился по кухне, но, как только я самодовольно начал обдумывать шансы своего побега прямо сейчас, он успел перейти в совершенно иное состояние. «Ну что, твоя фотография уже во всех новостях?» — абсолютно издевательски изрёк Глускин, просовывая голову в дверной проём, и, моментально вернувшись в реальность, я посоветовал ему поскорее заткнуться нахрен. Чуть не задохнувшись от возмущения, я начал ещё более лихорадочно листать новости всех каналов в надежде увидеть свое лицо с надписью «без вести пропавший», но отведённое мне время уже давно подошло к концу, а трех главных слов, звучащих как «поиски Вэйлона Парка», я так и не услышал. Эдди попытался подбодрить меня предложением сыграть в монополию ещё раз, но я только саркастично фыркнул и почувствовал, что хочу поскорее снова очутиться в подвале.